Пруссия – наша

***

20 января вечером я поехала к Алле Васильевне, чтобы сдать ей гамму и упражнение, а также показать: этюд Черни с солирующей левой рукой, первую часть четырнадцатой сонаты Бетховена и трехголосную инвенцию Баха. Что касается сольфеджио, то тут Алла Васильевна оценивала мое искусство аккомпанировать себе в песне «Вернись в Сорренто». Еще я спела ей 5 номеров из раздела «Простейшие модуляции».

Алла Васильевна собиралась в Калининград. У нее в коридоре стояли две большие сумки с вещами для монастыря. А в моем коридоре не стояло ни одной сумки. Потому что неделя была бешеной и очень нервной. А ведь мне тоже было нужно в Калининград.

По дороге домой я взяла готовую еду во «ВкусВилл». В метро я обдумывала план действий: помыться, высушить голову, поужинать, собрать вещи, почистить куртку, доделать рабочие дела. На сон времени точно не оставалось.

Дома я сделала все четко по плану. Еще хватило времени на подмести пол и сделать запись в дневнике. В 4 часа утра я переоделась в парадное, погасила верхний свет и включила гирлянду, закуталась в плед и легла на кровать. Я не спала. Уставшие туманные мысли держали мои глаза открытыми. Ближе к 5 утра я услышала нарастающий шум машин ‒ Москва просыпалась.

Хелюля приехал в 5:30. Я уже ждала его у подъезда с чемоданом: вышла пораньше, чтобы выбросить мусор и покурить. В машине я предложила Хелюле понюхать мои волосы. Они пахли новой маской для волос. Какой-то детский был у нее запах, ностальгический. Я помню, была у меня в детстве косметика «Маленькая фея» и «Дракоша» ‒ я была влюблена в эти веселые баночки – что-то оттуда.

Мы немного разговаривали, пока ехали в Домодедово. Хелюля поведал мне, как его занесло на Большой Академической – дорога местами была как каток. А я из последних сил рассказала, как забавно Алла Васильевна оживилась, узнав, что я еду в Калининград. Она там часто бывает и даже недавно купила дом недалеко от Советска. Посоветовала мне посетить рынок с санкционными сырами, а еще попробовать печеную скумбрию.

Как обычно Хелюля решил оставить машину на стоянке недалеко от аэропорта. В этот раз его выбор пал на «Фикс Парк». Когда мы подъехали – увидели нечто отвратительное: дикая желтая фура пыталась заехать на ледяную горку, перегородив единственную дорогу на парковку. Мне стало очень не по себе. Я еще никогда не опаздывала на самолет. Пока Хелюля болтал с водителем фуры, который не мог ни заехать, ни сдать обратно, я уже представила, как он отвозит меня очень сонную и печальную домой. Я в сером рассветном солнце открываю чемодан, достаю зубную щетку, иду в ванную, иду в туалет, иду в кровать ‒ а постельное белье свежее – я поменяла его специально перед отъездом, чтобы от души поспать по возвращении.

Проехать рядом с фурой Хелюля не смог, машину тащило как сливочное масло на сковородке. Я видела один выход – заехать одним колесом на снежную обочину. В итоге нам расчистил обочину дядька с лопатой, и мы по ней заехали. Я гений!

Хелюля высадил меня с чемоданами у будки охранника, а сам поехал парковаться на катке. Очень грязно было вокруг. Снег с кучей мусора растаял, и вся чепуха стала частью ледяного холодца – пластиковые вилки и ложки, ушные палочки, коричневые бычки, обрывки газет, яичная скорлупа, сосисочная пленка – фу! Я стояла, смотрела на это все после бессонной ночи, и было мне холодно и противно, хотя я уже не волновалась по поводу самолета.

Приехал шаттл с каким-то очень нервным водителем, который помог мне закинуть чемоданы и спросил, все ли пассажиры на месте. Я говорю ‒ нет, еще мужчина паркуется. Он – чей мужчина? Я – мой.

В микроавтобусе были еще люди кроме нас. Водитель очень резко двинулся с места и поехал по гололеду как псих. Я пристегнула ремень, а Хелюля не стал. Когда мы подъехали к ледяному спуску, на котором все еще стояла дикая фура, наш водитель решил поехать в другую сторону – в горку справа от спуска. Наверное, там был объезд. И он пытался и пытался, и все закончилось тем, что в нас сбоку въехала другая фура. Она была без водителя: просто скатилась по льду и нежно уткнулась в наш бок. Я тогда не воспринимала это как аварию. Так, недоразумение. Нам пришлось выйти из шаттла и идти пешком до места, куда сможет приехать такси. Я катилась с чемоданом на двух своих ботинках мимо застрявшей фуры и постоянно оглядывалась – не катится ли на меня еще что-нибудь? Лечь в чистую кроватку дома было заманчивой мечтой, но я больше хотела свалить из Москвы.

Мы встали недалеко от шоссе и вызвали такси. Когда машина приехала, к нам подбежали два парня из нашего автобуса и спросили, могут ли они поехать с нами, потому что у них были проблемы с поиском такси. Я уже начала двигаться на заднем сиденье, когда Хелюля сказал – нет, вызовите себе сами. И водитель его поддержал. Я тихонько спросила Хелюлю, почему мы не можем их взять, а он сказал – я же плачу за это. Но вы не думайте, что он такой жадный. Он просто не понял, что эти парни из нашего шаттла. Хотя… Какая разница? Выглядели они прилично, вроде бы геи. В общем, Хелюле потом было стыдно. Мне тоже, потому что я так вот легко отреагировала на такую несправедливость. Надо было устроить скандал! Я чувствовала вину, но недолго. Знаете, в России у всех чувство вины немного притупилось в целях сохранения рассудка.

В аэропорт мы успели, и даже успели выпить кофе и купить водицу. Посадочные талоны нам дали на разные места: Хелюля сел на чудесное место около аварийного выхода, а я ‒ в бизнес-класс! Моим соседом был потрепанный, испуганный гастарбайтер. Он сидел у окна, поэтому мне пришлось спать головой в проход. Я отключилась почти сразу после взлета. Хелюля разбудил меня, когда шел в туалет, убедился, что я жива и пошел дальше. Потом я периодически просыпалась от визга уродского ребенка, который бегал из хвоста самолета в голову и обратно и так сотню раз. Я, когда обернулась на салон, чтобы увидеть какие-нибудь раздраженные лица в подтверждение беспределу ‒ увидела рыжую толстую сияющую от умиления тетку. Как же одиноко мне стало! Я сильнее заткнула наушники и снова уснула. Открыла глаза, когда разносили кофе. Мой сосед сидел, приклеившись к стеклу, и не отвлекался от небесного представления.

В следующий раз я проснулась, когда мне заложило уши на снижении. Посадка была мягкая, как на диван.

Кёнигсберг.

***

Звёздочки – тоже отдохновение для глаз и мысли читателя. Нельзя всегда прибегать к арабской цифре, расчленяющей повествование значительно резче, да и не могла я этому экскурсу придать характер полноценной главы.

«Добро пожаловать в аэропорт имени Елизаветы Петровны» ‒ сказали нам, и мы вышли в чистое белое пространство, но уже около багажной ленты увидели много рекламы казино. Кёнигсберг – это маленький Лас-Вегас, вы знали?

На улице нас мгновенно сдул балтийский ветер и унес обратно в Москву! Конец повести.

Да, сдул и выдул все тепло из моего уставшего тела. Я курила и держала чемодан, который от меня уносило, Хелюля вызывал такси.

Пока мы ехали, я смотрела в окно и составляла первое впечатление о новом городе. Немецкие дома стояли рядом со страшными хрущевками, что меня совсем не удивило, ведь я была в Карелии. Еще мы проехали два магазина с заманчивым названием «Лавка Бахуса».

Наша квартира была в самом центре – напротив Рыбной деревни в двух шагах от реки. Это путешествие было немного похоже на летнее, когда Хелюля держал наш маршрут в секрете от меня. Но тогда это была концепция, а сейчас не было никакой тайны, просто мне ни о чем не говорили названия городов, мест. Я пока глазами своими не увижу ‒ не пойму. Вот ‒ говорит он – сейчас пообедаем и на остров Канта сходим. А я вообще в душе не знаю, что такое остров Канта! Я ночь не спала.

Я ночь не спала, но держалась бодро. Мы перешли по Юбилейному мосту в Рыбную деревню, оценили глинтвейно-янтарное настроение на набережной. Ветер никак не успокаивался, хотя в городе он был слабее, чем в аэропорту. Нас привлек французский ресторанчик «Мадам Буше» в старой смотровой башне.

Мы заказали там два глинтвейна, два луковых супа. На второе я взяла скумбрию гриль с овощами, а Хелюля ‒ бифштекс с яйцом и пюре. Он сказал, что это настоящая французская кухня. Меня луковый суп не поразил вообще. Как-то я готовила его дома по рецепту Юлии Высоцкой, и получилась полная хрень. Думалось мне тогда, что это я что-то не так сделала, а нет, это была настоящая французская кухня.

После всех яств я, как испуганный гастарбайтер, прилипла к окну: мутная река плыла и поглощала крупный снег, а на берегах зеленела трава и по-осеннему облетали бронзовые деревья. Как красиво. Я все еще не сплю?

Когда мы шли по Медовому мосту на остров Канта, увидели на перилах дедушку Хомлина. И Хелюля рассказал мне, что эти маленькие бронзовые человечки – символы города и его хранители. Семь их фигурок расставлены по всему Кёнигсбергу. Это очень крутая идея. Увлекательный квест для туристов.

(Если бы слово Хомлин было смешнее слова Хелюля – я бы сменила имя своего спутника, но пока приходится пользоваться старым)

Посреди острова Канта стоял Кафедральный собор. Откуда-то из колонок доносилась токката ре минор Баха. Мы пошли вдоль стен читать старинные надписи на надгробиях. Встретили много забавных. А ведь их авторам они забавными не казались.

«Так много я сорвал цветов мудрости, и до конца я ничего не познал»

Могила Канта стояла за толстой решеткой как дикий зверь. Одна на фоне падающего снега, где-то глубоко в себе перебирающая звонкие косточки.

Еще здесь мы сделали первые селфи с помощью цифрового интерактивного экрана. Это так дико. Селфи с актером, переодетым в Канта. Но актер живет внутри экрана! И с экрана он делает ваше с ним совместное фото. Как будто все нормально у людей.

Потом Хелюля ушел за билетами в собор, а я осталась смотреть на сувенирные лавки. Очень мне хотелось тогда купить холщовую сумку-шоппер с надписью Königsberg. Но у нас было мало времени, и мы пошли внутрь.

Туристов было немного, но мне все равно было неприятно видеть их, потому что я жаждала справедливого безлюдья в несезон на территории своей бедной воюющей страны.

Мы поднялись в библиотеку. Она была такая красивая! Раньше люди много времени проводили в библиотеках, потому и обустраивали их со вкусом.

Пока мы стояли там посреди стеллажей из красного дерева, в полумраке, в свете теплой лампы и ярких витражей – мне позвонили из стоматологии и сообщили приятную новость – у меня выросла челюстная кость после синуслифтинга, а это значит, что я теперь могу ставить зубы. У меня даже деньги есть на это, можете себе представить? Я этому очень обрадовалась и даже немного взбодрилась.

На последнем этаже мы обнаружили посмертную маску Канта. Она была с открытым ртом. Еще нам запомнились кантовские правила званого обеда:

«Есть одному (solipsismus convictorii) для философствующего ученого вредно, это не восстановление сил, а истощение их (особенно если это превращается в кутеж в одиночку); это изнуряющая работа, а не оживляющая игра мысли. Человек, который ест за уединенным обеденным столом и остается со своими мыслями, постепенно лишается бодрости; приобретает он ее, когда сотрапезник своими разнообразными выдумками дает ему новый материал для оживления, который сам он не мог бы найти».

Когда мы спустились в гардеробную, там неистово орал ребенок, и мы, в стремлении убежать скорее оттуда, чуть не забыли куртки.

Ноги меня еще держали, но колени уже начинали ныть. Мы вышли в присоборный парк, встретили там внезапный памятник Максиму Горькому. Хелюля запечатлел меня с ним на свежем снегу. На набережной мы немного полюбовались старым зданием биржи, ныне ‒ художественного музея. Оно какое-то потустороннее. Я смотрела на него, на воду, абсолютно серое небо. И была это не просто другая архитектура, а другой мир, который со всех сторон вопрошал: нравится?

По грязной холодной речке Преголе плыл белый лебедь. Плыл один, плыл стремительно туда, откуда мы пришли. А мы шли к другому краю острова, откуда был виден Музей океана в форме земного шара. В этой ситуации Кёнигсберг предстает в качестве господина Открытого космоса. Мы покурили с этим чудесным видом и пошли обратно. По дороге захватили глинтвейн в бумажном стаканчике с нарисованным Кантом и надписью «Кант Wein».

В Рыбной деревне рядом с забегаловкой «Крымские чебуреки» была маленькая булочная, набитая людьми. Мне стало очень интересно, что там происходит. Я отдала Хелюле свой глинтвейн, на питье которого у меня резко закончились силы, и мы пошли смотреть булки. Купили крендель с корицей (потому что их все покупали), кусок макового рулета и круассан с лососем, сливочным сыром и листиком салата. Половину круассана я съела сразу, а половину убрала обратно в пакет Хелюле на ужин.

Потом мы перешли на нашу сторону реки снова по Юбилейному мосту и там зашли в SPAR. На полках было много иностранных продуктов. Хелюля взял бутылку красного вина и упаковку яиц, а я захватила йогурты себе на завтрак и минералку. Еще мы купили хлеб, чай, красно-зеленые помидоры и марципановую шоколадку с Моцартом на обложке.

Дома я сразу приняла душ и забралась под одеяло. Мне еще нужно было выполнить маленькую рабочую задачу – написать текст от имени Московского поэтического слэма и опубликовать его в социальных сетях. Это заняло у меня примерно полчаса. Потом я сразу уснула.

22 января

На завтрак Хелюля сварил нам кофе и пожарил себе глазунью. Я съела йогурт. Еще мы дегустировали сладости из вчерашней пекарни. Было вкусно.

Перед выходом на улицу я успела сделать утреннюю зарядку.

Ветра больше не было.

Мы шли долго, я наслаждалась сладким чувством свободы, которое укреплялось во мне. Мысли о работе и учебе постепенно улетучивались, шаг замедлялся, глаза открывались.

На середине автомобильного моста мы обнаружили, что пропустили по пути еще одного Хомлина. Но мы недалеко ушли от него, поэтому вернулись. Это был папа Лео рядом с художественным музеем. Я сфотографировала его, и мы пошли дальше. На площади, где раньше стоял королевский замок, на нас напал ветер. Хелюля рассказал мне историю сноса замка, и мы ужаснулись чуду конструктивизма, которое громоздилось теперь на пустоши.

Мы не просто гуляли. У нас было две цели – блошиный рынок и встреча со Степаном. По дороге я видела так много магазинов с итальянской одеждой! Так хотелось платье какое-нибудь красивое купить, но Хелюля меня подгонял.

Я никогда прежде не была на блошиных рынках, поэтому у меня там сразу разбежались глаза. Мне хотелось рассматривать всё! Сколько истории было в железяках и сколько бедности было в старухах, продающих сильно потрепанную одежду, загрязненные временем игрушки, полувыжатые кремы, откопанные где-то станки для бритья, уродливые сумки, пустые банки. Мне было их жаль, но я увидела, что они искали тут в первую очередь общество. Они были так увлечены разговорами, что не замечали потенциальных покупателей.

Чем дальше мы шли, тем больше видели фашистских штучек. Хелюля искал среди этих вещиц подарок сыну на юбилей. А я просто что-нибудь хотела. У делового дядьки в кожаной куртке мы взяли 5 старых черно-белых открыток по 10 рублей каждая. Только одну из них я оставила себе – с фотографией Шаляпина, Москвина и Рахманинова в Локуст-Пойнте на гастролях. Остальные – с артистами балета и статуями ‒ раздала друзьям в Москве.

Хелюля всё приценивался, а я между делом прихватила себе три янтарных камушка! Далее мы наткнулись на продавца украшений. Я заметила у него на столе старое непутевое колечко с голубым стеклом и поинтересовалась ценой. Пятьсот рублей, которые он попросил за откопанное из земли кольцо, меня просто шокировали, и я начала все подряд расспрашивать у этого дядьки в надежде найти подвох. Он обозвал нас богачами и не стал поднимать цену. Мы пошли дальше, до конца торгового ряда. В то время у Хелюли в голове уже вертелась мысль о покупке черного солдатского креста. Мы купили его на обратном пути. И колечко тоже забрали! Я не буду его носить, потому оно мне не по размеру. Но я точно буду иногда находить его дома, рассматривать и вспоминать историю про 500 рублей, про блошиный рынок, про Кёнигсберг.

Мы еще немного прошлись по Каштановому парку вдоль пруда у башни Врангеля. Мне очень нравились лысеющие деревья и грязь под ногами. Приятно было ненадолго вернуться в осень. Там мы купили последнее – кассету с подборкой Бетховена.

Теперь надо было где-то согреться и перекусить. До этого момента нас уже заинтересовала вывеска: «Королевские трдельники». Пока Хелюля курил на улице, я узнавала у девушки-кассира-повара-официанта, что скрывается за этим странным названием. Это чешский фастфуд – мучные конусы, наполненные чем-то сладким или чем-то сытным, обваленные в кунжуте и щедро запеченные. Мы взяли два трдельника. Я – большой с сосиской и сыром, Хелюля – маленький с охотничьей колбаской. Я пила безалкогольный глинтвейн, а Хелюля – американо. Мы неожиданно уютно посидели на барных стульях рядом с холодильником. Напоследок девушка сказала, что по нам сразу видно, что мы не местные, потому что мы «более открытые».

Встреча со Степаном неминуемо приближалась, но на огромный продуктовый рынок мы все же заскочили. Поглазели на рыбу и санкционные сыры, оценили масштабы и ничего не купили в надежде зайти сюда позже. Там же я нашла аптеку, где купила ацикловир для своих обветренных губ. А Хелюля сходил в туалет, пока я была уже в табачной лавке. Не в этом суть!

Мы снова бежали к Степану. По пути встретили старого трубача. Хелюля отгадал мелодию из мультфильма «Аленький цветочек» и поймал респект от исполнителя.

На Площадь Победы Степан пришел ровно в 13:00. Мы издалека уже почувствовали, что это он. Наш Степан. Хелюля не уставал шутить про то, что выбрал нам самого симпатичного экскурсовода. Степан и правда оказался очаровательным! Ему было около 30 лет, светлые волосы под черной шапкой, подтянутое тело под черной курткой, длинные стройные ноги под голубыми джинсами, черные беговые кроссовки, черные кожаные перчатки, рюкзак для ноутбука, голубые глаза… Я представила, будто бы случилась еще одна сюжетная линия со Степаном. Смог бы из-под моего пера выйти хороший эротический рассказ?

Это была вторая в моей жизни индивидуальная экскурсия. Первую организовал тоже Хелюля. Четыре года назад в Египте мы ездили в монастырь Святой Екатерины на микроавтобусе с Магомедом, который даже экскурсии не умел водить. Просто показывал места, болтал всякую фигню на ломаном русском и подкатывал ко мне. Но Степан не такой.

На Площади Победы он рассказал нам историю загадочного исчезновения памятника Сталину. Есть версия, что его ночью увезли и сразу переплавили в детали для трамваев, чтобы никто не нашел. Так и ездит он теперь по городу.

Потом мы смотрели на здания. Степан рассказывал нам про сохранившиеся немецкие островки Калининграда. Мы узнали, что такое клинкерный кирпич и как он делается, почему верхние этажи узкие, а нижние высокие. Кровля зданий закруглена, чтобы вода с нее летела подальше от стен. А еще немецкая система стоков до сих пор работает в городе. Трубы с крыш уходят прямо под землю, толщина уличной канализационной решетки – 10 сантиметров. Мне всегда нравились немцы!

По Проспекту Мира мы дошли до скульптуры «Борющиеся зубры» во дворе Технического университета. Степан рассказал смешную историю: каждый год на Пасху кто-то красит быкам их большие яйца красной краской. Полиция, приставленная к скульптуре, не спасает. Все равно художники находят временную лазейку. Автор скульптуры – Август Гауль, но ему чуть-чуть помог Анри Матисс – подсказал, что для «оживления» быков неплохо было бы сильно наклонить их головы вниз, отставить подальше назад копыта и поднять хвосты вверх.

Затем мы подошли к памятнику Шиллеру. Это немногий немецкий памятник в Кёнигсберге, который не эвакуировали. А еще во время боев Шиллеру прострелили плечо, но сейчас все его раны затянулись черной металлической плотью.

Степан очень хороший экскурсовод. Смотрите, сколько я запомнила из его рассказа! А все потому, что он сам влюблен в этот город. Кстати, Степан из Сибири, кажется, из Кузбасса. А Хелюля из Новокузнецка, поэтому Степан ему нравился особенно.

Возле зоопарка я сфотографировала еще одного хомлина – Улю. На ней был вязаный шарф – это творчество неравнодушных местных жителей. Степан погладил Улю и сказал, что он уже пару лет просит хомлинов исполнить его желание, но ничего не выходит. Я тогда тоже подошла ее погладить и загадала желание, которое не сбудется.

Степан рассказал, как в зоопарке водкой лечили бегемота, уцелевшего во время войны. Потом он показал на лысые деревья с темными сплетениями в ветках и спросил, знаем ли мы, что это. Я думала, что это гнезда, хотя это не было похоже не гнезда. А теперь я знаю, что это омелы – растения-паразиты. Они пускают корни прямо в дерево и растут, питаясь его соками. Если влюбленные друг в друга и в жизнь мальчик и девочка оказываются под сплетением омел – они обязаны поцеловаться – это английская традиция.

Мы перешли дорогу к темному зданию бывшего страхового общества Nordstern с сохранившимся кирпичным немецким медведем. Степан сказал, что можно сфотографироваться с этим кусочком истории и обмануть всех, что мы в Германии. Но мы как-то не были расположены к таким авантюрам.

Возле кинотеатра «Заря» Степан показал нам фото Джеймса Кэмерона, приехавшего сюда на премьеру «Титаника». Дело в том, что в съемках фильма были задействованы батискафы Балтийского флота. Как здорово было жить на земле всем миром.

Когда мы подошли к парку Луизенфаль, Степан отправил нас на перекус, а сам остался отдыхать в холоде меж дерев. Я подумала, что может его надо было позвать с нами, но быстро поняла, что это немного безумная идея. Напротив парка было популярное кафе «ВДНХ» (вы достойны настоящего хлеба), но там нас встретила огромная очередь. Тогда мы перешли дорогу к пиццерии «Пеперончино», где для нас нашли маленький столик в глубинах залов. Хелюля заказал глинтвейн, а я ‒ фруктовый чай. Не знаю, какой еще город кроме Кёнигсберга может так располагать к питью горячего вина. Хелюля проникся этим настроением.

Степан ждал нас напротив кирхи королевы Луизы. Вместе с ним мы обошли и рассмотрели это здание. Затем у памятника Барону Мюнхгаузену Степан предложил нам забраться на ядро, но мы отказались. Мы даже не стали фотографировать эту фигню, чем снова удивили Степана. Тогда он повел нас к памятному знаку в честь участников развития и восстановления Калининграда. «ПОДНЯЛИ ИЗ РУИН ЯНТАРНЫЙ НАШ КРАЙ» ‒ сколько боли в этом. Я из тех, кто, глядя на результат, думает о трудном пути до него.

А вы знаете, что немцев, которые не покинули Кёнигсберг, тут просто заставили умереть? Им не давали еду, им не давали работу, они строили плоты и пробовали уплыть на них в Германию по Балтийскому морю, и гибли, гибли без конца, забыв о людской милости. Хотя каким-то единицам повезло, и они нашли лазейку в русский мир.

Затем мы прошли немного обратно и направо, мимо деревянного дома и бомбоубежища, и вышли к перголе королевы Луизы. Там осталась лавочка и дерево. Вазоны и профиль Луизы вывезли. Итак. Главная река Калининграда – это Преголя, а лавочка с растительным навесом – это Пергола. Запоминаем и не путаем!

Название следующего нашего пункта я тоже запоминаю – Амалиенау – элитный район города, где до сих пор живут свой век немецкие виллы. Свободных домов немного, и все они стоят сумасшедших денег даже по московским меркам. Здесь так уютно, никаких высоток, все как будто нарисовано для нарисованных человечков.

Но в Амалиенау есть несколько маленьких советских построек. Они бесят глаз, но не сильно. У одного подъезда Степан показал нам деревце с пушистым стволом. Я сказала, что это похоже на рога марала ‒ алтайского оленя ‒ и попала в точку, ведь это был сумах оленерогий. Хелюля спросил, что за маралы, о которых я говорю. Боже! А ведь мы с ним ездили на Алтай. Хелюля там пробовал котлеты из этого самого марала. Вот так ‒ вожу его, вожу, а он все забывает!

Мы рассмотрели много домов, увидели много деталей, прошлись по белорусскому скверу, по Kastanienalle. Да, я бы точно хотела тут пожить. Мне очень нравится Кёнигсберг. Нет, я уже влюблена в него.

Хелюля перевел Степану деньги за экскурсию. Я сказала, что наша прогулка получилась очень нескучной. Потом Хелюля меня начал засыпать неловкостями, типа я со Степаном молчала всю дорогу, а обычно болтаю, еще и сказал, что я стихи пишу. Матерь божья! Как же меня бесит Хелюля. Я вся смутилась, Степан показал нам еще один домик, чтобы развеять это безбожие. Потом мы попрощались и разошлись.

Мы с Хелюлей пошли в сторону нашего дома пешком, чему Степан тоже удивился, ведь мы полдня с ним ходили. Да, такие у нас ноги.