Изнанка

В сентябрьских лужах отражается город, который я ненавижу. Не хочу видеть его отражение и злобно опускаю ботинки в воду, растаптывая нечеткие изображения. Ноги давно стали мокрыми, от холода я не чувствую пальцев, но это волнует меньше всего.

Холодный ветер нагло лезет под одежду, заставляя идти еще быстрее и запрещая отвлекаться. Каждый шаг болью отдается в висках.

Стараясь не отставать, сын семенит рядом.

Люди, погруженные в свои мысли, несутся навстречу, то и дело врезаясь в нас и чуть не сбивая с ног. Они нас даже не замечают, словно мы невидимки, призрачные и недостойные внимания.

Мне не нравятся эти люди. Все до одного. Откормленные, жадные, злые. Занятые только собственными мыслями и собственным эгоизмом.

Я не люблю, когда меня касаются, пусть даже случайно.

Не важно, кто ты, женщина или мужчина, нельзя забывать про дистанцию, даже на улице. Даже в толпе. Вышел из дома – возьми с собой чувство такта.

Мы идём всё быстрее.

Темнота подкрадывается короткими и тихими шагами. Минуту назад она была за спиной, а сейчас уже на два шага впереди.

Холод дружит с темнотой.

От беспрестанного ветра меня начинает трясти. Зубы стучат, глаза слезятся, остатки туши безнадежно размазались по щекам, а впереди еще целый квартал.

Поток людей нескончаем. Так много глаз, рук, голосов, но все они чужие настолько, что хочется повыше поднять воротник и, оградившись, бежать мимо них в сторону своего нового пристанища.

Что происходит внутри меня? Страх, ненависть и обида, взявшись за руки, без остановки выплясывают дикие танцы уже много-много дней. И только один человек наполняет моё существованием смыслом, а сердце теплотой. Любимый сын. Мой Лука. Единственная ценность.

Крепко сжимая мою ладонь, он уверенно шагает рядом навстречу неутихающему ветру.

– Мам, нам еще далеко идти? – спрашивает он.

– Нет родной, немножко осталось.

Неожиданно за нашими спинами раздается глубокий раскат грома. Гроза неуместна в конце сентября, но из прорвавшегося неба высыпаются холодные тяжелые капли. Когда-то я видела точно такой же дождь…

Память, откликнувшись, без разрешения запускает перед моим внутренним взором жестокую, потрепанную временем ленту из выцветших картинок.

Пять лет назад, с полупустой спортивной сумкой через плечо и еще совсем крошечным Лукой на руках, я последний раз перешагнула порог когда-то родной квартиры.

Была поздняя осень. От матери разило спиртом. Она не смогла толком объяснить, почему единственная дочь стала для нее обузой, но очередной материн любовник был более многословен и метко пошутил про аллергию на детский крик.

Я не хотела уходить, но оставаться тоже не хотела.

Тот вечер врезался в память, оставив в душе разодранную обидой рану, не затянувшуюся до сих пор.

Я помню все, до мелочей. Помню, как тикали старенькие часы над трюмо, как внезапно испортилась погода, и в квартире с перегоревшими лампами стало еще темнее, чем обычно. Помню неприятный, мутный взгляд матери и то, как крепко я прижимала сына к груди, пряча его личико от такой чужой родной женщины.

Мне больно помнить об этом, но забыть уже невозможно.

«Ты взрослая, школу закончила, и восемнадцать есть», – единственное, что она сказала на прощанье, хлопнув меня по плечу и «заботливо» распахнув дверь.

Глядя в пустые, утратившие мысли глаза, я вдруг захотела не просто уйти, а сломя голову убежать как можно дальше. Больше не видеть этого лица, сменить фамилию и город, навсегда исчезнуть и никогда о себе не напоминать.

Спустя время я поняла, что это был не минутный порыв, а моё первое взрослое решение. Цельное и твердое. Очень быстро воплотившееся в жизнь.

В тот вечер ливень начался, как только мы с Лукой оказались на улице. Мне было страшно и холодно, но сын удивительно сильно радовался дождю. Он подставлял розовое личико летящим навстречу каплям и заливался веселым смехом при виде молний. Тогда я впервые осознала, что держу на руках настоящего мужчину – и страх ушел, испугавшись смеха моего ребенка.

Вот и теперь Лука, предвкушая очередную молнию, указывает пальцем в сторону высоких домов на другой стороне улицы.

– Какой красивый дождь, мам! Посмотри, сейчас опять ударит.

Бояться грозы он так и не научился.

– Ба-бах! Раз, два! Смотри, мам, какие огромные молнии!

Остановившись у пешеходного перехода, я перевожу взгляд от красного человечка на табло светофора в направлении, указанном детской       рукой.

Два огненно-желтых разряда вспыхивают в небе, озаряя его опасным светом, и исчезают в вечерней темноте.

Напуганные непогодой люди выглядывают из-под зонтов. Я и сама невольно вжимаю голову в плечи, и только мой промокший до нитки сын так и подпрыгивает на месте, обращая к небу горящий взгляд. Зеленый сигнал светофора оживляет застывшую на несколько минут толпу, и мы тоже прибавляем шаг.

Почти пришли. Тротуар сужается, уходя в сторону от проспекта, и нас встречает не самый благополучный район города. Где-то здесь, среди грязных дворов, прячется дом номер двенадцать – бывшее общежитие, пережиток советского времени.

Щурясь от летящего в лицо мокрого ветра, я вглядываюсь в номера домов, пытаясь сориентироваться. Здания с номерами шесть и восемь больше похожи на заброшенные бараки, и только дешевые занавески на окнах говорят о том, что внутри все-таки есть жизнь.

Спешу отвести взгляд от печальных окон, но и остальной ландшафт тоже не отличается изяществом.

Мы шагаем мимо детского сада с обшарпанными стенами, мимо огромных переполненных мусорных баков, мимо сломанных деревьев, открытых канализационных люков посреди дороги и маленького убогого магазина. Под его козырьком я замечаю старенькую бабулю крошечного ростика.

Прячась от дождя, она прижимает к груди раскладной стул и небольшое ведерко с клюквой. Одетая в серое поношенное пальто, сутулая, абсолютно седая, она – первый человек, которого я вижу на этой забытой богом улице.

Вода плотной стеной стекает с крыши магазина прямо перед ее лицом. Наверное, бабуля хотела продать ягоду, но погода внесла коррективы.

Всё в моей груди сжимается, а в горле встаёт ком.

Совсем недавно я так же стояла напротив супермаркета, разложив на прилавке из двух стульев свои книги и школьные учебники. Нас с Лукой мучил голод. А сытые и занятые люди проносились мимо, брезгливо отворачивая головы, словно я могу заразить их нуждой.

Я застываю напротив старушки и запускаю мокрую руку в карман, сгребая монеты в горсть.

– Сколько стоит?

– Что говоришь, милая? – распахнув по-детски удивленные глаза, старушка подаётся вперёд, чуть не уронив ведерко.

– Почем, говорю, ягода, бабуль?

– Ой, милая, да беги ты домой, вон мальчишку застудишь, я продам, у самой, наверное, последнее.

Неужели наша бедность так бросается в глаза?

Сын недовольно переминается с ноги на ногу, но молчит.

– Вот, бабуль, пятидесяти хватит?

Покачав головой, женщина неуверенно забирает деньги и аккуратно пересыпает ягоду в прозрачный мешочек.

– Спасибо, милая!

Лука нетерпеливо тянет меня за руку, и мы почти бежим, перепрыгивая через лужи и пряча лица от ветра.

Дом номер двенадцать лучше предыдущих строений, но намного хуже того, что я себе представляла. Хотя за смешную сумму, указанную в объявлении хозяйкой комнаты, ни на что другое и рассчитывать не стоило.

В унылую пятиэтажку совсем не хочется заходить, но выбора у нас нет. Изуродованное временем крыльцо напоминает пандус, каменные ступени сточились в одно целое.

Преодолев их в один прыжок, мы оказываемся у распахнутой настежь двери в подъезд и, оставив позади ледяной дождь, попадаем в тугую и пугающую темноту.

– Мам, я ничего не вижу, куда идти-то? – тихо спрашивает Лука.

– Подожди, родной, сейчас разберемся.

Расстегнув сумку, пытаюсь на ощупь найти мобильник.

– Не торопись, мам, здесь хотя бы сухо и тепло.

Мой любимый оптимист даже в непросветной тьме найдет повод для маленькой радости.

– Тебе не страшно?

Мне приходится отпустить руку сына. Да где же этот чертов телефон!

– Нет, мам, а тебе? – бодро отвечает сын.

А мне страшно. Но в этом нельзя признаваться ребенку.

Проигнорировав его вопрос, я, наконец, вынимаю старенький мобильник и, включив экран, пытаюсь осветить пространство вокруг нас. Дом начинает нравиться мне еще меньше.

Стены исписаны ругательствами, а прямо над нами нависает разбитая лампа и торчит кусок провода. Длинный, широкий коридор усеян дверьми. Озираясь, я замечаю впереди узкую лестницу на следующий этаж и, взяв руку сына, быстро шагаю к ней.

В свои пять он уже немного умеет читать, и я спешу уйти, чтобы Лука не успел сложить буквы в слова.

Второй этаж не кажется таким мрачным. Одинокая лампа без плафона тускло освещает еще один длинный коридор.

Пробегаюсь взглядом по номерам квартир. Нужная, оказывается, как раз напротив лестничного пролета.

Выкрашенная в ядовито-зеленый цвет дверь встречает меня с вызовом, словно хочет сказать, что я здесь далеко не первый и уж точно не последний квартирант. Но времени размышлять о прошлых жильцах совсем нет.

Постучавшись, я толкаю дверь, и мы входим в свое новое жилище.

– Ну наконец то! Уже решила, что вы передумали.

Женщина предпенсионного возраста сидит в старом продавленном кресле, вальяжно закинув одну толстую ногу на другую.

Без особых на то причин эта дама моментально вызывает во мне отвращение. Одетая в вычурно-яркий балахон и обвешанная золотыми цацками, как новогодняя елка, она окидывает нас оценивающим взглядом и, презрительно поджав губы, наконец встречается со мной глазами.

– Мы спешили как могли, там сильный ливень.

К горлу подкрадывается тошнота. Здесь ужасно пахнет едкой химией.

Озираясь по сторонам, пытаюсь найти причину, но не нахожу ничего, что могло бы походить на источник запаха.

– Значит, так, возиться с вами нет времени! – дама с трудом поднимается из кресла и, не меняя выражения лица, принимается знакомить нас с пространством. – Ванная общая с соседями, в конце коридора. А здесь холодильник, маленький, но морозит хорошо, стол шатается, ножку сама подопрешь, у телевизора отходит антенна, будет рябить, примотай покрепче изолентой. На кухне чайник и три чашки, смотри не разбей, у меня все посчитано. Диван старый, но крепкий, раскладывается в кровать. Но если будешь мужиков водить, сильно не скачите. Сломаешь – возьму с тебя за него десять штук.

– Я не вожу мужиков, – холодно говорю я.

Вот почему эта особа сразу пришлась мне не по нутру. Ненавижу хамство. Чувствую его за версту.

– Лесбиянка, что ли? Да ладно?! А такая симпатичная! – нарисованные брови хозяйки комнаты подскакивают высоко на лоб. Похоже, она забыла, что я пришла сюда с сыном!

– Нет. Просто не вожу.

С выдохом к женщине возвращается обычное выражение лица.

– Ладно, дело твое. И вот еще, шторы береги, они дороже, чем все ваше шмотье! Ой, кстати, а где вещи-то?

– Завтра привезу.

Поджав губы и недоверчиво прищурив глаза, дама впивается в меня взглядом.

– Слушай, милочка, ты мне сказала, что кантоваться совсем негде. Выпросила отсрочку оплаты, ребенка приплела, на жалость надавила, а выходит…

– Мы жили у моей двоюродной тетки, – перебиваю женщину, не дав ей высказаться. – Она умерла, квартира в центре – осталась. Родственников набежала целая стая, а мы, понятное дело, не самые близкие.

– Ясно, – закатив глаза, она жестом обрывает меня. – Значит, деньги отдашь через пару дней, но сразу за два месяца! За пацаном следи, сломает что – будешь платить.

Осмотревшись еще раз и взяв со стола бесформенную сумку, больше похожую на мешок с лямкой, хозяйка делает шаг в сторону двери.

– Подождите, а чем здесь пахнет? – спрашиваю я.

– А-а, это? Соседи снизу травили клопов, отраву насыпали за плинтус, а там сырость от подвала. Вот и пошла вонь. А сделать ничего нельзя, только полы перестилать, да и запах уже въелся.

Я округляю глаза:

– Здесь же находиться невозможно!

Присев на край дивана, Лука, не раздеваясь, прячет нос в воротник куртки.

– Проветривайте! – заключает дама и, всучив мне ключ, не прощаясь, перешагивает порог.

Несколько минут мы с сыном смотрим друг на друга, слушая тяжелые шаги на лестнице и пытаясь понять, как жить в этой комнате, больше похожей на конуру.

Почувствовав мою растерянность, Лука широко улыбается и раскидывает руки в стороны, изображая простор, но тут же снова, морщась, прячет нос в воротник.

Я печально вздыхаю.

Маленькая комната, мрачная и тесная, старый телевизор идёт с помехами, деревянная рама окна пожелтела от времени, с потолка свисает провод с лампочкой без плафона.

Чтобы проветрить помещение в такую погоду, достаточно открыть окно на несколько минут.

Прохлада моментально заполняет все пространство.

Выбирая между отвратительным запахом и холодом, мы с сыном остановились на холоде.

Щелкнув выключателем, зажигаю лампу, и комната наполняется теплым светом. Первый намек на уют.

Положив наши мокрые куртки на батарею, Лука, забравшись с ногами на диван, с интересом переключает каналы.

– Мам, да здесь десять программ! Почти кабельное!

Набросив плед на плечи сына, закрываю окно и, заваривая чай в маленьком, потрескавшемся от времени чайнике, успокаиваю себя тем, что всё не так уж и плохо. Комната пригодна для жилья, район не самый криминальный, да и запах, надеюсь, со временем выветрится.

Если постараться и найти вторую работу, мы сможем присмотреть себе приличное пристанище уже через пару месяцев. В центре города цены на комнаты в разы больше, чем на окраинах, о новостройках я не смею даже мечтать, но и в спальных районах есть приличные дома. Не то, что этот.

Сделав глубокий вдох, я пытаюсь уловить остатки запаха, но или воздух стал чище, или мой нос уже предательски привык к неудобству.

– Спасибо, мам! – протягивая руку к чашке, сын приподнимает край пледа, приглашая меня войти в свой теплый мир.

– Тебе здесь не нравится, правда? – забравшись с ногами на диван, прижимаюсь плечом к его спине.

– Нормально. – Не отрываясь от телевизора, Лука громко отхлебывает чай.

– Это вынужденный шаг, милый. Придется немного потерпеть. Мы обязательно переедем отсюда в другое место.

Рассматривая большие пионы на обоях, пытаюсь вспомнить, сколько денег у нас в запасе. В кармане джинсов не больше сотни, в куртке мелочь, в кошельке не осталось ни копейки…

Пионы потеряли цвет и потускнели от времени. Можно только догадываться, как это место выглядело много лет назад. Видимо, молодая хозяйка, когда выбирала обои, покупала мебель, была счастлива. А теперь серые цветы смотрятся печально, хочется взять краски и добавить цвета. Наверное, эти обои старше меня. Полоски отходят друг от друга в местах стыков, обнажая бетонную стену.

Я вспоминаю надменный взгляд хозяйки квартиры, и мне становится не по себе. Любила ли она? А её?..

Время беспощадно не только к обоям.

Уже не первый раз жизнь заставляет меня приходить туда, куда совсем не хочется, и общаться с по-настоящему мерзкими людьми.

Как бы я хотела иметь свой дом.

Глава 2

– Доброе утро, девочки, – хватая ртом воздух, влетаю в знакомые двери.

Теперь добираться на работу не так просто, а тратить деньги на транспорт – непозволительная роскошь.

Сломя голову я бежала пять кварталов, лишь бы не опоздать в магазин в первый день рабочей недели.

– Ты что, бегом бежала? – оторвавшись от прилавка, коллеги с укором смотрят на мои джинсы.

Обе девушки, как всегда, одеты в идеально выглаженные белые блузки и короткие черные юбки, подчеркивающие всё что можно и что нельзя.

Я опускаю взгляд на свои джинсы. Вот блин, всё в грязи, чёртовы лужи!

– Сегодня забирала вещи из квартиры, в которой жила с тёткой, потом Лука знакомился с новой группой в детском саду, а я разговаривала с воспитателем. Задержалась, пришлось бежать. Есть салфетка? – я вопросительно смотрю на них.

– Нет, нету, – быстро отвечает Оля и, отвернувшись от меня, подходит к стеллажам.

– И у меня нету, все закончились до одной, – пожимает плечами Лена и утыкается в рабочий компьютер.

Как же, закончились!.. Эти выскочки вечно отфутболивают любые, даже самые простые мои просьбы!

Уже полгода я работаю в магазине одежды, а если точнее – в модном бутике. Его хозяйка с моей теткой имели свои счёты, поэтому я смогла устроиться сюда без опыта и образования. Зарплаты нам с Лукой хватает на кое-какую одежду и еду, на этом плюсы моего рабочего места заканчиваются, и начинаются минусы.

Зарплата невелика, а вместо коллектива в магазине собран настоящий террариум, коллеги только и ждут подходящего повода, чтобы побольнее ужалить друг друга или меня. Чаще всего меня. Я дико раздражаю их тем, что позволяю себе роскошь ни с кем близко не общаться и держаться особняком – все эти месяцы.

Хозяйка магазина Эльвира Каримовна – белокурая, пышногрудая женщина в годах, которую не интересует ничего, кроме новых нарядов и отдыха за границей. Каждый раз, приходя за выручкой в мою смену, она не упускает возможности сделать прилюдное замечание касательно моего внешнего вида. Больше всего она хочет, чтобы я одевалась как все сотрудницы бутика: очень короткие юбки, каблуки, декольте, и в дополнение походка от бедра. Но я, несмотря на ее предпочтения, надеваю скромные брюки и рубашки – они соответствуют дресс-коду, прописанному в договоре, так что повода уволить меня у неё нет. И это ещё больше бесит коллег.

Переодевшись и встав за прилавок, я бросаю взгляд на часы. Девять ноль-ноль.

– Ты знаешь, что премию в этом месяце дадут только мне? – ехидно спрашивает у меня Ольга, снимая с двери магазина табличку «закрыто».

– Это ещё почему?

Теперь, когда нужно тратить деньги на съемную квартиру, без ежемесячной премии мы с сыном не сможем свести концы с концами.

– Вы не выполнили план продаж! – гордо отвечает Ольга, изящно указав тонким пальцем на меня, а потом на Лену.

– Какой ещё план? – в недоумении спрашиваю я.

–А вот! – продолжает она. – Нужно на собрания ходить, тогда будешь в курсе всех новшеств.

Точно! Собрание!

От досады мои пальцы сжимаются в кулаки.

Пока мы с сыном носились по городу в поиске хоть какого-нибудь жилья, Эльвира Каримовна проводила собрание среди сотрудников, о котором я совершенно забыла!

Тяжело вздохнув, закрываю лицо руками. Как же так…

Если даже Ольга ткнула меня носом в прогул такого ответственного мероприятия, страшно представить, какой выговор сделает мне сама Эльвира Каримовна! Ну а о премии в этом месяце, уж точно, можно забыть.

– Ты что там, плачешь? – захихикав, спрашивает Ольга.

«Не дождётесь», – думаю я про себя, ничего не ответив вслух.

Витрина бутика оживает, когда на нее опускаются яркие солнечные лучи. Наряды на манекенах становятся выразительнее, ткани светятся.

Восход берет начало за зданием магазина, а вернее, за старинным пятиэтажным домом на красной линии города. Хитрая солнечная геометрия завораживает: свет проникает сюда не сразу, а только после того, как солнце набирает достаточную высоту, его лучи падают на окна дома по ту сторону улицы и, отразившись, добираются до нашей витрины. Свет бьет в глаза всем, кто в этот час спешит по главному проспекту города. Люди щурятся, опускают глаза, прячутся за темными очками и прибавляют шаг.

Мне нравится смотреть, как утро тормошит людей и заставляет их бегать туда-сюда.

В утренние часы на работе всегда спокойно, покупателей нет, и я люблю, налив чашку кофе, поудобнее устроиться на небольшом диванчике в холле и наблюдать за городской суетой по ту сторону стекла. Эти волшебные минуты помогают ненадолго погрузиться в приятное спокойствие, которого мне не хватает.

Коллеги считают меня странной.

Пока я наслаждаюсь утром, они сплетничают, перемывают друг другу кости и обсуждают парней.

Когда тетка была жива, она всегда нелестно отзывалась о бутике. Говорила, что нельзя тратить столько времени на то, чтобы просто сидеть на одном месте и продавать людям наряды. Её отношение к моей работе задевало, но, несмотря на это, в глубине души я всегда соглашалась с ней.

Да, можно проводить время с куда большей пользой, но пока это единственная работа, на которую меня приняли.

Все мои собеседования проходили одинаково печально. Достаточно было сказать о том, что у меня нет специального образования, нужных навыков и опыта работы, а плюсом имеется маленький сын – и фраза «извините, вы нам не подходите» повторялась из раза в раз.

О том, как я пыталась устроиться хоть куда-то и жила в скитаниях по негостеприимным родственникам первые два года жизни Луки, страшно вспоминать. Не раз мне приходилось просить милостыню, укрываться от пьяных драк, сбегать от приставаний и питаться объедками, чтобы хоть как-то существовать.

Тетка появилась в нашей жизни как добрая фея. Мне до сих пор кажется чудом то, что она сама нашла меня и предложила переехать к себе, ничего не прося взамен. Её небольшой пенсии хватало на жизнь, но, пользуясь возможностью оставлять Луку под присмотром, я быстро устроилась уборщицей и несколько часов в день тратила на единственный посильный для меня заработок – мытьё полов.

Тётке не нравилось такое занятие. Она всеми силами прививала мне вкус к прекрасному и аристократичные манеры, но ни денег, ни времени на получение полноценного образования у нас не было, и она беспрерывно искала возможность пристроить меня на сносную работу через знакомых, обилию которых можно было только позавидовать. Тридцать лет работы завучем в школе не прошли даром и, как только мать одного из теткиных учеников открыла свой бутик, меня приняли на работу быстро и без лишних вопросов.

Сегодняшний день тянется невыносимо долго.

Обычно меня спасают от скуки задания Эльвиры Каримовны, которая любит звонить по сто раз на дню и раздавать указания. Но сегодня рабочий телефон молчит как рыба, а я занимаюсь бесполезными делами – поправляю платья и юбки на вешалках, перекладываю с места на места шарфики и головные уборы, протираю без того чистые зеркала.

Интересно, как там Лука? Первый день в новом детском саду – это серьезно.

– Хватит ерундой заниматься, попей с нами чай, – голос Оли отвлекает меня от мыслей. Расправляя на вешалке плечики белоснежной блузки, я бросаю взгляд на улицу. Уже темнеет. Какой отвратительный и бесполезный день.

– Спасибо, не хочу, – быстро отвечаю я и смотрю на часы. Пять вечера, уже пора бежать.

Оставив витрину в покое, я возвращаюсь за прилавок, ставлю роспись в тетради учёта, несколько раз пройдясь пальцами по клавиатуре, закрываю свою рабочую смену, затем, взяв чашку из-под кофе, направляюсь в подсобку, чтобы ополоснуть её ещё раз и убрать в шкаф.

– Не рановато собираешься? – Ольга недовольно цокает языком. – Мы работаем до семи, а ты всегда сматываешься раньше.

– Детский сад закрывается в шесть, без пятнадцати нужно быть там, – коротко отвечаю я, не меняя направления.

– Но ты всегда уходила позже, – не унимается Ольга.

– Раньше садик был ближе, – парирую я, заворачивая в подсобку.

И чего она прицепилась?

– Знаешь что! – тут же сзади раздаются торопливые шаги. – Твой ребенок – это твоя проблема! – догнав меня, Ольга застывает в дверях подсобки.

– Конечно, моя, я же не заставляю тебя его забирать, – отвечаю я резко.

Ругаться нет никакого желания, но, похоже, без этого не обойтись.

Ольга снова цокает, вцепившись в меня глазами.

Ополаскивая кружку под струёй теплой воды, чувствую её ядовитый взгляд.

– Оставь остроумие при себе. Ты ничем не лучше нас, и работать должна как все!

– Это не тебе решать, – убрав кружку в шкаф, я опускаюсь на неудобный, маленький стул и, сбросив рабочие туфли, надеваю свои кеды.

– А вот и мне! – говорит Ольга, повысив голос.

В её ледяном тоне проскальзывают ноты злорадства.

Не понимая, в чём дело, я поднимаю на неё глаза.

– На последнем собрании меня повысили в должности! Теперь я здесь главная и никуда тебя не отпускаю!

От неожиданности я замираю.

Нет! Только не сейчас!

Эльвира Каримовна не раз говорила, что не успевает всё контролировать и хочет оставить в магазине за старшую одну из нас. Но почему именно Ольгу?! Только этого мне не хватало! Она настоящая мегера, за время работы в бутике у меня было больше всего стычек именно с ней.

Несколько секунд я сижу с раскрытым ртом. Потом прихожу в себя, мой мозг включается и начитает лихорадочно думать, что делать.

Наблюдя за моей реакцией, Оля надменно поднимает бровь и, опершись о дверной косяк, ждёт реакции.