Калмкорп. Очаг №9
- -
- 100%
- +
– Это что еще такое?
Тяжелый черный ботинок пнул пустой ящик так, что он врезался в бок.
– Осторожнее!
Надо мной нависал охранник с брезгливой гримасой на лице.
Я вскочила и попыталась поправить одежду, пока он осматривал меня.
– Это, по-твоему, нормально? Как ты выглядишь?
– Как?
– Тупая? Что с прической? Почему такая лохматая? Ты же девушка, как не стыдно!
– Я просто носила…
– Фу! Еще и футболка грязная. Ужас какой-то. Тебе самой не противно людям показываться?
Я пыталась не заплакать, но получалось плохо, казалось, вот-вот слезы польются. И я увидела маму. Она неспешно шла с корзинкой вдоль рядов и выбирала овощи.
– Мам! Мама!
Охранник открыл рот, чтобы поругать меня за прерванный разговор, но тут заметил на ней светло-бежевый халат с большой вышивкой кальмара, которую делали, видимо, только для работников лаборатории. Не знаю на каких этажах живут охранники, но точно ниже нас. Потому что он тихо прошипел мне, что будет за мной следить, и быстро ушел вглубь магазина.
Я так расстроилась и напугалась, что бросилась к маме, раскинув руки.
– Мам…
Она сделала пару шагов ко мне, тоже начала поднимать руки, но вдруг отшатнулась. Ее лицо за пару секунд побелело.
– Это что?
Она ткнула пальцем рядом с моей ключицей.
– Что? Где?
Я вспомнила.
– Это, мам, так получилось, что…
– Понятно. Чего-то такого я от тебя и ожидала.
На секунду мне показалось, что я перестала чувствовать свое сердце. Внутри все похолодело, и я даже не стала кричать или плакать, чтобы доказать, что она неправа. Просто смотрела, как она заканчивает покупки и направляется к выходу.
Она сейчас на работу, а мне уже можно идти домой. Буду сидеть там одна.
– Ладно, Лев, пока. Надеюсь, успею до ужина все постирать и причесаться.
– Сама? Ой, все время забываю, что ты тут недавно. В общем, одежду надо отнести в прачечную, а себя еще раз в парикмахерскую. Зачем делать самой то, что лучше тебя могут сделать другие люди?
Лев явно говорил с сарказмом, скорее всего, это тоже из брошюр по поведению. Это все, конечно, странно, но, в общем-то, кажется логичным. Может быть, мама права? И это со мной что-то не так? Я же действительно единственная так вляпалась и умудрилась попасть не на свое место. Или это мое место, и я просто урод в семье? Может быть, тут все всё понимают про генетику и только я нет? Тут же биологи, лаборатории…
Дома я залезла в душ, потом попила чай, нашла в брошюре где находится прачечная, которую не отметили огромной вывеской. Тут еще без вывесок, а только с табличками, есть медпункт, пекарня, спортзал с бассейном, какой-то бар для взрослых, библиотека и небольшой кинотеатр. Ни одного шанса придумать повод, чтобы выбраться.
Поменяв одну форму на другую такую же, я спустилась вниз. Прачечная нашлась не сразу, даже с картой. Улыбчивый мужчина сказал, что смогу ее забрать завтра после школы, и тоже не спросил денег.
Я уже расслабилась и фантазировала о том, что дадут на ужин, когда снова налетела на того самого охранника.
– Это что? Почему не по уставу?
Он дернул меня за волосы, но в этот раз я была готова ругаться, а не рыдать.
– Волосы. У меня нет устава, я невоеннообязанная.
– Тут нельзя так ходить.
– Вот я иду и стены не упали. Подождете пару минут, пока я до парикмахерской дойду.
– Ты рот бы прикрыла. Это сейчас ты с пятого этажа, а через пару лет, – он толкнул меня в плечо тыльной стороной ладони, – Будешь унитазы мыть. А я все еще буду с четвертого.
– Слушайте, не знаю что там у вас за фантазии в голове про унитазы, но как, по-вашему, я сделаю прическу, если не дойду до парикмахерской, а?
– Это твои проблемы.
Он фыркнул и ушел к светящемуся красным от заката кальмару в центре площади. Наверное, других детей пугать и самоутверждаться за их счет.
Я быстро юркнула в салон красоты и бросилась к Наде.
– Срочно верните мне прическу, как было, а то меня посадят в вашу местную тюрьму за плохой внешний вид.
– Милая, не нервничай. От этого появляются морщины и волосы секутся. Давай я тебе сначала сделаю маску. Ты пользуешься тем, что я тебе дала? Не ври! Кожа шелушится на лбу.
Надя мазала мое лицо толстым слоем какого-то геля или крема, выпрямляла мои волосы и собирала их в косы, успевая при этом болтать.
– Ты сама больше голову постарайся не мыть, чтобы не ходить через всю площадь растрепой. Захотела в душ, надела шапочку. Оп! И прическа сохранена, и ты помылась. А захотела волосы помыть – лучше ко мне иди, я и помою правильно, и уложу, как положено. Вот, посмотри какая красавица, хоть завтра замуж. Давай я тебя накрашу немного? Мама не поругает?
– Мама будет рада.
Столько раз она мне предлагала начать пользоваться косметикой, но это так скучно, да еще и ощущение, что лицо грязное, когда обмазано всеми этими жирными красителями.
Но сегодня стоило хоть как-то порадовать ее. Одно дело, когда она ругается, а совсем другое, когда она будто и не удивлена тому, что я облажалась. Вообще-то, когда я протестую, я хочу совсем другого отношения, как к нормальному взрослому человеку, который осознает, что он делает и зачем. Но тут у меня фантазии объяснить логику произошедшего не хватает. А признавать, что я дура – я не хочу.
Надя поводила кисточками по моим векам, ресницам и губам, прежде чем разрешила смотреть в зеркало.
– Мне нравится, – соврала я. По-моему, ничего не изменилось, все было бежево-коричневых цветов, почти незаметных, – Идешь в ресторан?
– Пожалуйста, обращайтесь.
– Ой, спасибо, да, извини.
– Я не обижаюсь, шучу. В ресторан пока не иду, мы ходим в последнюю очередь. Все хотят привести себя в порядок перед ужином.
Уже рядом с кафе я поняла, о чем говорила Надя. На улице стемнело, а внутри, за стеклом, официанты зажигали свечи на столах, поправляли свежие скатерти, расставляли живые цветы (где только нашли серые и бежевые?). Музыка медленная и приятная, от которой воздух становится плотным и тягучим. А внутри и на входе ухоженные женщины и мужчины, пахнущие дорогими духами, что-то обсуждающие и смеющиеся.
– Как это получилось? – начал отец, пока я еще садилась.
– Какая разница, Георгий. Что случилось, то случилось. Пусть лучше расскажет, как она собирается это исправлять.
– У тебя есть какой-то план?
– Вообще-то, я надеялась, что вы поговорите с кем-то, чтобы… Ведь у всех остальных дети учатся там, где родители… И тут, вроде, есть способы, но вы же можете…
– Нет. Нет, нет, нет.
Отец так удивленно смотрел на меня, будто я съела живую лягушку на его глазах.
– Ты должна научиться отвечать за свои поступки!
– Это вы меня сюда притащили! Я не хотела! И моя жизнь разрушится из-за вас, а вам плевать. Ведете себя так, как будто вы ни при чем.
Мама наклонилась ко мне и зашипела.
– Тут лучшие возможности. Лучшие. Ты просто кусаешь руку, которая тебя кормит. И говори тише, ты и так нас достаточно позоришь вот этим.
Она снова ткнула меня в значок с единицей.
– Выбери, что будешь есть. И давайте поговорим о чем-то приятном.
Мы взяли меню. Один плотный бежевый лист с водяными знаками в виде уже надоевшего мне до безумства кальмара. Три салата на выбор, три горячих блюда, три десерта и три напитка. Морепродукты, руккола, ростки сои, козий сыр, лосось, свежие овощи, трюфели, каре ягнёнка, утиные ножки, пирожные, щербет, крем-брюле, чай, кофе, целебные соки из фруктов, овощей и кореньев. Родители были в восторге и обсуждали выбор, будто едят впервые в жизни, а меню на десять страниц.
Я просто попросила то же, что и им.
Мы ели. Я молчала, ведь велено было говорить только о хорошем. Родители обсуждали новых коллег, какие они все умные, великолепные, потрясающие люди и специалисты. Обсуждали дом, качество матрасов, чистоту подъездов, отсутствие «визуального шума» и тишину.
– Тут есть все! Абсолютно все! Даже представить сложно…
– Не все, – не выдержала я, – Тут нет музеев.
– Вообще-то, есть, – отец закинул креветку в рот, но продолжал говорить, – Где-то в вашей школе есть музей истории Калмкорп, стоит сходить на перемене.
– Я про искусство!
– Искусство? Картинки? А зачем?
– Зачем нужно искусство? Ты серьезно?
– Ну да. Это просто… Какие-то люди из прошлого, которых нарисовали другие люди из прошлого. Лошадки, зайчики, цветочки. Это миленько, но зачем? В глобальном смысле. Это нельзя одеть, съесть, это не движет вперед науку, медицину, космические программы.
Вилки вокруг вдруг стали в разы громче и более раздражающе царапать фарфор.
– Если ты не понимаешь, тогда я не хочу с тобой разговаривать.
– Да пожалуйста, сиди и злись сколько хочешь, пока другие люди веселятся и наслаждаются едой. Это твой выбор – отравлять себе жизнь. А наш вечер ты не отравишь. Правда, Татусечка?
Мама утвердительно кивнула и снова завела разговор о дизайне подъездов и приборах в лаборатории.
Я убедилась, что после ужина они снова уйдут на работу и двинулась к памятнику. Я отражалась в темной поверхности и, каждый раз, когда я двигалась, казалось, что это железный кальмар шевелит ногами и водит толстым металлическим брюхом.
Чтобы успокоиться, я стала ходить кругами и пристально смотреть на свое отражение. Через несколько минут я успокоилась, привыкла к своему движению и даже стала рассматривать других людей, отражающихся в ногах и теле статуи.
Неужели тут даже расположение помещений так продумано, что даже в «час пик» люди на улице не сталкиваются, а движутся ровными потоками из ресторана в подъезды, из подъездов в салон красоты, из салона в магазин, из магазина в ресторан?
Свет начал гаснуть во всех общественных местах, кроме ресторана. Кто-то замер в дверях магазина и, кажется, смотрел на меня. Лев? Он поднял руку и призывно помахал.
Глава 4. Склад
Сама не знаю почему, я несколько раз оглянулась по сторонам, прежде чем подойти ко Льву.
– Заходи, бегом!
Он втолкнул меня в магазин и запер дверь.
– Идем!
Мы проталкивались в темноте среди полок и ящиков. Может быть, это не была такая уж хорошая идея, прийти сюда к парню, которого я знаю два дня? Что меня тут ждет интересного? Пачка чипсов? Лучше бы я училась, чтобы перейти в класс получше.
Я просто старалась не думать, что или кто может прятаться в этой темноте. Вдруг что-то дотронется до меня. Когти сожмутся на запястье или лодыжке. Холодная рука закроет рот и утащит меня в подземелья дома, чтобы сожрать.
Наконец, хлопнула дверь за спиной и включился свет.
– Привет!
Две девушки сидели в подвале среди мешков и, кажется, ждали меня.
– Кира, Вика, это Злата. Злата, это Кира и Вика.
Постараюсь запомнить. Кира с веснушками, а Вика маленького роста.
– Если что это секрет и его никому нельзя рассказывать.
Кира многозначительно хмурила брови.
– Поняла?
Теперь еще и Вика смотрела на меня выжидательно. Лев незаметно кивнул, и я вслед за ним замахала головой и затараторила, что согласна со всеми условиями, что бы они тут ни делали. Это в любом случае развлечение, и не в моих интересах отказываться.
Наконец, эти трое убедились, что я не из тех, кто чуть что орет от ужаса. Они переглянулись, достали что-то из-за мешков и разрешили посмотреть.
– Краски!
– Тихо!
Три ладони закрыли мне рот.
– Нам нельзя этим пользоваться, даже близко подходить. Тем более тут находиться. Мы знаем, Лев нам говорил, что ты любишь рисовать. Мы тоже. Вертимся как можем.
Пока они болтали и объясняли, что воруют акварель, ватманы и кисти из школы, чтобы Лев тоже мог рисовать, что сами они с верхних этажей, а Кира вообще с десятого, что «искусство должно быть доступно всем», а нас обделяют и это несправедливо, я хватала листы и коробки с красками. Такие красивые, яркие, разноцветные прямоугольники, казалось, что мои глаза уже стали отвыкать от такого. Странно, что им вообще выдают какие-то цвета, кроме серого и бежевого. Я-то надеялась, что они из них пытаются создать красоту. Теперь еще обиднее. Самые крутые кисти, самые дорогие краски, а то, что они называют «ватман», на самом деле плотная хлопковая бумага, которая продается не во всех городах страны. Видно же, логотип не срезали до конца. Такие вещи людям, которые будут растить плесень в пробирках и перекладывать бумажки. А нам что? Класс без учителя, чтоб отупели и рады были, что за нас решат кем мы станем?
Эти девочки еще… Такие добрые, заботливые, но оттого только сильнее бесят. Почему им все, а мне ничего? Я тоже должна была это получить!
– А учебники у вас есть?
Хотелось, чтоб они были, чтобы я могла готовиться хотя бы вот так. Хотелось, чтобы их не было, и я могла наорать на двух зажравшихся зазнаек, что тогда все бессмысленно и мы просто переведем зря материалы и потратим время.
– Пока нет, но… – Вика, не переставая, крутила свою серую косичку. – У меня есть план.
– И какой? Просто без учебников…
– Да, да, мы понимаем, поэтому хотим вынести один из школы и спрятать в комнате, но не знаем, есть ли места, где не проверяют уборщицы.
– Уборщицы? Ходят по нашим квартирам и проверяют вещи?
– Ну да. Убирают и проверяют. Ты просто их не видишь, потому что у них есть ваше расписание, чтобы не доставлять вам дискомфорт и не сталкиваться.
Блин, блин, блин, ложка под матрасом. Моя Ми. Последнее, что осталось от дома. На месте ли она все еще, или ее уже нет?
– Мы вынесем учебник, спрячем его у себя до вечера, а потом, когда он уже будет тут, можно будет не бояться, тут полно места, можно спрятать что угодно.
Не очень-то они мне нравятся, но, видимо, стоит подружиться, раз уж это единственный вариант.
– Очень здорово, вы такие молодцы!
Надеюсь, прозвучало убедительно. Мне не нравилось быть таким человеком, но каким можно быть еще в таких-то условиях. Хотелось бы, чтобы тут были мои друзья, настоящие.
– А что нужно сделать, чтоб выпустили в город погулять?
– Наверное, тебе уже говорили…
– Да, вроде как нельзя, но, это ведь не совсем нельзя? А при каких-то условиях можно? По субботам? Нет? По праздникам? Если хорошо учишься? Сбежать через черный ход? Через знакомых, у которых окна выходят на лес?
– Последнее, наверное, могло бы сработать, но вот только я не знаю никого, кто там живет.
– Серьезно? Даже у вас на десятом?
Кира кивнула.
– А у вас на первом? Нормальные соседи напротив? Выпустят?
– У нас нет соседей, там не живут. Спросим у других завтра в классе?
Лев, конечно, очень полезный человек. А с другой стороны, если бы я попала в класс, который мне соответствует, мне бы и не нужна была его помощь.
Я вспомнила про идею с побегом от родителей насовсем. В шестнадцать даже замуж можно будет выйти, главное – как-то дожить. Тогда никакая полиция не сможет меня отправить сюда снова. Выберусь и поговорю с настоящими друзьями.
А не этими. Рисуют коробку с чаем и рады. Да и ту рисуют так себе.
Я же стала рисовать Льва.
Я так сильно скучала по акварели, по потокам воды, размывающих яркую краску, что, когда дело дошло до волос, решила, что пришло время рисовать по мокрому. Для этого хорошо мочат лист, чтобы потом краска расплывалась мягкими лучами. И, конечно, все это течет.
Сначала я услышала, как на меня орут шепотом три человека. Что ты делаешь? С ума сошла? Караул, спасите помогите, все погибло. Или что-то в этом роде. А уж потом увидела, как оранжевые капли барабанят по картонным коробкам с бананами.
– Хорошо еще, что это бананы, а не конфеты! Иначе бы пришлось завтра нам всем делать вид, что намечается серьезное чаепитие.
– Не смешно, Лев. Мы чуть все не попались. Нужно соблюдать правила, Злата!
Правила, правила, везде одни правила, даже порисовать после школы для себя – уже тоже нужно по правилам. Тоже мне подпольщики, андеграунд.
– Я лучше домой пойду, спасибо вам за все. Проводишь меня до двери?
Затараторила я сразу же, как только закончила оттирать бананы и пол. Идти одной через темный магазин хотелось еще меньше, чем сидеть тут.
– Иди вдоль стены, там темная полоса, фонари не достают, и для камер слепая зона. В подъезде, если двигаться очень медленно и пригнувшись, свет и камеры не включаются, мы проверяли. Если все-таки охрана заметит – скажи, что не знала, что нельзя ходить ночью. Или притворись лунатиком.
– Ха, мило. Спасибо.
Лев тихо приоткрыл дверь, и я прижалась спиной к холодному бетону.
Замок щелкнул. Значит, осталась одна. На противоположной стороне площади ходил мужчина в форме. Вдруг заметит? Вдруг это тот самый, который весь день достает меня? Шевелиться было страшно, и я просто замерла, как мышь перед хищником, надеясь, что он меня не заметит, если не шевелиться.
Охранник несколько раз прошел до статуи и обратно к стене, взглянул на наручные часы и скрылся в одном из подъездов.
Уйти я не успела.
Одна дверь подъезда еще не закрылась, как открылась другая, в углу здания. Из нее, словно порывом ветра, вынесло парня в серой толстовке с капюшоном. Он за секунду подскочил к стене, приклеил к ней огромный изрезанный кусок бумаги и стал поливать его краской из баллончика. Потом сорвал, смял, быстро сунул в сумку, достал из сумки еще один баллончик, взмахнул пару раз рукой, и снова распылил.
Я, наконец, пришла в себя и вышла из оцепенения. Нужно бежать. Если этот парень явно знает расписание охраны, то я нет. Он успеет спрятаться дома, а я окажусь на площади одна, рядом со свеженьким граффити.
Перед тем как закрыть за собой дверь подъезда, я не удержалась и посмотрела, что же в итоге получилось у ночного художника.
С бежевой стены смотрела женщина, поглощающая огромную порцию салата большущей вилкой, глаза ее были совершенно пустыми, с блуждающим взглядом, а наверху, вместо прически, он пририсовал открытую черепную коробку, в которой ее, словно кукловод за ниточки, дергал за извилины металлический кальмар. На рисунке, нарисованным черной краской, очень сильно выделялся ярко-красный рот женщины, будто она не салат ела, а пила кровь из этих листьев.
Хотелось бежать в свою комнату, укрыться в ней от всех впечатлений дня, но быстро двигаться было нельзя. Приходилось сжимать свою панику, разгоняющую сердце до бешеной скорости, в маленькую точку в груди и почти ползти до квартиры. Лифт я вызывать побоялась, он же зашумит, внутри зажжется свет. А значит и камеры включатся. Пришлось пробираться до пятого этажа медленно и бесшумно. Гул, раздающийся среди стен, помогал скрыть звук шагов. Только когда мне удалось повернуть ключ почти без щелчка и тихо закрыть дверь, я смогла упасть в коридоре и рассмеяться.
Еще один человек! Тут есть еще один нормальный человек! Такой же, как я!
Глава 5. Поиски
Надя, кажется, вырывала мои волосы с корнем, чтобы стянуть их в косы. Если я не сбегу и проживу тут три года, я обязательно облысею.
А с другой стороны, это отвлекало. Всю ночь я не спала, сначала стояла в темноте и смотрела, как охрана закрашивает граффити и пытается найти следы того, кто это сделал. Кажется, я даже смогла услышать, что у парня есть какое-то кодовое слово, которым его обозначают.
Потом веселье прекратилось, охранники ушли в свой подъезд, и на улице наступила тишина.
А в доме не наступила. Гул, который я слышала в подъезде, стал немного громче и отчетливей. Будто трубач сошел с ума и играл то, что слышит в своей голове.
Я бросилась включать свет, проверила дома ли родители, надеясь, что если да, то они меня защитят, а потом обреченно бродила по пустой квартире и зажигала ароматические свечки. Запах болота стоял просто невыносимый. Пришлось приоткрыть форточки, а я так боялась, что охранники придут и начнут спрашивать, чего это я не сплю, не я ли это рисую на стенах.
Только убедившись, что есть еще светящиеся окна и бродящие за ними люди, я успокоилась.
Нашла ложку. Навязчивая мысль, что ее надо спрятать надежнее, не покидала меня.
Словно в знак протеста я пошла на кухню, где гул и запах были сильнее всего. Свет же горит, значит не стану бояться, значит бояться нечего.
Я заварила чай и стала его размешивать своей чайной ложечкой, даже не положив сахар. Вот же, милый пушистый медвежонок, не то что эти скользкие кальмары.
Я поела по чуть-чуть всего, что можно было есть ложкой и начала озираться в поисках убежища для Ми.
Вот, например, вентиляция. Пыль на огромной решетке, а значит, уборщица ее не трогает. Теперь нужно просто взять стул, дотянуться, открутить вот этот шуруп…
О господи, я что порезалась? Теплая плотная капля упала на голую ногу.
Нет. Это что-то черное. Пахнет бензином.
Я размазывала пальцами маслянистую жидкость. Видимо, строители что-то за собой не убрали. Откуда они могли еще взяться? Что там внутри? Пыль и пауки?
Со стула было не видно, поэтому пришлось пододвинуть стол и, только встав на цыпочки, я смогла заглянуть в шахту.
Не знаю, правда, можно ли это теперь называть шахтой. Там же целая комната! А в комнату и из комнаты ведет коридор. Узкий и темный, но все-таки там бы легко прошел человек, даже больше меня.
Возможно, я бы даже рискнула залезть туда и пройтись по коридору. Но, во-первых, там было очень темно (и только это уже могло меня остановить), а во-вторых, я увидела, что по стенам и потолку тянутся темные полосы пахнущей бензином темной жижи.
Я спрыгнула и схватила решетку. Так и есть! С обратной стороны она вся испачкана и с нее даже натекла вонючая лужа прямо на бежевый ламинат.
Пришлось положить завернутую в салфетку ложку на проем в стене, прикрыть это снаружи решеткой и быстро закручивать ее, пока не перепачкались обои. А потом всеми чистящими средствами, что были дома оттирать жир и запах, пока не вернулись родители.
Только я прочувствовала как приятно растянуться на прохладной простынке, под мягким одеялом, как радио взревело, настаивая, чтобы я пошла в школу.
Очередь на прическу двигалась медленно. Женщины и девушки иногда спорили кто должен пройти раньше, все нервничали. Только я, зная, что в любом случае останусь последней, немного дремала.
И даже сейчас, когда Надя старалась сделать меня приличной настолько, что аж почти лысой, пока она замазывала тоналкой красные пятна на моем лице и ругалась, что я не пользуюсь кремом и масками, я все равно засыпала.
Солнце слепило не по-октябрьски, отражалось в кальмаре и кривые солнечные зайчики падали на стены. И на одной из них сквозь бежевую краску просвечивало красное пятно.
Сонный мозг дорисовывал то, что посылало ему зрение. То кальмар начинал бежать на месте, то весь дом взлетал в воздух, то вниз на брусчатку вместе с листьями падали парашютисты-полицейские, чтобы забрать меня.
А вот красное пятно расплылось, вздрогнуло и женщина с рисунка заговорила с Надей.
Сон слетел за секунду. Она настоящая. Не галлюцинация от недосыпа.
– Здравствуйте!
Зачем я это сказала? Теперь она смотрит на меня, как на жука.
– Надежда, ну, бодрее, поторопитесь.
– Ай!
Это что, ее подруга, что она готова ради нее меня пинком из кресла выгнать?
– Вы меня что, толкнули?
– Да! И не кричи, а то Жаба услышит.
– Это она?
Женщина с красной помадой стояла в стороне, смотрела на часы, качала головой и вздыхала.
– Да, так что беги, уже нормально выглядишь.
– Ваша подруга?
– Издеваешься? Жаба? Не-е, она тут одна из самых главных. Видишь помада какая? Только ей так краситься можно.
Ого. Да тут не просто творческий бунт, а бунт против власти. Интересно. Кто-то ненавидит все это странное заведение и его создателей так же, как я. Узнать бы кто. Как вообще можно найти человека, о существовании которого, возможно, знает только охрана?
А может быть, пусть и он меня ищет? Тогда шансы познакомиться увеличатся.
Я обязательно должна тоже сделать что-то не менее крутое и так, чтобы он меня увидел.
Все мои одноклассники уже дремали за партами, и я тоже приготовилась провести ленивый день, даже радуясь, что нас не учат. Высплюсь, подумаю над своими идеями и планами, вдруг что-то смогу изменить, если подключу креативность.
Из колонки на стене рявкнула музыка.
В класс вбежала учительница, имя которой я до сих пор не знала, крикнула, чтобы мы вставали и начала петь, немного отставая от орущей из динамика песни.
Что-то о дружбе и радости в Калмкорп, «мы команда и семья», «наш путь» …
Все подвывали вразнобой, Лев просто открывал и закрывал рот, а я старалась не рассмеяться. Наконец музыка остановилась, заскрипели стулья и столы, я, продолжая улыбаться, тоже собиралась сесть.
– Стоять.
– Это вы мне?
Что за тон? Я понимаю, что она учитель, но это было как-то слишком грубо.
– Думаешь это смешно?