Нефритовый слоненок

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Даже самая длинная дорога имеет начало и конец.

– Это все совсем наше? – спросила Катя, обойдя дом. Ее глаза сияли.

– Наше. Твое и мое. Тебе нравится? – радовался ее радости Лек. – Вот тебе и занятие на первое время. Заказывай новую мебель, меняй обивку, панели, делай что хочешь.

– А вдруг я выберу то, что тебе не приглянется?

– Катюша, я полностью доверяю твоему вкусу, тем более что тебе придется проводить в этих стенах куда больше времени, чем мне.

И Катя, не переставая заниматься тайским, к которому прибавилось изучение придворного этикета под руководством леди Чам, принялась устраивать жилище. И столько любви и старания вложила она в Парускаван, что всегда впоследствии думала о нем как о самом любимом своем доме.

Собственно, само здание было ничуть не больше их киевского особняка, но тот был стиснут со всех сторон улицей и другими домами. А то, что называлось одним словом – Парускаван, было не меньше, чем мамины родовые Хижняки.

Огромный ухоженный сад, окруженный высокой стеной, пересекал канал шириною футов в пятнадцать. Рядом с ним розовели распустившимися ароматными лотосами два небольших озера. Чистота, порядок, посыпанные белым и красным песком дорожки. Пожалуй, только нигде не заметно печати личного вкуса бывших хозяев.

– Лек, а кто здесь жил?

– Да никто подолгу. Парускаван всегда был гостиницей для самых именитых членов королевских семей. Что-то изменим, перестроим. Отдадим дань моему не слишком большому честолюбию – украсим внешние стены позолоченным орнаментом из жезлов и дисков. Это эмблема Чакрабона. Будет внушительно и красиво.

В одной стороне сада располагался целый городок прислуги. Каждый из садовников, грумов, конюхов и поваров жил в отдельном доме или квартире вместе с семьей, а подчас и с престарелыми родителями. Лек провел жену к конюшне, где стояло десятка три лошадей:

– Узнаешь?

– Твоя Ромашка!..– Она подошла к табличке над стойлом. – А почему через «а»– Ramashka? Ошибка. Скажи, чтобы исправили.

– Нет, не ошибка. Я ее именно так назвал, когда получил белым жеребенком. Во-первых, потому что не блестяще знал русский язык, а потом меня пленили в этом слове первые четыре буквы, показалось что-то родное. – Он улыбнулся.

Из двух жилых домов Парускавана один предназначался семье хозяев, второй – гостям. Оба были двухэтажными, построенными в итальянском стиле и всеми назывались Первый и Второй.

В общих чертах отделка Парускавана была завершена через год. Единственным пожеланием Лека было декорирование столовой деревянными панелями, отчего она стала похожей на английские обеденные комнаты. Остальным с удовольствием занималась сама Катя: для большой гостиной она выбрала любимый голубой цвет, для маленькой – розовый, для своего кабинета – бледно-зеленый. Кабинет был единственной комнатой, куда категорически запрещалось залезать Нане, белой обезьянке, подаренной Леком. Она была избранной, отмеченной богом, – маленькой альбиноской. И, чувствуя почитание слуг, усиленное любовью хозяев, позволяла себе рискованные забавы. В кабинете же был маленький иконостас, привлекающий Нану, – единственное напоминание о Катиной православной религии. И всегда горела крошечная лампадка. А восемнадцатого июля, в день святого Сергия, Катя первый раз зажгла возле иконы богоматери тоненькую свечку, перевитую золотой полоской, но молитвы за упокой души Савельева не читала. Может, жив все-таки? Лек не спрашивал, зачем свеча, да и дома бывал очень мало, занятый на службе.

А Катя, напротив, никуда из Парускавана не выходила. Лек легко приняв такую жертву, посчитав сложившееся положение вполне естественным. Катя знала, что в город приходят корабли под родным трехцветным флагом и что Николай часто присылает в русскую миссию священника, но раз и навсегда решила для себя не осложнять жизнь мужа, чтобы ни малейших подозрений в чужеземном влиянии не могло пасть на него. Добровольное заточение временами было вполне сносным – может, это зависело от погоды? Кончались дожди, не приносящие свежести, с оранжерейной духотой и постоянной испариной. От нее не избавляли тот самый электрический вентилятор и блоки льда, в которых охлаждались фрукты и напитки. Тогда Катя придумывала себе занятие на воздухе, принималась за перепланировку сада. Возводились холмы, в них устраивались таинственные гроты, появились беседки и даже водопад. С ним пришлось повозиться больше всего. Воду решили поднимать электронасосом, но насоса нужной силы никак не могли подобрать, поэтому по старинке соорудили большое колесо, подающее воду из канала по желобам; она стекала в ручей, отделанный настоящими замшелыми валунами. Он восхитительно обрушивался с трехметровой высоты, разбиваясь на колючие белые брызги, несущие мимолетную прохладу. Прямо у струй поставили каменную скамью, постоянно влажную. В детстве мама твердила: «Девочка, не садись никогда на камни – простынешь, только на дерево», – а здесь камни не бывали холодными.

Водопад, гроты, зоосад… Да, настоящий зоосад завела себе Катя, чтобы не оставалось свободного времени, чтобы не оставалось времени на тоску, чтобы быстрее дождаться того часа, когда смирятся король и королева со своей русской невесткой.

Нана носилась по всему Парускавану, строя уморительные гримасы, и пыталась завлечь новых зрителей к клеткам. А там жевали бананы гиббоны с черными лицами, длинными руками и мягким мехом, белые кролики сверкали рубиновыми глазами, грациозно помахивал рожками кареглазый олененок, малайские медведи хвастались нарядными рыжими жилетками. Однажды Лек, вернувшись из училища, заговорщически шепнул Кате:

– В твоем зверинце прибавление!

– Тигренок?! – обрадованно воскликнула Катя, давно желавшая приобрести огромную кошку.

– Не угадала…

– Крокодил? – уже менее уверенно предположила она. – Ну не томи! Пойдем, покажешь.

– Ладно, подсказываю… Ну вспомни!.. Я тебе дарил похожее белое животное…

Катя задумалась. Нана? Значит, обезьянка? Но Лек так торжествен… Вдруг она вспомнила нефритового крошку. И сразу уверенно сказала:

– Слоненок!

Они подошли к зверинцу. У клеток, привязанный за толстый ствол мускатного ореха, стоял совершенно белый слоненок и с невероятной скоростью уплетал связку бананов, поддерживаемую мальчишкой-малайцем.

– Не может быть! – Катя нерешительно остановилась. – Ты же мне сам говорил, что сейчас даже у короля нет настоящих белых слонов, а священными считаются и кормятся с серебра даже те, у кого есть хоть какое-нибудь белое пятнышко. А этот как снег. – Она присмотрелась к Леку. – Что-то ты хитро улыбаешься, друг мой…

А Лек уже хохотал в полный голос. Отсмеявшись, подвел Катю к слоненку поближе:

– Вот и попалась. Но я вовсе не хотел тебя обманывать. Я просто собирался показать, каким был бы слон, если бы он был белым, и приказал обсыпать его мелом. Но ты смотри, как бы этот обжора нас не разорил – у него рот не закрывается. Только это не он, а она, слониха, маленькая Бунча.

По степени привязанности к Бунче обитателей Парускавана она опередила даже Нану, которая теперь, ревнуя к слонихе, оттаскивала людей от загончика. И дети и взрослые несли Бунче овощи, фрукты, печенье, охапки травы. Слониха оказалась смышленой, за подношения кланялась, размахивая хоботом, чем приводила всех в умиление.

Однажды Катя вспомнила, что в Киеве сейчас осень. А значит, нарядные красно-желтые деревья и всегда удивительное превращение: наутро после сентября каштаны, еще вчера густые и зеленые с редкой желтизной, отгуляв ветреную ночь, словно девицы из кафешантана, просыпались взъерошенными, потемневшими, сморщенными, наполовину облетевшими. Листья тополей сияли новенькими пятаками… А здесь вся разница в том, что чуть более или менее душно. Северяне называют тропики «страной вечной весны», вздыхая по вечности и бессмертию. Но что такое весна? Это пробуждение. От зимнего сна. Но нет здесь холода, нет пробуждения, нет весеннего ликования, первых ручьев, опьянения прохладным березовым соком. Тропики незыблемы, дремотны…

Всегда успокаивающе на Катю действовала Намарона. Она поселилась наверху возле спальни и числилась старшей горничной. Если рядом не было Лека, которого Намарона продолжала панически бояться, она прекрасно исполняла обязанности домоправительницы, командуя не только женщинами, следившими за чистотой второго этажа, но и мужчинами, отвечавшими за порядок внизу, включая подачу пищи и уборку со столов. Такие уж обычаи были в богатых домах Бангкока. Если Намароне приходилось советовать что-нибудь Кате, она делала это предельно тактично. Когда привезли новую мебель для спальни, Катя велела придвинуть кровати к окну, думая, что там будет свежее по ночам, но Лек с неохотой лег на них после перестановки и всю ночь ворочался. «Тебе жестко? – спрашивала Катя. – Может, пружина какая? Ну хочешь, местами поменяемся?» А он не отвечал. Но стоило Кате призвать Намарону, как положение сразу исправилось.

– Кровать надо было ставить в направлении с севера на юг. Когда-то север называли «хуанон», то есть «подушка под голову», а юг – «пайтин», то есть «сторона, в которую обращены ноги», – просвещала Катю Намарона, – а еще, миссис, простите меня за нескромный вопрос и, ради бога, не отвечайте, если не хотите, но с какой стороны от мужа вы спите?

– Неужели это тоже имеет значение?

– Вы должны лежать слева от него и никогда не переступать через его ноги.

– Ой, ну когда же я все узнаю и запомню?

Намарона замялась.

– Что-нибудь еще?

– Да… Не следует настаивать на близости в восьмой и пятнадцатый дни, являющиеся священными, а также в большие праздники – Нового года и Урожая…

– Это ко мне не относится. Я никогда ни на чем не настаиваю.

Катя усмехнулась и подумала, что точно, никогда ей не хватало твердости характера, чтобы требовать, даже свое, чтобы наказывать и отбирать. Зато всех и всегда становилось жалко. «Катенька, жизнь нелегка, – говорила мама, – нужно и самой быть жестче. Ты лучше сама себя почаще жалей». Но за что? У нее-то все благополучно. А у других постоянно какие-нибудь неприятности. А что мягкий характер, так куда ж от него денешься? Сама за собой сколько раз замечала: снег, узенькая – на одного – тропка, и если кто-то идет навстречу, то она всегда в сугроб шагнет, пропуская. И только потом подумает: «А почему это я, а не мне дорогу уступили?» Представилась зима. Наверное, в Киеве первый снег выпал…

Приходила леди Чам. В голубой гостиной продолжались уроки этикета. Давно были отработаны все виды приветствия «вай», когда уровнем сложенных ладоней и степенью наклона подчеркивалось уважение и почитание. Исправлялись интонации. Леди Чам посвящала Катю в придворные тонкости взаимоотношений мужчин и женщин, о которых не все знал Лек. Катя по ее совету ходила, отогнув назад руки с соединенными за спиной пальцами. Это должно было помочь приобретению грациозности. Катя сначала никак не могла уловить естественность этих странных движений, и леди Чам принесла ей фотографии королевских балерин, снятых в разных позах – причудливых, изысканных… Катя часами занималась специальной гимнастикой перед зеркалом. И не зря же она любила танцы, фигурное катание, теннис… Намарона показала, как можно, не роняя скромности, переодеть саронг при посторонних, купаясь в море.

Через три месяца Катя продемонстрировала Леку все, чему научилась, и муж восторгался ее успехами. А лицо леди Чам было непроницаемым. Прохладная, оценивающая полуулыбка, от которой становилось не по себе. И как ни старалась Катя разговорить леди Чам, оставить обедать, она была непреклонна. Катя огорчалась. Лек успокаивал: «Надо потерпеть…» Ну, надо так надо. Хотя обидно. Леди Чам была единственным человеком, кроме Лека, связывающим Катю с королевской семьей. И человеком посторонним, незаинтересованным. Тем важнее было заслужить ее расположение, чтобы сказала при случае королеве несколько добрых слов о ней, Кате. И может, они помогли бы сломать отчуждение? Катя не знала, в каких отношениях леди Чам с королевой и что она могла сказать ей о жене непутевого сына, а та присматривалась к молодой женщине, стараясь быть объективной. И с сожалением отмечала, что Катрин обладает пятью совершенствами, необходимыми для жены принца, – гладкостью кожи, стройностью, блеском волос, эластичностью мускулов и свежестью дыхания. Не было у нее порочащих недостатков, кроме цвета глаз и волос.

Но королева, хотя и знала о ежедневных визитах леди Чам в Парускаван, никогда не спрашивала о его хозяевах, считая собирание сплетен ниже своего достоинства. А остальным леди Чам ничего не рассказывала, считая недостойным разносить сплетни. Исключение составляла Валиндра, сводная сестра Чакрабона.

Валиндра, которая до этого горького лета считала себя невестой принца.

Валиндра, с которой они дрались в детстве и в один день – ей было одиннадцать, ему тринадцать – прошли обряд срезания детских косичек, став тем самым девушкой и юношей. Осталась фотография, где они, одетые в роскошные костюмы, усыпанные драгоценностями, еще с косичками на макушках, стояли с кузенами и кузинами, готовясь к брахманистской церемонии.

А не было ли между ними тайны, связанной с тантрой?

И если король не разрешил жениться три года назад, так не потому ли просто, что «не время»?

Что было делать Валиндре? Бороться. Но как? Она не спала ночами, худела на глазах, болезненно интересовалась у леди Чам всем происходящим в Парускаване и никуда не выходила из своих комнат Внутреннего дворца, чтобы не встречать сочувственных взглядов. А леди Чам лишь ей и говорила о Катрин, утешая: «Ах, ваше высочество, никогда вороне, пусть даже и белой, не стать лебедем!»

Не злая по натуре, но доведенная до отчаяния, Валиндра готова была на любые безрассудства. Как бы хоть по мелочи досадить разлучнице? Узнав, что ненавистная Катрин любит белую обезьянку, она сначала хотела отравить Нану, потом решила, что начнут разбираться, а это добром не кончится. Валиндра выспросила у леди Чам о всех деталях гостиной – дальше та никогда не проходила – и придумала план мести, немного детский план…

– Леди Чам, миленькая, вы тоже ее терпеть не можете… Что вам стоит? Бросьте горсть орехов в серебряную вазу – пусть эта мартышка засунет туда голову и не вытащит ее обратно.

Леди Чам не соглашалась, потом выразила сомнение, что голова Наны пролезет в сосуд, потом обещала попытаться и перед следующим посещением Парускавана сунула в карман несколько орешков и конфет. В это утро Катя была бледнее обычного: духота казалась невыносимой. Да и Бунча огорчала: не ела свои любимые бананы. Заболела?.. Урок не ладился. На лице леди Чам, обычно невыразительном, появились признаки раздражения, а тут еще в окно забралась Нана, уселась на спинку стула учительницы и попыталась, прищелкивая зубами, отыскать насекомых в ее коротко остриженных волосах.

– Наночка, хорошая, умная, – взяла ее на руки Катя, – иди гуляй, – и, извинившись, вынесла обезьянку в холл.

Леди Чам с неприязнью посмотрела на стройную фигурку в ловко сидящем саронге и сама не заметила, как рука высыпала в индийскую вазу ароматные поджаренные орешки.

– Ах, Катрин, милочка, я тоже себя неважно чувствую, поэтому позвольте мне удалиться. Вы и так весьма преуспели в занятиях. – И она вышла к поджидавшему у самых дверей экипажу.

Катя, как положено, проводила ее, но не успела леди Чам сесть в коляску, как они услышали душераздирающие вопли обезьянки. Леди Чам с удовлетворением подумала: «Значит, глазомер не подвел!» И представила, как Нана пыталась достать орешки рукой, но ваза оказалась высока, тогда она сунула туда голову рассмотреть, где же орешки, и… застряла! Ваза, дополненная дергающимся телом, с грохотом свалилась на пол. Катя, забыв про недомогание, вихрем влетела в гостиную и попробовала успокоить обезьянку, но та или кричала, или вдруг замолкала, или начинала издавать странные грызущие звуки.

– Нана, в чем дело? – безрезультатно пыталась выяснить хозяйка.

Потом жевание прекратилось. «Значит, улики уничтожены», – успокоенно подумала леди Чам. А голова никак не вылезала. И кричать Нана устала. И тело стало дергаться почти конвульсивно. Намарона послала за мастером по металлу. Старый китаец прибежал с целой корзиной инструментов.

Леди Чам с холодным интересом ожидала, чем это кончится. Серебряная ваза, украшенная топазами, стоила неисчислимо дороже обезьянки. Портить сосуд было бы преступлением. По ее, леди Чам, мнению, следовало бы убрать вазу вместе с содержимым подальше с глаз и повелеть умертвить животное, чтобы долго не мучилось, а можно и так оставить еще на пару часов и потом уже извлечь, только уловить момент, чтобы не совсем закоченела. «Фу, – сказала она сама себе, – какие гадкие мысли!»– и лицемерно-сочувствующе улыбнулась, поймав Катин взгляд. А та не раздумывала ни минуты. «Режьте!»– приказала она китайцу. Мастер переспросил: «Обезьяну или вазу?»– но, не получив ответа, взял пилу по металлу и, прикоснувшись к серебру, еще раз посмотрел на хозяйку – как бы не оплошать. Катя кивнула: «Скорее!»– и металл тоненько запел. Нана, испугавшись близкого конца, задергалась из последних сил. Тогда Намарона крепко охватила ее пушистое тельце: «Терпи, коли жить охота!» Мастер ювелирно отпилил горлышко вазы, чуть ниже самого узкого места, и замученная Нана с богатейшим ожерельем на шее смогла наконец вздохнуть свободно. Потом распилили и его. Китаец забрал с собой все части, а вечером, перед приходом Лека, ваза стояла на прежнем месте. Ни одного шва не было заметно на серебре.

Катя, еле дождавшись мужа, стала, заново переживая, рассказывать о всех перипетиях дня, но Лек, занятый своими мыслями, кивал невпопад и не проявлял особой радости по поводу спасения Катиной любимицы. Что с ним? Наверное, опять был у отца… Или неприятности в училище? После приезда в Бангкок он все чаще замыкается в себе. Как раз тогда, когда его откровенность нужнее всего, когда Кате особенно необходимо понимать, что происходит вокруг, чтобы не чувствовать себя слепым котенком…

Но на этот раз у Лека были все основания не посвящать Катю в свои проблемы. Он получил письмо от Валиндры, где девушка просила аудиенции: «…Пускай единственной, первой и последней, в память о нашей дружбе… в любое время дня и ночи, когда и где Вам будет угодно… Да восторжествует благостный Будда, да укажет он нам верный путь! Будьте благословенны!»

Лек мог в вежливой форме отказаться от встречи, и это было бы воспринято правильно, но он все же чувствовал за собой некоторую вину. Следовало сразу, как только он решил связать свою жизнь с Катиной, написать Валиндре письмо с извинениями и заверениями в дружеских чувствах. Но король! Он узнал бы об этом на следующий день и, призвав ко двору немедленно, больше не отпустил бы в Россию. Все события и поступки переплетались слишком тесным клубком. Валиндру тоже жаль. Лек знал, что у принцессы теперь слишком мало шансов благополучно устроить свою личную жизнь, не нарушая обычаев королевской семьи. Не найдется жениха, столь же подходящего по рангу и возрасту. «Но при чем тут я?»– думал Лек, а на душе становилось неспокойно.

«…В любом месте, с шести до восьми. Будь благословенна!»

Валиндра, получив ответ, вздохнула чуть спокойнее. Лек мог вежливо отказать ей, но он чувствовал за собой вину, значит, не все еще потеряно. Только бы не сделать неправильного шага. Каждое слово и жест должны быть обдуманы и рассчитаны. Нервы на пределе. Как бы все-таки не сорваться на истерику. Это конец. Она отправила записку, что будет ждать принца завтра вечером, и на следующий день с утра, проведя ночь, полную обрывочных кошмаров, стала перебирать платья, готовясь к встрече.

Одеяние зависело от того, какой она должна была предстать перед Леком. Веселой и беззаботной? Тогда следовало нарядиться побогаче и непременно надеть подарок отца – алмазную диадему. Но чем в таком случае закончится встреча? Лек увидит, что ей хорошо, значит, все в порядке – и прощайте, надежды. Нет! Только скорбь. Несмотря на умение Лека повелевать, она знала за ним сентиментальные черточки и не сомневалась, что, только задевая самые жалостные струны, можно будет хоть чего-нибудь добиться. Это «чего-нибудь» было «стать второй – пока второй – женой». А дальше все просто. В какое сравнение пойдет безродная россиянка с дочерью короля, воспитанной принцессой с пеленок? Она смогла бы стать Леку необходимой, как опиум наркоману. Она бы все смогла.

Итак, платье… Валиндра одно за другим откладывала в сторону юбки, блузки, саронги, недовольная то цветом, то покроем.

Наконец остановилась на светло-голубом простом, но приближенном на вид к европейскому костюме. Пожалуй, подойдет! Этот цвет подчеркивает бледность, но не дает оттенка болезненности. И хорошо, что батист. Он уютнее шелка. Украшения? Никаких. Только золотая цепочка с фигуркой Будды. Над ней Рачамани недавно читал молитвы. Она поможет быть мудрой. И укажет верный путь к цели. Белоснежный цветок амариллиса она укрепляла в волосах, когда горничная доложила, что его высочество ждет ее в гостиной. Валиндра минуту постояла перед зеркалом. Приняла вид женщины, истомленной разлукой с любимым. Ей и правда было очень жаль саму себя – слезы навернулись на глаза.

В голосе Валиндры, отвечающей на приветствие Лека, прозвучала искренняя страсть. Она протянула к нему руки и вдруг упала на колени, сама не поняв, как это получилось: то ли споткнулась о складку ковра, то ли подвели ослабевшие ноги. «И к лучшему…» – мелькнула мысль. Лек нагнулся, поднимая Валиндру, но она, восприняв его жест как намек на возможную ласку, приникла к нему, тихо застонав. Лек вдохнул знакомый с детства аромат индийских духов, подумал: «Совершенно ни к чему», – усадил ее в глубокое кресло. «Слава всевышнему, в этой комнате европейская обстановка, сложнее было бы среди одних ковров и подушек», – снова подумал Лек. Он сел напротив Валиндры в такое же кресло на расстоянии вытянутой руки.

– Ты перестала коротко стричься? – Только сейчас он заметил, как спускаются тяжелыми волнами блестящие черные волосы.

– В Европе ты привык видеть женщин с длинными волосами, и я подумала, что так буду тебе милее.

– Я знаю, что виноват перед тобой, но поверь мне, стечение обстоятельств… Не было никакой возможности сообщить тебе и извиниться за причиненное огорчение.

– Это не огорчение, а горе…

– Ну прости теперь, Валиндра! Я бы хотел, чтобы мы остались друзьями…

– Всего лишь друзьями? – вырвалось у девушки. Лек непонимающе посмотрел на нее, и Валиндре пришлось продолжить:

– Этот разговор останется между нами, не правда ли? – Принц подтверждающе кивнул. – И я могу быть откровенна? Раньше мы неплохо понимали друг друга. Я думаю, тебе следует взять меня в жены.

– Как? – Лек даже задохнулся от неожиданности и удивления.

– Очень просто. Второй женой.

«Вот в чем дело, – сразу понял ход ее мыслей Лек. – Второй, а потом, при поддержке семейства, первой и, даст бог, единственной. Да Вачиравуд холост и жениться не собирается, глядишь, и до престола рукой подать». Он почувствовал, как накатила волна неприязни.

– Когда я брал в жены Екатерину Лесницкую, русскую дворянку, я обещал ей, что она будет моей единственной супругой до конца жизни.

– Мне ты тоже кое-что обещал. – Сквозь сварливые нотки в голосе прозвенели слезы.

– Ну так уж получилось. – Лек попробовал ее утешить:– Не расстраивайся, обойдется. И ты будешь счастлива. А сейчас я, даже если бы и согласился с твоим планом, не смог бы сделать тебя счастливой, потому что люблю другую. Ты ведь не согласилась бы быть «женой из желтых комнат»?

Лек не сомневался, что гордая Валиндра ответит:

«Нет».

У короля была верховная жена-королева, мать Чакрабона и Вачиравуда, чуть ниже рангом стояли три жены-королевы. Остальные жены пользовались в разное время большим или меньшим расположением Рамы V, хотя каждая имела право просить короля об интимной встрече в желтых комнатах и получить согласие. Но если ее близость с королем ограничивалась только этими кратковременными свиданиями, она получала обидное прозвание «жены из желтых комнат».

Валиндра, похолодев от унижения, произнесла:

– Да. Что может ведать в любви россиянка? Узнав меня, ты не захотел бы ее видеть!

– Я запрещаю говорить со мной в таком тоне! Еще слово – и я уйду.

Лек был далек и непреклонен. Валиндра помолчала, но, не удержавшись, продолжила:

– Она разноцветная. Синие глаза и рыжие волосы. Разве это красиво?

– Откуда ты знаешь? Ты же не видела Катрин!

Валиндре пришлось признаться, что однажды, одевшись попроще, она пробралась в Парускаван и внимательно рассмотрела россиянку.