Нефритовый слоненок

– Конечно, религия дарит ощущение возможного бессмертия, а любой многое отдал бы, чтобы его заслужить или приобрести.

– Можно подумать, доктор, вы отказались бы от него? – спрашивал Након-Чайси.

– Пусть я буду уверен, что бессмертия не существует, а если вдруг оно есть – это будет весьма приятный сюрприз.

В разговор вступал юный и любознательный Махидол:

– А я прочитал, что в египетских захоронениях двухтысячелетней давности нашли семена, посеяли и из них выросла пшеница. Доктор, а может быть, чтобы еще через тысячу лет научились из останков воспроизводить людей по какой-нибудь клеточке кости?

– Вам это не грозит, – полушутливо отвечал доктор. – Пепел мертв, как ничто другое. Вы сжигаете органику, не возвращая ее земле… Кейти, – обращался он к молчаливой синеглазой женщине с чуть припухшими губами и отрешенным взглядом, – а вы знаете, что количество буддийских душ не меняется от века к веку? На вершинах сиамских деревьев живут духи и по ночам лепят фигурки. Когда в такую фигурку вселится душа, отслужившая свой срок в аду или отдохнувшая в раю, женщина начинает ждать ребенка. Вы, наверное, не хотите, чтобы в вас ожила чья-то чужая душа?

Катя качала головой, а Лек хмурился.

– Не волнуйтесь, малыш ваш, и только ваш. От вас, девочка, зависит его здоровье в будущем, так что простоквашу, Кейти, надо пить через «не могу»… Я отвлекся, а ведь что-то хотел сказать. – Он рассеянно постучал ложечкой по стакану с соком. – А-а, вот! Вы не находите, что в буддийских обычаях, касающихся захоронений, есть некоторая алогичность? Простите, я говорю исключительно как врач, не затрагивая религии. Людей, умерших от увечий, сердечных приступов, старости, сжигают, считая их чистыми, а тех, кто расстался с жизнью из-за оспы, чумы, проказы, считая оскверненными, предают земле. Но именно их ведь следует уничтожать огнем, чтобы предотвратить заражение других. Вы не согласны? – спрашивал он Лека.

Тот неопределенно пожимал плечами.

– Но все-таки, доктор, в одном фантастическом рассказе тоже писали, что оживили мумию. Я понимаю, что это сказки, но мой прадед не подозревал об электричестве, – опять вступал Махидол.

– Как тебе хочется заглянуть в будущее, мой мальчик! Но допустим, что оживят. Кого? Не слишком ли будет много работы потомкам для оживления всех?

– Зачем всех? Избранных, лучших. – Махидол краснел. – Я вовсе не к тому, что я принц и, значит, достоин.

– Заслуги, заслуги… – Доктор задумывался. – Опять возвращаемся к старому разговору. К наборам благочестивых поступков. И получается, что добрые дела следует делать не потому, что это свойственно человеческой природе, а затем, чтобы собрать побольше заслуг, и тогда обеспечен рай перед следующим перевоплощением. А в нем человек будет богат, знатен и здоров… Меня как личность такая постановка вопроса почему-то оскорбляет: за достойные поступки, как говорил Шопенгауэр, «чаевые» посмертного существования.

Катя мысленно соглашалась с ним, но ощущала нарастающее напряжение и сочувствовала Леку с братьями, которым сложно было защищать основные положения буддизма.

– Накапливать бун, выслуживаться перед потомками, надеясь, что тебя заметят и оживят… Тогда надо строить пирамиды хеопсов и большими буквами сообщать о своих доблестях. – В тоне Вильсона звучали саркастические нотки. – Значит, так: никаких сжиганий и следует забальзамироваться, чтобы было больше «живых» клеток, а на обертку мумии не забыть надеть маску-слепок с выражением благочестия, но без заискивания, чтоб потомки не перепутали с каким-нибудь человечишкой…

– Ну зачем вы все переворачиваете? Написать хорошие книги, совершить открытия…

– Ладно, Махидол, пусть тебя воспроизведут из клеточки через сколько-то лет. Но что это даст лично тебе? Клетки сохранят физиологическую, а не личностную память. И у того мифического Махидола потеряется чувство продолжения тебя нынешнего. Так какая разница между ним и твоим правнуком, в котором тоже частица тебя? Послушайте, мой юный друг, что сказал великий Лейбниц: «Что хорошего, сударь, было бы, если бы вы стали китайским императором при условии, что вы забудете, кем вы были? Разве это было бы не то же самое, как если бы бог в момент, когда он уничтожил вас, создал в Китае императора?» Нет ли здесь ответа на твой вопрос, Махидол?

Катер, вспенивая мутную воду Менама, плыл к королевской резиденции Бангпаин, раскинувшейся в шестидесяти километрах от Бангкока, мимо густых пальмовых зарослей, сонных деревушек, полей, подготовленных к новому посеву риса. Мужчин и женщин, одинаково одетых и коротко подстриженных, трудно было различить на зыбких постройках, прицепленных к сваям, глубоко вбитым в илистое дно, – то ли лодка, то ли домик.

– Моторы, пар… – заговорил Лек. – Прогресс необходим, но иногда жаль расставаться с неторопливыми древними ритуалами. Когда я в детстве ездил в Бангпаин, это всегда был праздник: ладья с высоко изогнутым носом в виде головы чудовища, шелка, позолота, мы в среднем павильончике… рулевой запевает про стройные ряды ладей во главе с прекрасной «Кин Кео», про воду, вскипающую под ударами тонких грациозных весел, про рыбок, снующих в реке, а гребцы в алых одеждах подтягивают ему в такт взмахам: «Хо! Хе! Хо! Хе!»

В прекрасном дворцовом парке голубело блюдечко озера в ожерелье запруд, нарядными игрушками выглядели беседки в виде пагод, мраморные лестницы спускались к воде, изящные мостики перекидывались от островка к островку. Центральным и самым высоким был готический храм, вполне европейский, оснащенный даже прекрасным органом и железными рыцарями, замершими у алтаря.

Совсем другой, фантастически пестрой, оказалась обстановка китайского дворца, построенного в дар королю одним из разбогатевших сыновей небесной империи. Здесь Леку и Кате подали обед из блюд сиамской и китайской кухни. Потом Лек провел Катю по этому сказочному чертогу с узорчатыми изразцовыми полами, колоннами в ажурно-тонкой резьбе. На алтаре возвышалось изваяние безмятежного Будды. Растянутые мочки его ушей символизировали мудрость и силу, протуберанец огня взметался над выпуклостью черепа, плечи, «похожие на голову слона», округлые формы тела, неподвижная поза погруженного в радости нирваны…

Катя задумчиво глядела на очередного Будду.

Расплывшаяся фигура, никакой одухотворенности в облике, «дремота послеобеденной сиесты»… Христианские святые умерщвляли плоть, апостолы Эль Греко вопрошают, скорбят, прощают, страждут. Когда смотришь на суровые, но всевидящие лики икон, веришь, что они и до тебя снизойдут. Помогут. Хоть чем-нибудь. Хоть сочувствием. А Будда – нет! «Каждый должен быть себе светильником. Спасение – твое личное дело».

– В Бангпаине принцы проводят свои монашеские месяцы и годы, согласно исконному обычаю. Здесь они учатся смирению и буддийским добродетелям. Я один из очень немногих, кому не пришлось выходить из стен монастыря в желтой тоге, собирая у бедняков и богачей подаяния, которые с любовью и верой жертвует монахам народ. А теперь я хочу показать тебе один памятник. – Лек повел Катю в глубь сада. – Но сначала послушай легенду. Мне рассказали ее крестьяне в тысяча девятьсот третьем году, не зная, что я сын короля. Итак, однажды Чулалонгкорн, объезжая свои владения со свитой, попал в бурю. Чтобы переждать ее, он высадился на маленьком островке, увидев там крестьянскую хижину. Гостя следовало развлечь и согреть ночью – в разгар грозы к нему привели девушку пленительно умную и красивую. Король взял ее в жены. Она стала фавориткой, чем навлекла ревность и ненависть других жен. Прошло несколько лет. Однажды она решила навестить родные края, но по странному совпадению опять налетела буря. Волны смыли рулевого, ладья перевернулась. Детей удалось спасти, но королева утонула, так как никто под страхом смертной казни не мог дотронуться до нее. Так она пришла и ушла в бурю. Это то, что рассказывают в народе, и знаешь, Катюша, здесь есть предмет для размышлений. Все и так и совсем не так. Истинно только то, что королева Сунанда утонула в грозу, путешествуя по Менаму, но плыла она с детьми не к крестьянской хижине, а в Бангпаин, свой любимый и ровной дворец, потому, что в ней было не менее голубой крови, чем в отце. Народ, склонный к мелодраме, превратил ее в Золушку, которую Чулалонгкорн сделал королевой. Может быть, в этом скрыта мечта о шансе, о счастливой случайности, о доброте монарха. Но сейчас-то ты понимаешь, что крестьянка никогда не могла бы стать женой отца?

Они подошли к мемориалу с надписями на тайском и английском:

«В память возлюбленной и оплакивая ее величество Сунанду-Кумарират, королеву-супругу, которая проводила свои самые прекрасные и счастливые часы в этом саду среди любимых и дорогих ее сердцу людей. Мемориал воздвигнут королем Чулалонгкорном, ее обездоленным мужем, чье страдание так мучительно, что в долгие тягостные часы спасением видится только смерть. 1881».

– За год до моего рождения, – продолжал Лек. – Сунанда была старшей из трех дочерей леди Пиам, ставших супругами отца. Всех трех сводные сестер Чулалонгкорна воспитывали с колыбели как королев – образование, манеры, поклонение… Иначе и быть не могло. Ты меня спрашивала, зачем нужна полигамия, тем более среди близких родных?.. Для укрепления царственной семьи. Все жены, кроме королев, были если и не принцессами, как они, то по крайней мере из самых именитых дворянских семей. Многочисленные принцы, причислявшие себя к потомкам королей, помогали цементировать верховную власть, облегчали правление. И знаешь, что удивительно для взгляда европейцев? Три родные сестры, три королевы не испытывали никакой ревности одна к другой. Сунанду я не застал, но мама и тетя Саванга очень любят друг друга и считают, что иначе не может быть. Хотя… наверное, есть крошечный тайник, где скрывается обида Саванги: она старше мамы, была матерью первого кронпринца и долгое время занимала ведущее положение, а все-таки, когда отец надумал одну из королев сделать верховной, он выбрал Саовабху.

Они гуляли по тенистым дорожкам сада. С ветки на ветку перелетали, резко покрикивая, зеленые попугайчики с черными, словно усы, полосками у клювов. В просторных клетках прыгали с качелей на лианы белые обезьянки. По газонам горделиво прогуливались павлины, ослепляя радужными перьями.

– Катюша, ты о чем думаешь?

– Да так, ни о чем… – ответила она. Не хотелось говорить Леку, что в голову опять пришла мысль о тех же пресловутых перерождениях. Кроме трех дочерей леди Пиам у Чулалонгкорна была еще одна жена в ранге королевы, его троюродная сестра. Всех он очень любил. Ну и, наверное, любил некоторых из остальных тридцати двух жен. А в следующем перевоплощении добропорядочному буддисту, при условии взаимной любви, обещано супружество с тем же человеком, только тоже перевоплощенным. Кто же будет предназначен королю?..

– Все-таки, Катрин, народ не без оснований любит отца. Я не припомню, чтобы в России после Петра Первого какой-нибудь царь ходил по деревенским домишкам, беседовал с крестьянами. А дед мой Монгкут обошел всю страну еще до коронации, будучи монахом.

Отец же иногда одевался попроще и путешествовал инкогнито с небольшой свитой. Ты скажешь, это несерьезно, но у него был «свой» крестьянин по имени Онг, которого король навещал время от времени…

Катя представила потемневшую от ветхости хижину, слабый огонек коптилки, сделанной из скорлупки кокосового ореха, и в ее дрожащем свете старого крестьянина, лущившего зерна лотоса. С легким треском лопаются скорлупки – пхи-пхе, пхи-пхе, сыплются с заскорузлых рук в незаживших шрамах от рисовых остей – недавно собрали скудный урожай. Входит неизвестный – откуда крестьянину знать, что перед ним король? Ни газет, ни фотографий… Маленькая свайная лачужка освещается множеством настоящих свечей, а на ужин вместо соленой рыбешки с соевой подливой настоящее мясо, поджаренное на решетке над угольями. И после беседы об урожае, погоде и деревенских новостях благодетель уходит, а старик в счастливом недоумении вертит в грубых руках дорогой подарок с царской монограммой и надписью «От твоего друга».

– …Ты не подумай, что это была лишь прихоть и праздное любопытство. Он принимал крестьянское гостеприимство и даже помогал готовить пищу, но главное – смотрел, как проводятся в жизнь его реформы. Еще при деде можно было купить ребенка на рынке рабов за десять пенсов, а отец полностью отменил рабство. Тебе нелепо слышать о рабах в наше время?

– Нелепо?.. Больно!

– И ты вряд ли можешь представить, сколько трудов стоило отцу проведение в новом уголовном кодексе статьи о штрафе в тысячу тикалей за содействие продаже в рабство. Самому прогрессивному правителю невозможно в несколько лет преодолеть многовековую отсталость, летаргию, привычную нищету народа, проходящего по жизни с опущенной головой. – Лек внимательнее посмотрел на побледневшее лицо жены. – Катенька, тебе плохо? Заговорил я тебя, бедняжка… Вызвать сюда Вильсона?

– Нет, милый, я думаю, у нас еще несколько часов в запасе. Обратно, по течению, доберемся быстрее. Мне хочется быть дома. Там все готово…

Они сели в катер, и Лек, обеспокоенно поглядывая на жену, приказал матросам поторопиться.

…Но малыш появился на свет только следующей ночью, в субботу, двадцать восьмого марта тысяча девятьсот восьмого года. Роды были затяжные, схватки слабые, пока Вильсон не дал Кате какую-то горькую настойку. Он и Сайя, одна из первых обучившихся в Европе девушек, не отходили от нее. Намарона взяла на себя все хозяйственные заботы, следила, чтобы вовремя подавали еду, покрикивала на нерасторопную прислугу. Лек, не менее бледный, чем Катя, мерил шагами гостиную, каждые полчаса поднимаясь наверх в спальню, спрашивал, не надо ли чем помочь.

– Ну что вы волнуетесь, ваше высочество. Словно первый ребенок на свет появляется. Все идет как надо, а Кейти молодец.

Потом Вильсон закрывал дверь за Леком и поворачивался к Кате:

– Ну что ты губы кусаешь? Больно – кричи. Говорят, помогает!

– А мне почему-то не кричится, когда плохо. Легче молча перетерпеть. И на крик ведь тоже силы тратятся.

– Да, силу тебе поберечь надо. Ну ладно, молчи.

За окном давно стемнело. Включили свет.

Намарона принесла помеловый сок. Катя с наслаждением глотнула. Защипало потрескавшиеся, обкусанные губы. Снова схватки. Она тихонько застонала.

Вильсон осмотрел ее, погладил по голове.

– Уже скоро. Как скажу – напрягайся. – Катя кивнула. – В такой теплице младенцев выращивать одно удовольствие. Ни полсотни пеленок тебе, которые не хотят сохнуть, ни теплых одеял. Рай, да и только. Хотя все относительно в этом лучшем из миров. Ну, отдохнула? Теперь сосредоточься. Осталось чуть-чуть потерпеть. Начинаем работать! Намарона, вода готова?..

Через десять минут в мире появился еще один человечек. Он закричал, не дожидаясь, пока повитуха шлепнет его по розовой попочке. А она трижды топнула ногой, подавая знак злым духам о рождении нового члена семьи, чтобы они сразу потребовали его к себе или оставили навсегда в покое. Намарона, стараясь их умилостивить, разбросала вокруг комочки риса, окрашенные в красный, белый, серый и желтый цвета.

– Ну, богатырь, – доктор лил на вопящего младенца теплую розовую воду, – развивай легкие, развивай… Намарона, можешь сказать его высочеству, что он обзавелся очаровательным наследником.

Леку и говорить ничего не пришлось. Он давно дежурил в тревоге у дверной щелки. Вильсон вышел к нему, вытирая руки.

– Все отлично, мой друг. Но подождите немного. Сейчас Кейти сменят белье, чтобы она предстала перед вами с малышом в лучшем виде.

Когда Чакрабон вошел в спальню, его прежде всего поразило лицо жены. Никогда еще он не видел такого выражения умиротворенного блаженства. Белое до голубизны лицо, запекшиеся губы, синее сияние в глазах. Он осторожно поцеловал ее, едва касаясь пальцами, потрогал сопящий белый сверточек. Малыш сморщил носик и завозился.

– Шевелится… – с тихим восторгом проговорил Лек.

– А ты как думаешь? Скоро бегать будет.

– Отдыхай, Катенька, постарайся уснуть. Я поеду сообщу отцу. Махидол внизу. Он передает тебе самые горячие поздравления и счастлив, что у него появился племянник. – Лек направился к двери, потом задержался, вернулся. – Вы с малышом предугадали мое очень большое желание. Я так хотел, чтобы он появился на свет в субботу, как я! И это произошло за две минуты до воскресенья. Да еще в моем же марте. Спасибо!

Первая радость, доставленная сыном…

Аудиенция у короля была коротка. Справившись о здоровье невестки и внука, Чулалонгкорн спросил только:

– Что ты думаешь о титуле, который должен будет носить мальчик?

На что Чакрабон ответил:

– Ох, отец, меня мало заботят его титулы. Он вполне может жить просто гражданином.

Король неопределенно хмыкнул и на два года забыл о существовании малыша.

Зато королева была счастлива неописуемо. Это был первый и, как оказалось впоследствии, единственный при ее жизни внук.

На третий день после его появления на свет, как и полагается, устроили маленькое семейное торжество.

Присутствовали несколько самых близких людей, в том числе и королева. Она давно не была в Парускаване, придирчиво оглядела все изменения и одобрила их. Но это все было после обряда риег кван, на котором мальчику перевязали запястья священными нитями, чтобы преградить путь его духу, имеющему обыкновение ускользать через руки. Повитуха, не покидавшая Парускаван четвертый день, попросила духа сделать малыша сильным и здоровым. Катя, еще совсем слабая, сидела в кресле и, едва улыбаясь, глядела на серьезные лица.

В столовой стали накрывать стол к праздничному обеду.

Саовабха подошла к колыбельке.

– Маленький, хорошенький, мышонок, – тая от счастья, приговаривала она, глядя на милую мордашку с длинными темными волосиками.

Мышонок. Так и повелось. Так и звали его родственники, друзья, няньки. По-тайски это прозвище звучало «Ноу». А настоящего имени ему пока не полагалось.

«Мышонок, воробьишка, ежик…» – перебирала Катя ласковые слова. Последнее тронуло острее: «Ежик… Сережик… Сережа… почти по-русски».

– Лек, а можно, я буду малыша Ежиком звать?

– Да называй как хочется, Катюша. Был бы только здоров.

Сам Чакрабон говорил про него просто – «сын».

Счастливые родители сообщили по телеграфу Ивану Лесницкому, что он стал дядей, и получили в ответ горячие поздравления в пространном письме из Пекина, где, кроме пожелания всем счастья и здоровья, Иван писал о своей предстоящей женитьбе, приглашал в гости, сообщал об успехах на службе в посольстве, жалел, что не может навестить их сам.

Несмотря на неопределенно-выжидательное отношение короля к внуку, мальчика окружили заботой и вниманием как маленького тайского принца. Когда ему исполнился месяц, снова пригласили гостей. Теперь на брахманскую церемонию обрядовой стрижки волос – там кван.

Под песнопения монахов обрили маленькую головку, оставив хохолок на макушке, собрали волосы в коробочку из бананового листа и пустили ее по воде канала к Менаму. На домашний алтарь положили подарки родителям. Лек попросил Катю сразу примерить кольцо, присланное королевой, – она надела на палец драгоценное украшение, «тайскую шапочку», – уложенные холмиком девять камней: алмаз, рубин, гранат, изумруд, топаз, сапфир, циркон, «кошачий глаз» и жемчуг, – символизирующих пожелание всех благ на свете. Катя любовалась искусной резьбой, радужными переливами, когда услышала вопли Ежика.

Господи, что случилось? Неужели уронили? Но нет, малыш снова возмущенно закричал: над ним нагнулась, чтобы взять на руки, женщина, выбранная для него главной няней. Она растерянно оглядывалась по сторонам, чувствуя себя неловко под удивленными взглядами окружающих, пыталась оправдываться… И тут к колыбели подошла придворная дама Чом, присланная королевой, чтобы положить рядом с малышом крошечный позолоченный меч, подарок, подобающий мужчине, – и Ежик сразу успокоился. Чом взяла его на руки – по личику разлилось выражение полного удовольствия. Вот чудеса! Лек шепотом пояснил жене, что эта пожилая женщина и есть его, Лека, любимая няня. Ах, Чом!.. И придворная дама, правая рука и наперсница королевы, стала главной няней Ежика.

Не сразу удалось уговорить Саовабху отпустить первую леди дворца в Парускаван. Это создавало уйму неудобств королеве в ее отлаженном до мелочей быту. Но наконец все устроилось наилучшим образом, и Чом с двумя няньками и двумя горничными обосновалась в доме Чакрабона. Сразу стало тесно. Решили достроить третий этаж. И через полгода особняк выглядел так. На первом этаже – вестибюль с телефоном, голубая гостиная, маленькая розовая – для дружеских чаепитий, столовая с холодильной комнатой, декорированная деревянными панелями, бильярдная для гостей. На втором этаже остались без изменений только Катин зеленый кабинет со стеклянными стеллажами, пианино, секретером, алтарем и маленькая столовая для семейных обедов. Спальня вместе с ванной комнатой была перенесена на третий этаж, а освободившееся место было переоборудовано в детские – игровую и спальню, возле которых поселились няни с горничными.

Чулалонгкорн, не ожидая ничего хорошего от ребенка, рожденного в смешанном браке, пропускал мимо ушей умиленные восхваления Саовабхой маленького внука. Король был слишком занят государственными делами. Финансовый советник Ривет-Карнак все-таки добился своего – денежная реформа проведена. Но и от нее ничего хорошего не ждал Чулалонгкорн, понимая, что если кто и выигрывает при введении твердого золотого стандарта, так это прежде всего англичане. Да, теперь сиамский тикаль был намертво прикован к английскому фунту. Тикаль вздорожал – цены на рис упали… И торговый баланс не в пользу Сиама… Только и радости что предстоящий юбилей – сорок лет на престоле. Всенародная подготовка празднования удивляла и умиляла короля. Трогательно, конечно: кем же был тот неизвестный, которому пришла в голову идея собрать средства на мемориал любимому королю? Никогда еще в жизни страны не отмечалось ничего подобного. Тысячи людей несли тикали ко дворцу! Чулалонгкорн, узнав об этом, смахнул с ресниц слезы счастья. Для этого стоило жить… Не для мемориала – для того, чтобы увидеть: ценит народ его многолетний труд.

Собранных денег хватило бы на роскошный памятник, но король остался верен себе. «Нет, не хочу, – отказывался он, – я понимаю, деньги не вернешь… но давайте построим на них школы и больницы!»

Министры уговорили Чулалонгкорна установить скромную конную статую перед дворцом с условием, что остальные деньги будут переданы министерству образования. Так и сделали. Да еще расширили госпиталь, построенный недавно королевой. На первый взгляд все были счастливы.

Династия Чакри находилась в зените.

Только все чаще стал болеть Чулалонгкорн. И поэтому почти неотступными были мысли о будущем страны. Сколько еще хотелось сделать! Хорошо бы дотянуть до середины века… Все сыновья, обучаясь в Европе, взрослели далеко от него. Письма, конечно, писались. Если все собрать, на несколько томов хватит. Пытался воспитывать. Наставлял. Получал в ответ описания стран: как живут люди, как правят монархи, а как и вообще без них обходятся. Присылали ему книжечки конституций. Был случай, давно правда, получил король петицию на шестидесяти листах. Все чин по чину, с подписями одиннадцати персон, находящихся в Европе по его поручениям. Среди них четыре принца. О! Это был обоснованный и весьма серьезный документ – предостережение. Он заставлял задуматься о многом. Откровенно и резко говорилось в нем, что только конституционный и парламентарный режимы допустимы, если страна желает сохранить независимость против европейского империализма, что король слишком снисходителен к лентяям министрам, что в Сиаме процветает коррупция… Да, может быть, и не приспело время для выборной власти, полностью выборной, но зато крайне необходимы свобода слова и правосудие без скидок на титулы и богатство.

Авторитет Чулалонгкорна висел на ниточке.

По исконным законам король – «земной бог»– мог применить к носителям крамолы, к преступникам, любое наказание вплоть до казни. Но он все-таки был Чулалонгкорном, которого не зря считали образцом справедливости. И монарх, с великой тщательностью изучив документ, написал не менее пространный ответ:

«…Благодарю вас за патриотизм. Я помню свои страдания, когда ощущал себя безвластной марионеткой в руках регента, но теперь я понимаю и то, что полная власть налагает слишком большую ответственность на человека, если он любит родину и старается идти по пути прогресса. И королю не избежать ошибок. И министры, если они забирают в руки всю власть, используя ее в целях обогащения, могут причинить много вреда стране. Я ценю компромисс конституционного правления, и нет необходимости вынуждать меня к нему, как европейских монархов. Но я хорошо понимаю ситуацию…