Поймать чайлдфри

Добравшись до въезда в К…е после нескольких часов мучений в рейсовом автобусе, а затем в немногочисленных попутках, мы первым делом действительно увидели крепкого мужика на телеге, в которую была запряжена тощая клячонка – воистину, я думала, что в наше время «увижу» что-то подобное только в книгах Гоголя. Впрочем, веселиться нам было уже недосуг, мы ужасно устали и жалели, что не встретили мужика раньше, потому что с таким диким бездорожьем, пожалуй, лучше всего могла справиться только опытная, видавшая виды лошадь. Селянин ехал неторопливо, позволяя своей, по-видимому, ценимой питомице прощупывать копытами каждую кочку, и, кажется, уже дремал в надвинутой почти на подбородок панаме.

Догнать четырехколесную улитку оказалось несложно, и мужик молча нам кивнул – запрыгивайте, мол.

– Дяденька, подскажите, где тут Артиллерийская улица? Вы случайно не туда едете?

– Туда, милые, туда.

– А дом художника Пирата не знаете?

– Отчего ж не знать, знаю. Только художник там больше не живет.

Я едва не свалилась на землю. Мгновенный холодок пробежал вдоль позвоночника, вспомнились и его годы, и его болезни.

– Как не живет!? Что с ним?

У меня по спине потек холодный пот, но селянин, кажется, был абсолютно спокоен.

– Художник там больше не живет. Там живет молчаливый созерцатель, который иногда зарисовывает свои наблюдения…

Я шумно выдохнула и весело рассмеялась.

– Пират, это ты! Черт ты такой, зачем пугаешь?!

Под неказистой панамой обнаружилась брутальная лысина Пирата. Как оказалось, лошадь досталась ему от предыдущего хозяина дома, который на нее уже не надеялся и давно мечтал избавиться от старушки. Как пояснил Пират, на ее фоне он сам себе кажется моложе.

Впрочем, это объяснение попахивало кокетством: художник в свои 60 с хвостиком был весьма моложав и по-прежнему привлекателен для женщин, даже тех, что юнее его ровно вдвое – это я поняла по многозначительному взгляду Анжелы. В своей избе он сбросил нелепую мужицкую скорлупу и предстал перед нами во всей своей оскорбительной для простаков стати. Почти двухметровый, с окладистой бородой и лысым черепом, сильным телом и умными глазами.

– Давай сначала о деле, но только быстро, чтобы в две минуты уложиться. А потом два дня будем говорить душами, – пробасил он, наливая нам с Анжелой пахучий чай.

Позже выяснилось, что травы для чая он сам рвет в близлежащем лесу. Пират вообще пользовался всеми дарами окружающей природы: растил картошку в своем маленьком огородике, ловил рыбу в пруду, собирал грибы, коренья и цветы. Он осуществил свою мечту и пришел к подлинной жизни, полной любви и гармонии, труда и покоя. С самого утра он работал, не покладая рук, а за свои картины брался вечерами, когда душа, наполненная сладостными впечатлениями, – такая бестрепетная, такая улыбчивая, – требовала их материального воплощения. Пират был счастлив.

– А я тебе написала о своем деле в письме. Не хочешь ли попробовать себя в роли иллюстратора? – спросила я.

– И не мыслю о том, Лизавета, сразу, как прочел твое письмо, решил отказаться. Но позвал я тебя сюда все-таки не напрасно: у меня есть идея получше. Ты с моим сыном Алексеем не знакома, а он, между тем, художник ничуть не хуже, даже лучше в некоторых чертах. Вот он и возьмется. Я уже с ним говорил, он согласился без обиняков. Скоро приедет, сама его увидишь и все обсудишь.

Пират достал откуда-то из-за печки альбом с эскизами своего сына, и мы с Анжелой начали листать. В этих работах было много подражания отцу, но все же Пират был прав – чувствовалось мощное дарование, которому просто требовалось время, чтобы окончательно развиться.

Алексей приехал из Екатеринбурга вечером того же дня – не ради меня, а просто потому что частенько гостил у отца в выходные. Он был практически его точной копией – разве что борода не седая. В екатеринбургских творческих кругах Алексея Пирата знали как прекрасного графика, он преподавал рисунок студентам-архитекторам и частенько участвовал в выставках. Он оказался обаятельным и сговорчивым человеком, к общему решению мы пришли практически мгновенно, а потом, как и предрекал Пират-отец, начались разговоры по душам.

– Ты, Лизавета, значит дочурку ждешь? – спрашивал пожилой художник, вороша толстой палкой горящие ветки.

Погода стояла такая, что в избе находиться было невозможно – душа рвалась наружу. Мы забились в беседку, которую Пират устроил в своем огородике и разожгли очажок, выложенный закаленными камнями. Уже давно опустились сумерки, и наши восторженные, возбужденные от обилия свежего воздуха лица выхватывал из темноты только этот трепещущий огонек.

– Эх, Пират, не знаю пока, дочку или второго пацана. И так и сяк буду счастлива!

Выяснилось, что Анжела никогда не видела настоящих коров, и Алексей вызвался показать ей возвращающееся домой стадо. Скоро пастухи погонят его по соседней улице.

Они ушли, и Пират, воспользовавшись одиночеством, молча обнял меня за плечи.

– Рад за тебя, девочка. А счастливый отец-то есть у малыша?

– Отец, в принципе, есть, но не счастливый. Номинальный.

– Так я и думал, бедная, потерянная моя красавица.

Пират – душа-человек, ему можно о многом рассказать, не таясь, но то, что касается моей беременности, пусть остается постыдной тайной.

Несколько минут прошли в молчании, Пират задумчиво поглаживал меня по волосам.

– Эх, черт, хорошо, что мы одни, – наконец, изрек он. – Помнишь, в Питере не было у нас таких минут.

В этой фразе мне почудился интимный подтекст, и я попыталась отсесть, но Пират, как будто не заметив этого движения, еще крепче прижал меня к себе сильной рукой. Это было уже нескромно, но я смолчала.

– Пират, ты по мне скучал? – осторожно спросила я.

Пират был вдовцом, и вдовцом с большим стажем – его жена умерла, когда Алексею едва исполнилось 6 лет. Мое горе после потери Игоря было ему хорошо понятно, и, вероятно, это обстоятельство благоприятно повлияло на наши отношения – общая тоска сделала их сначала добрыми, а потом и сердечными.

Пока он жил в Питере, мы часто виделись на всевозможных творческих тусовках, но, как и полагается друзьям, предпочитали им встречи в более узком кругу. Наш круг состоял из пяти человек: двух писателей, безумной журналистки Сони, художника и архитектора. Я была здесь самой молодой и поначалу самой неуспешной. Потом мои книги начали лучше продаваться, и времени стало гораздо меньше – я практически «выпала» из круга, но сохранила с ним хорошие отношения. Пират же, в конце концов, со всеми, кроме меня, перессорился, и уехал отшельничать в К…е. Так или иначе, а он был прав насчет «редких минут»: мы действительно, кажется, всего пару раз встречались с ним наедине, вне круга, и, хотя и были друг другу приятны, чувствовали некоторое отчуждение, связанное с разницей в возрасте и опыте. Иногда мне даже казалось, что он меня избегает.

Неловкость стерлась после его переезда в глушь: при письменном общении разница между нами как будто пропала совсем. Переписывались мы редко, в лучшем случае я отправляла письма раз в три месяца, еще реже – получала, но тем сладостней был процесс переписки. Теперь, когда я вновь сидела рядом с живым Пиратом, сердце мое радостно екало, а голова предостерегала: «Будь внимательней, здесь что-то не так». Слишком впечатлительный ум художника, теперь я это ясно видела, построил из моих мелко исписанный листочков излишне романтическую конструкцию.

– А вот и мы! – раздался из темноты счастливый голос Анжелы, и Пират снял руку с моей талии.

Подруга была донельзя возбуждена и грязна с ног до головы. Алексей со смехом рассказал, как городская девочка испугалась, увидев коров, и попыталась бежать, но в темноте свернула не туда и упала прямо в лужу, не успевшую высохнуть после вчерашнего дождя. Особую пикантность этой истории придал тот факт, что Анжела, несмотря на мои убедительные просьбы, взяла с собой в деревню только привычные ей туфли на шпильках и короткие платьица. В общем, свалилась она презабавно.

Благо, что у Пирата в глубине огородика стояла и маленькая покосившаяся банька, в которой нашлись горячая и холодная вода. Мы с Анжелой закрылись вдвоем и с удовольствием смыли с себя всю усталость этого дня.

Глава 11.

– Ванька, ты как?

– О, мам, отлично! Мы с Татьяной Николаевной каждый день то в кино, то в театр ходим. Очень интересно!

Сына я на время отъезда оставила на попечение Татьяны Николаевны, олеговой мамы. Та была безмерно рада и мое признание, что мы с Олегом поссорились и, возможно, навсегда, пропустила мимо ушей – Ванька в любом случае оставался ее любимым мальчишечкой. «Можете хоть поубивать друг друга, а сына от меня не отлучай», – строго поучала меня старая женщина.

– Ванька, мне тоже очень интересно! Я тут живу, как у Христа за пазухой. Даже возвращаться не хочется. Тишина, покой, красота!

– Так и не торопись, мама. Отдохни, как следует!

Мы жили у Пирата уже вторую неделю, пора было и честь знать, но уезжать, в самом деле, не хотелось. Причем главным виновником задержки была Анжела, которой жизнь в деревне так полюбилась, что она уже пару раз просила Пирата оставить ее при себе навсегда, но тот только лукаво улыбался.

Алексей зачастил к отцу, и вскоре я стала к нему относиться как к доброму другу. Он явно ухаживал за Анжелой, а та ему явно благоволила.

– Сегодня мы с Алексеем пойдем на выставку в музей ИЗО, там выставляются работы екатеринбургских художников, в том числе и его. Он будет выступать на презентации, – хвасталась Анжела, примеряя перед зеркалом сережки.

– А можно и мне с вами? Очень любопытно!

– Ээээ… нет.

Я даже опешила.

– Почему?

Она повернулась ко мне с недовольным видом.

– Ааааа. Поняла, – протянула я.

Подруга устраивает личную жизнь, значит пора посторониться, это ясно. Но оставаться с Пиратом наедине мне было страшновато: после первого вечера в беседке между нами чувствовалось необъяснимое напряжение, которое не находило выхода при свидетелях.

Когда подпрыгивающая на ухабах машина Алексея скрылась за углом, Пират взял меня под руку и без слов повел к выходу из деревни.

– Куда мы идем? – спросила я.

– В лучшее место на Земле, – таков был ответ.

Мы пришли на берег пруда, в котором Пират ловил свою рыбешку, и остановились в двух шагах от воды. Я заворожено смотрела на ее рябую поверхность, обратившуюся под прямыми солнечными лучами в жидкое золото. Его блеск многократно отражался в сочной зелени, и казалось, что само пространство вокруг соткано из светящихся нитей. На берегу стояли огромные толстоствольные деревья, такие старые, что они уже не могли удержать свои тяжелые ветви, и те росли вниз, утыкались в землю, ломались и гнулись от собственной настойчивости.

– Поразительная жажда жизни, – кивнула я на одно из таких деревьев. Оно росло у самой воды, согнувшись, как немощный старик, но весь его горделивый вид, казалось, говорил: «Ты умрешь, а я еще поживу».

Пират внимательно на меня посмотрел.

– Знаешь, Лизавета, и я так подумал, когда в первый раз сюда забрел. Здесь все так и кричит – «Жить! Жить!». Это не ветки, а руки, которые отводят от виска уже приставленный к нему пистолет.

Он раздвинул клонящиеся к земле ветви, и под ними обнаружился уютный зеленый схрон. Я прошла вперед и обхватила руками ствол, а Пират снова опустил ветки, и мы вмиг оказались оторванными от целого мира и скрытыми от его любопытных глаз.

– Всего только три летних месяца здесь так красиво, а с осени, когда опадают все листья, я сюда и не хожу – так потеряно, так сиротливо выглядит этот берег, – говорил Пират, поглаживая меня по плечу. – Боюсь за свое сердце – не выдержит, лопнет от жалости.

– Это только в России возможно, – отозвалась я. – Чтобы абсолютная роскошь обращалась в абсолютную нищету.

– Это ты хорошо сказала, надо запомнить.

Мы сели на траву и прислонились спинами к широкому стволу. Если бы кому-то вздумалось пройти по берегу в трех шагах от деревянного исполина, то прижавшиеся друг к другу художник и писательница так и остались бы незамеченными.

Лучше этого места действительно быть не могло, и я хорошо понимала, как должно трепетать сердце художника при виде такой совершенной работы творца. На покатом берегу пруда со сверкающей голубыми искрами водой, под согнувшимися от собственной тяжести ветвями деревьев, на мягком ковре из сочной зеленой травы сидели два неравнодушных к красоте человека – я и Пират. И именно здесь он властно привлек меня к себе и крепко, долго и страстно поцеловал.

Глава 12.

– Лиза, Лиза, я видела его! Он – здесь! – Анжела ворвалась в избу Пирата, как вихрь.

– Кто здесь? Франкенштейн?

– Да нет! Олег здесь, в Екатеринбурге! Я его видела, он офис открыл прямо рядом с музеем! Я к нему бросилась и… избила.

Я с сомнением посмотрела на ее тоненькие ручки.

– Так уж и избила?

– Ну… пощечину дала!

– Вот ты даешь! А он что?

– Смеялся…

Ну, еще бы.

– Лиза, он был невменяем! – возбужденно шептала Анжела. – Я бросилась на него с кулаками, кричала, что он подлец, что я его любила – именно любила, а сейчас уже ненавижу.

– Так, а дальше?

– А он улыбается мне в глаза и говорит: «Ну, раз теперь не любишь, значит твои страдания в прошлом?» И руку Алексею протягивает, чтобы познакомиться.

Боже мой, она все это устроила прямо при Алексее? Надеюсь, они к тому времени хотя бы покинули выставку, и его коллег поблизости не было.

– Это конец? Вся история? – решила уточнить я.

Видимо, Олег из Берлина сразу же полетел в Екатеринбург, Варвара Павловна предупреждала, что у него там есть коммерческие интересы.

– Нет, нет, я же говорю – он невменяем! Стал про тебя расспрашивать, и когда я рассказала, где ты находишься, прямо взбесился!

– Ты и адрес назвала? – холодно поинтересовалась я.

Странно, почему он так разозлился, узнав, что я поблизости? Может быть, подумал, что я его преследую? А, может быть, Анжела преувеличивает? С нее станется.

– Я и не думала ничего говорить, но ты же знаешь Олега: если он захочет, то душу из человека вытянет, не то что адрес.

Это точно.

– И чем все закончилось?

– Он просто убежал от меня, даже не попрощавшись! В ярости!

– Убежал?

– Ушел быстрыми шагами.

– И… все?

– Все.

Анжела, видимо, и сама осознала, что в ее пересказе история выглядит довольно нелепо, но добавить по существу ничего не могла. Я быстро от нее отступилась – скорей всего трагический оттенок этой встрече придала ее собственная впечатлительность, мнительность брошенной женщины или что-то вроде того.

Алексей вошел в избу чуть позже и был мрачнее тучи. Я не стала задавать вопросов, хорошо понимая, что его расстройство, в отличие от анжелиного, вполне предметно и обосновано. Встретить бывшего любовника своей подруги всегда не слишком приятно, но впечатление усиливается стократно, если женщина ведет себя так, что становится ясно – она до сих пор к нему неравнодушна.

Вскоре за окном стемнело и немного успокоенная, отпоенная чаем пара, сознавая, что пора объясниться, отправилась на прогулку. Мы с Пиратом вновь остались вдвоем. Я сидела напротив него, бессловесная и растерянная. Чего мне еще от него ждать? Что будет дальше?

Сцена под деревом получилась скомканной и закончилась очень неловко. Поцелуи следовали один за другим, и я с ужасом осознавала, что постепенно теряю контроль над телом и головой. Пират был носителем какой-то безудержной медвежьей силы, и его мощные руки, так не похожие на руки художника, подавив всякое сопротивление, уже уложили меня на траву… Но тут я перестала скромничать.

– Прекрати! Я… я не хочу.

Пирата как будто отбросила от меня потусторонняя сила – та же, что в долю секунды заставляет отдернуть руку, случайно прислонившуюся к горячему. Его лицо было искажено в каком-то пароксизме страсти, оно показалось мне тогда ужасно некрасивым и старым. Он часто дышал, а его руки дрожали – для того, чтобы прийти в себе и подняться с земли ему потребовалось несколько минут, которые я провела в испуганном молчании, сжавшись в комок.

Было в этом эпизоде что-то отвратительное по самому своему факту, хотя происхождение этого чувства я бы сформулировать не смогла. Я ношу под сердцем чужого ребенка, и он, Пират, это знает. Знает, и, тем не менее, целовал меня. И, тем не менее, мечтал, по всей видимости, о еще большей, окончательной близости… Может быть, я покажусь слишком старомодной, но свое тело с тех пор, как в нем поселилась новая жизнь, я считала неприкосновенным.

Теперь Пират сидел напротив меня – спокойный и уверенный, такой, каким я его привыкла видеть, – а мои чувства к нему уже напоминали ненависть. И как ему удается после всего произошедшего сохранять лицо?

– Хочешь, начну твой портрет? – спросил он, и я с готовностью кивнула, чтобы хоть как-то побороть неловкость.

Он установил складной мольберт и, взяв карандаш, начал уверенными и широкими движениями наносить на бумагу эскиз.

– Давно хотел, – признался он. – Если не тебе в подарок, то уж для себя бы точно нарисовал.

– И повесил бы над дверью, вместо подковы? – усмехнулась я.

Он пропустил колкость мимо ушей и попросил свою модель принять удобную позу – я была напряжена, как струна. Или как маленький зверек, готовый в любой момент развить спринтерскую скорость, спасаясь от зубастого хищника.

– Любовь обладает только двумя свойствами – полнотой и длительностью, все остальное к ней не относится, – проговорил Пират тихо, как бы между делом. – Ты знаешь, что я очень долго, почти всю жизнь любил только одну женщину – мать Алеши. Она умерла так давно, что ты и не могла ее знать, ты еще пешком под стол ходила. Я ни разу до нынешнего дня не предал и даже не пожелал предать память о ней, больше 20 лет у меня продолжался роман с фотографией на могильном камне. Фотография не старится, не грубеет душой, она создает впечатление, что чувства, которые были между нами, остаются неизменными, что время нам нипочем. Но это миф, конечно.

– А что, если бы она по-прежнему была с тобой? – задумчиво пробормотала я. – Наверное, жизнь значительно бы отличалась от мечты.

– Какая ты хорошая девочка, все понимаешь, – улыбнулся Пират. – Я ходил на ее могилу каждую неделю, иногда и чаще – до тех пор, пока в один прекрасный момент, сидя на кладбище и глядя в глаза ее фотографии, не понял, что не помню, как ее зовут.

Я в испуге прижала руки к губам.

– Нет-нет, я, конечно, быстро вспомнил, мне для этого не пришлось искать свидетельство о браке, – усмехнулся художник, продолжая рисовать. – Но разве сама эта ситуация возможна при реальной любви?

– Пират…

– Подожди, девочка, я не закончил, – он вздохнул. – Не отходя от могилы, я стал лихорадочно перебирать в памяти все, что с ней связано, и, чем дальше, тем больше я убеждался, что ничего не помню наверняка. Большинство «воспоминаний» подкладывала мне услужливая фантазия, которая уже давно поглотила живую женщину и поставила на ее место образ. Я любил плод моей фантазии, а не ее.

– Нет ничего страшнее крушения иллюзий…

– Ничего не говори, моя малышка. Ты все правильно понимаешь, но не говори ненужных, тяжеловесных слов, просто послушай, – умоляюще посмотрел он на меня. – После того, как я это понял, у меня в душе произошел страшный переворот, я заливал черной краской свои работы, бил посуду, рвал на себе волосы, кричал, что вся моя жизнь была картиной, которую я нарисовал в своем мозгу. Это было мучительно. Я хотел убить себя…

– Но хорошенько подумал и решил начать новую жизнь, подальше от своих иллюзий…

– Верно! Отчасти поэтому я и уехал сюда. Здесь ничего не напоминало мне о прошлом. Здесь я строю новую жизнь.

– И заодно новую реальность, – вздохнула я. – Рисуешь в своем мозгу новую картину.

Он внимательно на меня посмотрел и, подумав, кивнул.

– Конечно. Да. Да и кто не рисует? Но в одной детали этой картины я уверен. Эта деталь – не фантазия.

– Какая же? – я напряглась, предчувствуя новый надрыв.

Вместо ответа Пират повернул ко мне мольберт, и я ахнула от удивления и… разочарования. Это был всего лишь карандашный набросок, но невероятно, поразительно талантливый – на меня смотрела живая душа, готовая сорваться с листа и вселиться в пустое тело. Но я не увидела на получившемся портрете себя. То есть, без сомнения, лицо было мое – то, каким я его привыкла видеть в зеркале, – но по каким-то несомненным чертам, которыми это лицо наделил художник, я распознала перед собой женщину гораздо более чувственную и благородную, чем натурщица. Пират снова себе врал.

– Так в чем же? В чем же ты уверен? – уже со злобой спросила я.

– Я уверен в тебе. Я в тебя влюблен.

О, боже мой!

– Не в меня, Пират, не в меня! Посмотри на свой портрет и сравни его со мной. Две разные женщины!

Он подошел ко мне вплотную и посмотрел сверху вниз.

– Девочка, ты многого о себе не знаешь, – он улыбнулся. – Поверь, я нарисовал твой портрет.

Пират опустился на колени и положил свою несчастную, измученную голову мне на колени. Я сжала кулаки и выпрямилась от ужаса. Боже мой, как хочется исчезнуть!

– Лиза, девочка моя, не уезжай, – прошептал Пират. – Оставайся здесь, со мной. Будь моей возлюбленной. Твоих детей я приму, как своих, а от тебя не буду требовать даже взаимности. Просто будь здесь, не покидай меня…

Его последние слова потонули в ужасном грохоте и ругани. Дверь в избу не открылась, а почти упала внутрь, едва не слетев с петель, и в комнату не вбежал, а влетел взбешенный, растрепанный, красный от чувств Олег.

– Отойди от нее, старик! Отойди, иначе я за себя не ручаюсь!

Он перемещался так быстро, что я не успевала следить за ним взглядом. В мгновение ока Олег оказался в шаге от согнувшегося в неудобной позе Пирата и занес над ним кулак. Еще секунда, и на голову старого художника обрушится страшный удар, который, пожалуй, расколет ему череп. Я вскрикнула и в ужасе зажмурилась, ожидая убийства.

– Нет, нет. Не бей меня, – Пират поднял раскрытые ладони и закрыл ими лицо.

Олег с усилием размахнулся и… уронил руку, как плеть.

– Не буду, старик. Но отойди от нее, прошу тебя.

Пират молча встал с колен и сделал несколько шагов в сторону.

Не до конца растеряв свой гнев, Олег продолжал фурией носиться по избе, выкрикивая бессвязные приказания и беспощадно матерясь.

– Это твое? – он дернул висящий на крючке летний плащ и «с мясом» оторвал от него петельку. – Надень, уже вечер, на улице прохладно. Что сидишь? Собирайся! Мы уезжаем.

Я встала и молча начала собирать свои вещи.

Глава 13.

– Олег, остановись, пожалуйста, меня тошнит.

Мы ехали по ночному разбитому шоссе, окруженные темнотой и нескончаемым уральским лесом.

Я выскочила из машины и сложилась пополам на обочине дороги, Олег с состраданием гладил меня по спине и придерживал мои волосы. Его забота была приятна, но, придя в себя, я сразу же прервала ласки.

– Олег, скажи, зачем ты все это устроил? Примчался в незнакомый дом, угрожал незнакомому человеку, размахивал кулаками…

– А ты что устроила? – взвился он. – В твоем положении нужно дома сидеть, а не ездить через половину России в гости к половозрелым самцам.

Я вспыхнула.

– Да ты не так все понял! Я по делу ездила, мне нужен иллюстратор!

– Я зря смалодушничал, нужно было этому иллюстратору хорошенько проиллюстрировать морду. Ты думаешь, я не понял, чего он от тебя хотел? Наивная… Он хоть и старик, но еще способен… кхм… к физическому контакту.

Я размахнулась и отвесила ему звонкую пощечину, а затем, не спрашивая разрешения, села обратно в машину. Через минуту мы продолжили путь.

– Лиза, извини, я, наверное, грубо выразился, – осторожно начал Олег. –Видимо, для тебя этот художник что-то значит…

– Он мой друг, – отрезала я, не желая продолжать. – Скажи, куда мы едем?

– Закину тебя в аэропорт и лично прослежу, чтобы ты села на самолет до Питера.

– Вот так новость! А Анжела?

– Анжела меня вообще не интересует, честно говоря. Как я понял, она пока не планирует возвращаться, поскольку у нее новый роман. Но если ей понадобится моя помощь, то в ближайшие несколько недель она может на меня рассчитывать. Я пока никуда не уезжаю, у меня здесь еще не кончены дела.

Я придвинулась к Олегу и провела рукой по его щеке, на которой еще розовел след от моей руки. Мне вдруг стало его ужасно жаль.

– Больно? – заботливо спросила я.

– Где? – не понял он. – Аааа, ты про так называемую пощечину? Лиза, не смеши, комар больнее кусает.

Я откинулась в кресле и закрыла глаза. Я хорошо знала Олега и была уверена, что сейчас за маской спокойствия и равнодушия клокочут бешеные страсти. Надо объясниться, но слов у меня почти не осталось – только жалобная интонация.