Внимание, разряд

Глава 1

Рита

Утопая в чрезмерно мягком сиденье бархатного кресла, смотрю в объектив камеры и ловлю отражение моей белой блузки, что маленьким пятном мелькает в чёрном круге.

Выпрямляю спину, стараюсь не подавать виду, как сильно нервничаю.

Съёмки, интервью, камеры — это совсем не для меня.

Моё — спасать людей.

В рабочие часы я не думаю о том, как выгляжу, о грязи на штанах или крови на куртке. А сейчас, находясь под пристальным прицелом камеры, только об этом и думаю.

Поправляю прядь волос за ухо, прижав ладонь к груди, проверяю, не уполз ли вырез на блузке ниже приличного уровня.

Руководство подстанции отправило меня представлять городскую скорую помощь на этом интервью, посвящённом недавнему теракту в торговом центре, не из‑за профессионализма и опыта работы — я работаю на скорой всего два года, — а из‑за внешности. Сказали, что моя милая мордашка подходит для телевидения.

Оператор двигает камеру ближе к моему лицу.

— Говорите как есть, люди должны знать, — подталкивает светловолосая девушка‑интервьюер.

— В тот день, — начинаю я, подбирая слова, — мы приехали через семь минут после сообщения. Это было… как в кошмаре. Люди бежали, кричали, кто‑то лежал на земле. Взрослые, дети, старики. Мы разделились на группы: одни — на эвакуацию, другие — на первичную помощь. Наша задача была осмотреть всех раненых, оказать первую помощь…

— Насколько мне известно, после работы на месте трагедии на вас поступило заявление в полицию.

— Да… — отвечаю, напоминая себе, что обещала быть честной — в первую очередь перед собой, потом уже перед зрителями и перед руководством подстанции. Я знала, что этот вопрос будет, и мне уже сказали, что я должна ответить. — Так вышло, что первыми, кого я обнаружила, были молодая женщина и мальчик. Как оказалось, они не являлись родственниками. Во время взрывов и пожара люди бежали, не разбираясь, не глядя…

— Вы спасли ребёнка, верно?

— Да. Я осмотрела женщину и мальчика. Время шло на секунды, и я приняла решение заниматься ребёнком. Я доложила в рацию о том, что обнаружена женщина, передала о её травмах коллегам — всё по протоколу. Но я не могла отойти от ребёнка. У мальчика было осколочное ранение в шею, разрыв артерии.

— Правильно ли я вас понимаю: если бы вы оставили ребёнка, то он бы не выжил?

— Верно.

— Знали ли вы, что женщина, которую вы оставили, являлась супругой депутата Останина?

— Нет. Даже если и знала бы… Для меня все пациенты равны, мне не важно, кто чья дочь, жена, брат, сват. Я просто делаю свою работу. На тот момент мальчик нуждался в помощи больше, чем супруга Останина. — Осекаюсь, потому что такое нельзя говорить. Меня засудят за то, что я осознанно делала выбор между двумя ранеными. Начнутся проверки, будут выяснять, по каким критериям я оценивала состояние обоих пострадавших и почему я решила, что именно пацан нуждается в помощи больше. Мне нечем крыть. В тот момент над профессионализмом верх взяли эмоции. Я выбрала спасать ребёнка, понимая, что женщина не доживёт до больницы без моей помощи. Это был осознанный выбор. За который мне приходится расплачиваться.

— Вам было страшно работать на месте теракта?

— Нет, — честно, без запинки. — Это моя работа, закреплённый алгоритм действий. Страшно было потом, дома. Когда прокручиваешь в голове события, последовательность действий, вспоминаешь лица людей — напуганных, но живых, и тех, кого не успели спасти. Начинаешь думать о том, что у них есть семья, что их ждали дома. Что кто‑то просто пришёл за новогодним подарком и теперь больше никогда не вернётся домой.

Интервью заканчивается. Мне хлопает вся съёмочная площадка, кто‑то протягивает бутылку воды.

А у меня горло сдавило спазмом, потому что я не всё рассказала и никогда не расскажу. Потому что некоторые моменты настолько ужасные, что должны сохраниться только в моей памяти, не травмируя остальных.

Выхожу на улицу прямо в блузке, без верхней одежды, несмотря на зимний мороз. У входа дежурит карета скорой помощи — мой кабинет, комната, спальня и надежда пациентов на чудо.

Подхожу, дверь изнутри открывает Сашка, молодой фельдшер. Он сегодня первый день с нами.

Запрыгиваю в машину. Сашка выходит, пересаживается к водителю Антону, чтобы я могла переодеться.

Меняю одежду для интервью на медицинскую униформу: тёплый синий костюм из ватных штанов и огромной куртки.

— Как прошло? — спрашивает Антон. Работает на скорой водителем больше, чем мне лет. Мне повезло, что нас собрали в одну бригаду. Хоть один из нас, ещё зелёных и неопытных, знает свою работу на отлично.

— Норм, — отвечаю, беру в руки рабочий планшет, на котором уже высвечивается новый вызов: «Женщина, 57 лет, боли в груди, потеря сознания».

— Саня, давай сюда, готовь чемодан. Антон, Северная, 3, — командую.

Фельдшер пересаживается ко мне, со страхом смотрит на медицинский чемодан, словно тот сейчас начнёт задавать экзаменационные вопросы по анатомии.

— Сань, ты в порядке? Вид у тебя, будто сейчас сам в обморок грохнешься.

Он вздрагивает, пытается улыбнуться:

— Да нормально… Просто первый выезд с вами. Волнуюсь.

— Волноваться будешь после, — бросаю, проверяя укладку инструментов. — Сейчас — слушать, смотреть, делать. Вопросы потом.

Я пробегаю взглядом по приборам: дефибриллятор в норме, пульсоксиметр заряжен, запас физраствора и адреналина на месте. В голове всё ещё звучат вопросы журналиста: «Как вы справляетесь?», «Что вас держит в этой работе?».

Что держит?

Вот это!

После своего первого вызова я бежала со слезами в кабинет к главному писать заявление об увольнении. Врач, что был тогда в бригаде главным и учил меня всему, посоветовал не торопиться, отработать хотя бы год, набраться опыта. Я послушалась. За первый год хотела уволиться раз пятьсот. А потом втянулась.

Работа на скорой — это не просто помощь людям, романтизированная добрыми сериалами об отважных врачах, спасающих жизни. Это адреналин, это опасность, это видеть другую сторону жизни людей, бывать в их домах — а не у всех в доме чисто и приятно пахнет, — встречаться с агрессией и смертельной опасностью. Не раз мне угрожали. Не раз грабили. Не раз нападали. Не раз я была свидетелем убийств. Я видела человеческие внутренности, размозжённые мозги, выпущенные кишки, пульсирующие вены. Меня пытались изнасиловать. Пытались заставить за деньги воскресить наркомана. Писали жалобы за грязную обувь, не понимая, что такое регламент, запрещающий врачам скорой разуваться. Писали жалобы, благодарили, пытались купить или отблагодарить. И это всего за два года работы.

Когда мне предложили уйти в краевую больницу на должность врача‑терапевта, я отказалась.

Потому что уже подсела. Потому что во всём этом есть определённая романтика, эксклюзивный кайф. Если подсел — сложно соскочить. Поэтому люди продолжают работать на скорой, несмотря на мизерную зарплату и опасность. Такая работа — по любви.

Машина трогается. Впереди — очередной адрес, очередная жизнь, которую нужно успеть.

— Давление? Пульс? Сатурация? — начинаю перечислять, чтобы ввести Санька в рабочий ритм. — Ты отвечаешь за мониторинг. Если что‑то не так — сразу говоришь. Никаких «кажется» или «может быть». Только цифры.

Саня кивает, сглотнув. Берёт пульсоксиметр, начинает настраивать.

— Сань, не забудь: сначала — ABC (airway, breathing, circulation), потом — всё остальное. Понял?

Он снова кивает, на этот раз увереннее.

— Понял.

Глава 2

Рита

— Женщина, успокойтесь! — строго повысив голос, пытаюсь усмирить дочь пациентки. Та только мешает: тараторит без остановки, паникует, каждое моё действие комментирует, добавляя: «А вот Ганьшина в программе говорила…», — ссылаясь на телепередачу, созданную псевдодоктором Ганьшиной Ириной. Эту актрису и шоуменшу уже все врачи ненавидят. Мало людям интернета? Любую болячку гуглят, сами себе диагнозы ставят, сами анализы сдают, сами расшифровывают, а потом скорую вызывают, потому что с какого‑то хера их лечение не помогает. Так ещё и эта Ганьшина со своими советами о здоровье…

— А вы почему до сих пор на аппендицит не проверили?! — суетится дочь пациентки. — Ганьшина говорила, что при аппендиците такие боли бывают!

Как жаль, что врачам запрещено бить людей. Я бы ей всыпала пару раз — просто чтобы отрубилась хотя бы на пару минут и не мешала.

Лучшее, что могут сделать родственники пострадавших, — это отойти в сторону и не мешать врачам делать свою работу. Трезво и чётко отвечать на вопросы, если врач задаёт, — и всё. Вы вызвали помощь — дальше моя ответственность.

— Саш, что по приборам? — игнорирую надоедливое гудение истерички.

— Остановка, — сообщает фельдшер, вытянув ленту ЭКГ.

— Как остановка?! Делайте же что‑то! Что вы стоите?! — орёт женщина. — Спасите мою маму! Вы же врачи! Вы клятву давали!

В нашу клятву не входило воскрешать умерших, но мы пытаемся.

Действую по алгоритму сердечно‑лёгочной реанимации (СЛР). Саня на подхвате: теряется немного, руки дрожат, но выполняет всё, что говорю. Проводим закрытый массаж сердца, обеспечиваем проходимость дыхательных путей, подключаем аппарат ИВЛ, вводим адреналин по протоколу.

Не помогает.

Ещё раз.

Всё без толку.

Фиксирую время смерти, смотрю на Санька. Парниша еле живой, ещё не верит, что люди вот так просто умирают.

А ведь не просто, Сань. Судя по словам дочери пациентки, её маме стало плохо ещё ночью. Но вместо того чтобы вызвать скорую, она дала ей таблетку от давления, как учила Ганьшина. Потом делала массаж и поила сердечным чаем. А теперь с пеной у рта обвиняет меня в том, что я не всесильна и не могу вернуть её маму с того света.

Меня тоже потряхивает. Не люблю такие моменты. До жути не люблю. Это всегда тяжело, всегда чревато разбирательствами, проверками и бумажной волокитой. Но главное даже не это. А то, что я не смогла. Мы, врачи, хоть и понимаем, что не боги, но всё же всегда в глубине души надеемся на свои силы и чудо.

В этой ситуации мне больше всех жалко Саньку. Первый выезд — и летальный исход. Первый выезд, как первый секс, не забывается.

Я свой точно никогда не забуду. Тоже было «весело»: попали на пьянку с ножевым ранением, где убийца сам вызвал скорую, а потом угрожал нам окровавленным ножом, чтобы мы воскресили его товарища, потому что он не хочет в тюрьму.

Оставляем женщину ждать специальную машину для транспортировки трупов.

Спускаемся на улицу, выходим из подъезда. Санек закуривает сигарету, стеклянными глазами смотрит под ноги. Молчит.

— Сань, это жизнь, — хлопаю его по плечу.

— Мы могли её спасти? — с надеждой на отрицательный ответ. Иначе загрызёт себя чувством вины до смерти.

— Комиссия разберётся, — отвечаю. Проверки не избежать в любом случае.

— Но ты сделал всё, что от тебя зависело, — насильно вбиваю в его молодую голову. — Я — врач, ты должен был следовать указаниям, и ты хорошо с этим справился.

Даже если впоследствии окажется, что я была неправа и что‑то сделала не так, это будет на моей совести. Не хочу, чтобы парнишка винил себя.

— Ты так просто об этом говоришь! — психует фельдшер. — Человек умер! А ты как машина: о комиссии, об алгоритмах…

— Сань, если я буду страдать сейчас и убиваться, как ты, то мы не успеем к следующему пациенту. Запомни: на работе — действуем. Дома — думаем и переживаем.

Вижу в его глазах разочарование — в себе, во мне, в профессии. Переубеждать и что‑то доказывать бессмысленно. Каждый через это проходит. И каждый делает выводы. Кто‑то наконец понимает, что работа на скорой — не для него. А кто‑то, наоборот, понимает, что это часть профессии, и становится сильнее.

Только садимся в машину — Антон по нашим лицам всё понимает. Молча заводит «карету», трогается со двора. Поджав губы, смотрит на Саньку. Переживает за пацана. И за меня. И за родственников пациентки. Сколько бы лет ты ни работал на скорой, всегда сложно при встрече со смертью.

И каждый справляется с этим по‑своему. Кто‑то бухает после дежурства. Кто‑то ходит к психологу. Кто‑то находит утешение в близких людях. А я… Меня спасает секс.

Не успеваем отъехать от дома, как поступает новый вызов: «Мужчина, 34 года, с множественными ножевыми ранениями, без сознания, на автобусной остановке».

Приезжаем быстро. Через пару минут подтягивается полиция. Опрашивают прохожих, отгоняют от раненого зевак.

С полицией я чувствую себя увереннее. Искренне считаю, что на все вызовы вместе с бригадой должен ездить хотя бы один сотрудник правоохранительных органов с оружием.

Осматриваю пациента: разрезаю пропитанный кровью свитер, исследую ранения. Крови много, толком ничего не видно. Пульс есть — слабый, но есть. Оцениваю степень кровопотери, проверяю проходимость дыхательных путей, фиксирую уровень сознания по шкале Глазго.

Грузим его в карету на носилках. Парень в полицейской форме помогает закатить носилки в машину, улыбается мне.

Ничего такой, симпатичный.

— Куда повезёте? — спрашивает, обдавая меня облаком пара изо рта.

— В хирургию на Уткинской, — отвечаю.

Не до флирта. Торопиться нужно. Каждая секунда на счету.

— Слышь, малая, набери после дежурства, — сует в мой карман свёрнутый листок бланка для протокола с написанным номером телефона.

Прыгаю в карету, возвращаюсь к пациенту. Мигалки, сирена — погнали. Только бы довезти.

Вторая смерть за смену — это слишком даже для опытных врачей, а я просто девчонка! Просто врач! И я так же боюсь — не меньше, чем Санек.

Мне было проще работать в бригаде с опытным врачом с большим стажем, но из‑за недостатка кадров бригады формируют из того, что есть. Часто отправляют на смену одного фельдшера с водителем или одного врача. Желающих возиться в грязи на улицах, работать с бомжами, спасать алкашей и наркоманов с каждым годом всё меньше. Небольшая прибавка к зарплате не способна смотивировать людей отказаться от чистых частных кабинетов в платных клиниках ради работы на скорой. Тут остаются только больные своим делом.

Передаём пациента в приёмное отделение. Оформляем сопроводительную документацию, заполняем карту вызова, указываем проведённые манипуляции и введённые препараты.

Санька ждёт, не уходит. У нас всего несколько минут на обед до следующего вызова, а он стоит истуканом в приёмном.

— Сань, пошли! — поторапливаю.

— Я хочу узнать, спасут ли его.

— Сань, мы свою работу выполнили. Поехали! — приходится прикрикнуть, чтобы привести парня в чувства. — Завтра позвонишь, узнаешь, — слегка смягчаюсь.

Знаю, что некоторые так делают — когда пациент западает в душу. Такое бывает редко, но бывает. Случается, когда пациент чем‑то напоминает знакомых людей: может, одеждой, фигурой, речью, рассуждениями. Тогда сложно сохранять холодную голову, тогда ты уже видишь в нём не просто работу, а душу. Иногда за пару минут в машине скорой помощи пациенты становятся родными. И тогда сложнее — во всём.

Всё‑таки удаётся увести парнишку из больницы.

Антон везёт нас в шаурмечную у кинотеатра. Там продают вкусные домашние пирожки и вкусный кофе. Ехать на подстанцию, чтобы поесть по‑человечески, сегодня нет желания. Свой обед мы уже пропустили, пока спасали раненого.

Встаём все втроём за высоким круглым столиком на улице возле ванночки, уплетаем горячие пирожки, запивая кофе. Санек не ест — только курит и кофе потягивает. Антон принимается его подбадривать, убеждает, что не каждый день так, что бывают спокойные смены.

А я достаю телефон, вбиваю в контакты номер полицейского. Пишу ему сообщение. Он отвечает сразу, заходит с тупых подкатов, ещё не подозревая, что я для себя уже всё решила и хочу понравиться.

Улыбаюсь, увлеклась перепиской.

Санек недоумевает, как можно улыбаться. Буравит меня осуждающим взглядом. Хочет думать, что он правильный, что он хороший, что ему не чужды чужие переживания. Все так сперва думают. И я так же думала в первые месяцы работы. И тоже осуждала врачей, которые, выходя от тяжёлых больных, запевали весёлые песни в машине и обсуждали новый рецепт оливье.

Но нужно уметь абстрагироваться. Научиться разделять работу и личную жизнь. И не тащить переживания, боль, скорбь посторонних людей в свою жизнь. Для людей есть только их переживания. А у врачей скорой таких ситуаций за один день может быть огромное количество. И если каждый случай воспринимать близко к сердцу, то можно не жить вообще. И никого не спасать. Поэтому в моём безразличии таится ключ к спасению пациентов.

Санек ещё поймёт. Если решит остаться и продолжить работу на скорой.

Новый вызов не заставил себя ждать: «Мужчина, 34 года, поскользнулся у магазина».

Бросаем недопитый кофе, оставляем недоеденные пирожки, личную жизнь, сомнения — прыгаем в машину, мчим на вызов.

По пути быстро оцениваю ситуацию по краткому описанию в планшете. Вероятнее всего — травма опорно‑двигательного аппарата: ушиб, вывих или перелом. Но нельзя исключать и более серьёзные повреждения: черепно‑мозговую травму при падении, внутренние кровотечения, повреждения внутренних органов.

Одновременно с этим пишу ответ Мише (полицейскому). Времени на долгие притирания у меня нет, поэтому сразу, в лоб, по‑взрослому:

«Проспект Красоты, дом 156, квартира 78. 22:00. Не опаздывай, иначе усну».

Глава 3

В моей трёхкомнатной квартире свет зажигается редко. И то — только в одной комнате, в моей спальне. Квартира досталась мне в наследство от бабушки, и это стало одним из ключевых моментов в выборе профессии. Потому что у меня нет острой необходимости рвать жилы, чтобы заработать на собственное жильё.

Многие врачи уходят из государственных учреждений в поисках лучшей оплаты своего труда — чтобы обеспечить семью, чтобы купить жилплощадь, влезть в ипотеку. У меня нет семьи. Поэтому зарплаты врача скорой помощи хватает на базовые потребности. А на остальное у меня просто нет времени.

Обычно, приезжая домой с работы, я принимаю душ и ныряю под одеяло, чтобы выспаться до следующей смены. Редкие выходные трачу на просмотр новых сериалов или на встречи с друзьями. Скучная, обычная жизнь врача скорой помощи. Большего не надо.

Выйдя из ванной, проходя мимо запертой двери одной из комнат в коридоре, останавливаюсь всего на несколько секунд. Душевный порыв зайти тянет, как магнитом.

Нет. Не сегодня.

Звонок в дверь — как раз вовремя. Спасение. Лишает шанса утонуть в мыслях и встретиться с мясорубкой, кромсающей душу и тело в фарш.

Открываю дверь в полотенце, не удосужившись даже надеть халат. Какая разница, если всё равно через пять минут оно слетит.

Миша — в гражданском: в тёплом чёрном пуховике и джинсах. Принёс с собой бутылку вина, фрукты и морозную свежесть с улицы.

— Проходи, — забираю из его рук вино и пакет.

Пока парень снимает верхнюю одежду, мою и нарезаю фрукты, беру тарелку с нарезкой, пару бокалов и несу всё это в спальню.

На окне вместо шторы мерцает тёплым жёлтым светом новогодняя гирлянда. Праздник уже позади, но я не тороплюсь расставаться со сверкающей атрибутикой Нового года. Свет гирлянды заменяет мне ночник и потолочное освещение. Люблю, когда темно или хотя бы сумрачно.

Ёлку в этом году не ставила. Как и три года подряд. Поэтому гирлянда на окне — это всё, что в моей квартире напоминает о прошедшем празднике.

— Одна живёшь? — Миша проходит в комнату, осматривается.

— С родителями, — вру. — Приедут утром, так что у нас мало времени.

В свои тридцать я выгляжу как потрёпанная жизнью школьница. Низкая, худая. В свободное от работы время одеваюсь безобразно, как подросток во время депрессии. Но вот глаза — чаще всего не выспавшиеся, с отёками и мелкими морщинками — всё же выдают мой возраст.

Парни этого не замечают, они редко смотрят в глаза, и легенда о том, что я живу с родителями, выглядит правдоподобно. Она нужна мне, чтобы избежать долгих проводов по утрам. Ночные гости чаще всего боятся встречи с родственниками и сами спешат покинуть мою территорию.

— Хочешь, я тебя удивлю? — растирая ладони друг о друга, чтобы согреться после улицы, спрашивает Миша.

— Очень на это надеюсь, — улыбаюсь, подходя ближе.

На парне колючий болотно-зелёный свитер с горлом — отталкивающий, угрожающий нежной коже неприятными ощущениями.

Касание колючей шерстяной ткани заставляет всё тело покрыться мурашками, дрожь возбуждения мгновенно пробивает до кончиков пальцев.

Без формы Миша — обычный парень лет двадцати шести. Симпатичный блондин с серыми светлыми глазами. Широкий волевой подбородок с ямочкой посередине, ярко очерченные квадратные скулы, прямой нос. В моём вкусе.

Мне нравится, когда от мужчины несёт мужиком. Грубым, первобытным, естественным. И этот дурацкий колючий свитер располагает к тому, чтобы отдаться его хозяину.

— Ты живёшь одна, и у тебя давно нет родителей, — заявляет парень, блеснув дедуктивными способностями.

— Как ты узнал? — снимаю полотенце, откидываю его на кровать.

— Во всей квартире только одна жилая комната — эта. В прихожей одна пара зимней обуви. Нет шапок, шарфов, перчаток. Ни мужских, ни женских. Это говорит о том, что ты не любишь выходить из дома. Всё своё время проводишь на работе, а дома только спишь и смотришь телек, — продолжает парень, пожирая взглядом моё обнажённое тело. Его всё ещё холодные руки прижимаются к моей коже. — Пульт от телека — единственное, на чём нет пыли. А ещё ты любишь грубо, без прелюдий. Чтобы не тратить время, потому что уже через час начнётся сериал для домохозяек — о счастливой семейной жизни, которой у тебя нет.

— Хам! — замахнувшись, бью пощёчину, поддавшись эмоциям.

Миша ловит мою руку, сжимает за запястье. Крепко, почти до боли. Напрягает челюсть — желваки округляются. Второй рукой обхватывает за талию, прижимает к своему колючему свитеру. Я ощущаю каждую грубую шерстинку, что иголками впивается в чувствительное тело.

От волны накатившей страсти приоткрываю рот, ловлю его голодный, жадный поцелуй.

Горячий язык врывается резко, нагло, без шансов на спасение. Холодные мужские губы, ещё пахнущие зимней стужей, берут в плен мои мысли и желания.

Оторвавшись от губ, Миша толкает меня на кровать, наваливается сверху, кусает шею, целует плечи. Сжигает ладонями кожу, подминая меня под себя, даря сладкую ноющую боль, расползающуюся горячим возбуждением по всему телу.

Теперь его колючий свитер дико бесит.

— Сними эту мерзость, — приказываю шёпотом.

Парень стягивает свитер, выворачивая рукава, швыряет его в сторону. Следом летит майка. Опер оказался в отличной физической форме. Гладкая кожа, упругие мышцы. Возбуждает, дарит эстетическое и тактильное удовольствие.

— Гражданин начальник, не так грубо! — морщусь, когда его зубы слишком сильно прижимаются к нежной коже. — Ты не на задержании!

Он улыбается, сбавляя напор, ласкает губами, целует, спускается ниже. Тёплое мерцание лампочек разливается по его красивому телу.

Меняемся местами. Жадность берет верх, и я растворяюсь в откровенных ласках, касаясь губами его дыхания, пресса, ощущая, как от каждого движения парень теряет контроль.

Но напор оперу быстро надоедает. Применив силу, он переворачивает меня на кровать, прижимает своим телом и накрывает невероятной, дикой волной страсти. Кусает и целует моё плечо. Я теряю связь с реальностью, накрываемая первой волной удовольствия, а он наращивает темп — с таким напором, что вся кровать гремит и трясётся.

Эта поза надоедает мне. Не нравится долго лежать, как преступник при захвате — мордой в покрывало.

— Гражданин начальник, опустите, я не виновата, — смеюсь сквозь рычащие стоны, вырывающиеся из горла.

Он поднимается, не разрывая нашего тесного контакта, и, обнимая моё тело двумя руками, увлекает за собой. Мы оба на коленях. Он продолжает двигаться в неистовом ритме сзади, сжимая мои плечи и грудь, вжимая в своё сильное мужское тело моё горячее, влажное от пота тело. Прижимает мой затылок к своему плечу.

Я чувствую его мокрый тёплый язык на мочке уха, а его пальцы властно находят мои губы, заставляя задыхаться от наслаждения. Затем его ладонь смещается ниже, даря до безумия точечные, беспощадные ласки. Тело дёргается, как от ударов электричеством.