Нефритовый слоненок

А Катя в это время сопровождала княгиню Марию на юго-запад страны и обнаружила там, на берегу Сиамского залива, прекрасное место для отдыха. Маленькая рыбацкая деревушка звалась Хуа Хин, то есть Скалистый мыс, овевалась морским бризом, сдувающим невыносимую апрельскую духоту, и была окружена естественными пляжами с белоснежным песком. Берег был дик, местами неприступен – скалы выдавались в море, и волны, обессиленно подползающие к ногам на пляже, мощными глыбами ударялись о серые громады, швыряя хлопья пены до самых ласточкиных гнезд.

Лек вскоре купил здесь участок земли в десять акров, и к следующему жаркому сезону у моря вырос небольшой свайный домик из дешевых досок, крытый соломой. Маленький Ежик, замирая от восторга, разглядывал в чистейшей бирюзовой воде разноцветных рыбок, протягивал руку, чтобы потрогать голубого краба, заброшенного на берег приливом, но клешни грозно шевелились, и мальчик отскакивал назад. Пахло йодом, водорослями. Рыбаки, как тысячи лет назад, чинили сети, развешивая их на столбах. В конце марта еще вылавливали пильчатых креветок, и Ежик на день рождения ел свой любимый креветковый пирог, испеченный прямо при нем. Он даже видел, как с лодки нырял в воду один из рыбаков. «Мама, он прыгнул за креветками?» – «Нет, он только послушает, в какую сторону они ползут по дну». Потом выметывалась сеть, окружая косяк, рыбаки колотили по воде шестами и, наконец, вытаскивали множество креветок, запутавшихся в ячейках.

С апреля начинался лов скумбрии. Рыбаки радовались, если к вечеру небо затягивалось облаками. В непроглядной ночной тьме яснее было видно флюоресцирующее свечение воды, сопровождающее движение косяков, и утром, едва проснувшись, Ежик бежал к деревянному причалу и смотрел, как серебристая трепещущая масса струится из лодок в баркас перекупщика. Иногда кто-нибудь из деревни приносил найденный жемчуг, но ценные экземпляры попадались редко. А однажды Катя сама, гуляя с Ежиком у воды после отлива, нашла раковину с настоящей голубоватой жемчужиной, пусть немного корявой, но дорогой тем, что ее не касались алчные руки торговцев.

Лек не мог выбраться из Бангкока более чем на три недели, а Катя с сыном задержались до конца мая, наслаждаясь каникулами.

Дома ждало траурное известие – умер принц Чира Након-Чайси. Обеды в Парускаване стали менее шумными. Некому стало горячо обсуждать проблемы закупки винтовок «маузер» или горных пушек Круппа…

Да и вообще правление Вачиравуда началось вереницей бедствий. Не поэтому ли сиамцы недолюбливали своего короля? Следом за неурожаем риса вспыхнула эпидемия оспы… Шли совещания за совещаниями – министры, советники, доктора… Вачиравуд, ни минуты не колеблясь, выделил крупные средства для закупки вакцин и проведения прививок. Катя сама помогала организовывать летучие медицинские пункты. Не вынуждали – убеждали… Только бы не добавить паники! И эпидемию погасили. Следом за ней прокатилась волна гибели людей от укусов бешеных животных и краешком задела королевскую семью: в ужасных муках умерла кузина Лека, дочка принца Дамронга. Все силы пришлось бросить на скорейшее открытие пастеровского института. На воротах небольшого старинного особняка в самом центре Бангкока появился большой красный крест, видный издалека. Сюда спешили те, кому, возможно, оставались минуты жизни, – укушенные бешеными собаками и ядовитыми змеями. Сложно было с персоналом. Первыми докторами были французы, а сиамцы если и говорили на иностранном, то это был английский, и Кате приходилось на первых порах выступать в роли переводчика. Но сиамцы так горячо взялись за дело, что очень скоро смогли работать совершенно самостоятельно.

Два-три раза в неделю Катя приходила в змеепитомник института, помогала, чем могла, – выписывала из Европы оборудование, специальную литературу, переводила статьи, налаживала строгий учет препаратов и вакцин, пока еще доставляемых издалека. Нужны были время и упорство, чтобы самим научиться производить противозмеиную сыворотку.

Сначала, по настоянию Лека, рядом с Катей на территории серпентария постоянно находился кто-нибудь из опытных сотрудников, контролируя каждое ее движение. И – был случай: лишь в трех дюймах от нее удалось перехватить то ли сбежавшую из клетки, то ли заползшую с улицы гадюку. И не боялась ведь змей, и вакцина была в двух шагах, но, когда зашла в кабинет и взяла карандаш, почувствовала, как дрожит он в руке, выводя каракули по бумаге. Дома рассказывать об этом, конечно, не стала. И так Намарона каждый раз бурчала, провожая ее в институт:

– И охота вам возиться с этой гадостью, хозяйка? Не ровен час… От греха подальше…

А Ежик, разобравшись, куда она стала уходить надолго, заревел и вцепился в мамину юбку:

– Не хочу, чтобы тебя змея кусала!

И рассказывали ему про змеепитомник, и объясняли – насколько маленький умишко понять мог, а все равно приходилось отвлекать его или отправлять к Чом, когда шофер сигналил у ворот. Дома Катя подкармливала парочку гекконов, давно ставших ручными. В зеленый кабинет на свет настольной лампы слетался по вечерам их ужин. И светло-фиолетовые в оранжевых пятнышках токеи бегали по стенам и потолку – своей вотчине.

Доктор Вильсон, едва познакомившись с Катей, стал показывать ей, как отличать ядовитых змей. Те, которые найдены были в саду Парускавана, лежали заспиртованными в стеклянном шкафу, чтобы Ежик тоже мог смотреть и учиться разбираться в их окраске. Но мальчик панически боялся даже недвижных пятнистых спиралей в прозрачных банках. Подходя к обожаемым полкам, где стояла красочная коллекция фарфоровых и металлических зверюшек, он забавно старался отвернуться от жутких склянок. Отчего так? Намарона, правда, припомнила, что, когда Катя уже ждала малыша, на нее с листвы упал древесный ужик. Может, поэтому? Но, к счастью, Ежику не пришлось столкнуться со змеями поближе. Пока он был маленьким, на прогулках его сопровождали бдительные няньки, а потом, обзаведясь друзьями, он с таким шумом носился по саду, изображая индейца или полисмена, что уже змеям приходилось скрываться подальше от беспокойства.

«Какой умненький, какой бойкий мой маленький Ноу», – не могла нарадоваться на него бабушка, и все, казалось бы, входило в спокойную наезженную колею, но начался август тысяча девятьсот четырнадцатого года, принеся с собой новые тревоги. У Кати сердце изболелось за Россию? Только девять лет отдыхала она от войны, и снова крестьян швыряли в бессмысленную мясорубку, уверяя, что это нужно отечеству, а значит, и им.

Лек горячо сочувствовал Антанте и России, но если Катя, не вникая в тонкости военных действий, просто страдала от каждой потери, которую несла родина, то Чакрабон подходил к сообщениям с фронтов прежде всего как профессиональный военный. На стене его кабинета в академии висела огромная карта, передвигались флажки, отмечая наступления и отступления всех войск. На живом примере он проводил занятия по тактике. Пока шла маневренная война, флажки смещались дважды за день. Потом она приняла позиционный характер, солдаты зарылись в окопы, прикрылись бетонированными укреплениями, начался период артобстрелов, и основное внимание на занятиях главнокомандующего стало направляться на изучение новейших типов орудий. Телеграммы с театра военных действий прибывали постоянно.

Три года Сиам, выступивший с декларацией о нейтралитете, напряженно следил за ходом войны. Сочувствующих Антанте и ее противникам было примерно поровну. Вачиравуд, влюбленный в Англию, где он провел юность, пожертвовал крупную сумму на вооружение своего старого британского полка, переводил статьи из английских журналов и сочинял собственные в защиту союзников. Правда, подписывался псевдонимами, но мало кто не узнавал за ними истинного автора. Если бы все зависело только от короля, он не задумываясь в первый же день присоединился бы к Антанте, но даже при абсолютной монархии общественное мнение играет важную роль, а сиамцы давно уже были обижены на Францию, отхватившую солидный кусок их территории. Германия же не причиняла никогда никаких особых неприятностей, торговала себе, и всё, поставляя товары, может, и не такого высокого класса, как английские, но гораздо дешевле и почти такие же прочные, что было очень важно для населения. Сочувствием короля и нейтралитетом Сиама сразу воспользовались немцы. На Менаме длинной вереницей выстроились торговые пароходы Германии. Ее дипломатические представители, не жалея средств, воспевали успехи немецких войск.

До мая тысяча девятьсот семнадцатого года тянулись бесконечные дипломатические переговоры, пока наконец Сиам не объявил войну Германии и Австро-Венгрии, и радостная Англия перехватила банки и управление железной дорогой. С грустью замечали сиамцы, что их страна не стала от этого свободнее.

Япония вступила в войну, чтобы под сурдинку отнять у немцев китайские владения и тихоокеанские острова, Турция сводила с Россией старые счеты, бомбардируя Севастополь, Одессу и Феодосию. Катя не спала ночами, переживая от своей беспомощности и тревоги за родину, все свои личные сбережения она перевела в фонд содействия России. Чула-Чакрабон спокойно подрастал, перерисовывая картинки с пушками и самолетами из нарядных иллюстрированных английских журналов. Правда, в играх с участием всего малолетнего населения Парускавана – от детей кучеров до приходивших в гости принцев – стали чаще звучать выкрики «немцы» и «Антанта» вместо «могикане» и «ковбои». Французские дивизии в составе четырех вопящих мальчишек, потных, чумазых, нападали на немецкий штаб, притаившийся в гостевом доме Парускавана, и на паркетном полу бального зала завязывались яростные схватки. Ежик всегда был лидером и в рядах победивших.

Обычно сражались, забывая про высочайшее или простолюдное происхождение родителей. В пылу драки было не до титулов. Но однажды Ежик, считая себя недосягаемым для возмездия, отлупил сына дворецкого, который был помладше и не решился дать сдачи. Очень корректно отец пострадавшего сообщил о происшедшем хозяину – первый и единственный раз Чакрабон взял в руки розги и выпорол Чула-Чакрабона, чтобы тот ко всем людям относился впредь по-человечески. Кате было до слез жалко сынишку, но она не стала его защищать: наказание было заслуженным. Ежик тоже это понимал и даже бабушке не пожаловался. Заснул после обеда в слезах, а сон приснился какой-то добрый, и разбудил его, как всегда, ритмичный звук кос. Малайцы-садовники приводили в порядок газоны.

После полдника Ежик рисовал, читал понемногу, а потом переодевался, чтобы ехать к бабушке в Пья Тай. Как всех детей из состоятельных семей, его одевали в соответствии с днем недели, чередуя цвета костюмов – тонких рубашек и шелковых шортиков. Воскресенье было, конечно, красным, понедельник – желтым, в цвет Луны, вторник – розовым, как Марс, среда – зеленой, в честь Меркурия, четверг был оранжевым, по Юпитеру, пятница – голубой, как Венера, а суббота должна была бы быть черной, так как это – день Сатурна, но черный – цвет траура, и потому его заменяли бордовым или лиловым. Просторный алый напиер, внешне похожий на автобус, отвозил Ежика с Чом в Пья Тай, когда уже было темно. Издалека виднелся его красный фонарь. Он горел всегда, сигнализируя, что Саовабха дома. Так повелось со времен Чулалонгкорна. Король приезжал, и на высокой башне зажигался еще один. Теперь, с начала правления Вачиравуда, второй фонарь загорался при его визитах. Ежик вглядывался в тьму, пытаясь от самого Парускавана разглядеть, одно или два нынче красных пятнышка, но они сливались, и однажды ему пришла в голову такая идея:

– Бабушка, ничего же не разобрать, приехал король или нет… Пусть у тебя всегда горит зеленый свет, а при короле включают и красный, а то никакого толку нет.

– Ну какой ты умница, – умилилась бабушка, приказав немедленно поменять фонарь, который горел всегда, на зеленый.

Маленький Ежик и наивная Саовабха! Весь Бангкок хохотал три дня, сплевывая бетель, чтобы не поперхнуться, пока наконец кузен королевы-матери, не зная, как подойти к щекотливой теме, все-таки не объяснил ей, что зеленые фонари принято зажигать только над дверями публичных домов. И Саовабха ласково уговорила внука смириться с прежним цветом, потому что на зеленый слетается больше комаров и сползаются змеи.

Королева поднималась с постели около восьми часов, и ей подавали ужин, который можно было при делании назвать и завтраком. Пья Тай оживал. Слышались детские голоса из пансионата, организованного ею для маленьких родственниц. Кроме обычных уроков девочки учились плести цветочные гирлянды, вышивать, украшать комнаты. Набегавшись, Ежик шел в палаты королевы, чтобы сообщить ей все новости последнего дня, а потом его укладывали спать прямо здесь же возле бабушкиной большой деревянной кровати, на перинке, расстеленной на полу, как всем сиамским детям. Чом или Саовабха рассказывали ему интересные истории. Сначала сказки, тайские или английские. Особенно пользовалась успехом Красная Шапочка. Бабушка страшным голосом грозила съесть малыша, а он жмурился от ужаса. Потом пришло время страниц тайской истории и буддийских джатак. Иногда она даже рассказывала ему об Иисусе Христе, но, надо отдать ей должное, без тени пренебрежения к чужому святому. Катя утром спрашивала сына о королеве и с некоторой ревностью выслушивала, как Ежик начинал объяснять, что Иисус не бог, а просто наставник, как Будда, что он только учит людей быть добродетельными, уважать бога и верить в него…

После разговоров с бабушкой и неизменного крылышка цыпленка с соусом и бокалом фруктового сока Ежик засыпал под голоса придворных дам и гостей королевы. До утра в комнате сменялись посетители, никто не снижал голоса, но Ежик спал, и ничто ему не мешало видеть хорошие сны. А когда утром его будила Чом, он беззвучно шел в свою комнату для завтрака и, умывшись, покидал до вечера притихший дом. В Парускаване его ждали друзья, игрушки, а если повезет, то и дядя Махидол, ставший офицером морского флота. Никто не мог так, как он, придумывать приключения и сооружать суда из простых деревяшек. Он даже превратил, с помощью парусины, серой краски и досок, моторную лодку в крошечный крейсер. Махидол был капитаном, управлял судном, а Ежик – адмиралом, выкрикивал команды. Стоило появиться дяде, и маленький Чакрабон прилипал к нему. Скучал, если его долго не было в Парускаване.

Катю огорчало, что Лек никогда не играл с сыном. Мог же он с ней быть ласковым и оживленным, а с мальчиком не знал о чем говорить. Если Ежик спрашивал что-нибудь об оружии или о партизанах, Лек серьезно отвечал, и тот слушал с уважением, переполняясь гордостью за такого необыкновенного, умного, всеми уважаемого отца. А уж если Чакрабон брал сына на торжественные церемонии или маневры, где ехал впереди всех на чудесной белоснежной Ромашке в алой форме пехоты или голубой – конной гвардии, Ежик просто таял от блаженства, поглядывая на окружающих, увлеченных красивым зрелищем. Катя была несравнимо ближе сынишке, но и она, с рождения малыша избавленная от ухода за ним, боялась, что Ежик воспринимает ее только как картинку из разноцветной книжки. С Леком Катя наедине чаще разговаривала по-русски, а с мальчиком только по-тайски. Когда ему было четыре года, Катя пыталась учить его русскому, присаживалась рядом с ним на перинку в детской говорила разные ласковые слова или стишки, но Ежика очень смешили эти странные звуки, и он хохотал, отказываясь их повторять. Считал, что мама придумала новую игру, а Катя огорчалась. Китайский, на котором говорили многие, он усвоил гораздо раньше. На английском с Ежиком говорил доктор Вильсон. Он все так же часто приезжал в Парускаван встретиться с друзьями. Слава всевышнему, здесь редко болели. Только в два года жизни малышу угрожала дизентерия, а потом безобидная ветрянка да многочисленные ссадины на коленях. Вильсон любил гулять с Ежиком, рассказывая ему про деревья, зверей, насекомых, и каждое из них выделялось на пестром фоне сада, оказываясь совершенно необыкновенным и очень интересным. Даже ужей Ежик соглашался потрогать из рук доктора, всегда слегка пахнущих карболкой или камфарой.

К Вильсону недавно приезжали коллеги из Пекина и настойчиво приглашали в гости. Катя, с одной стороны, была рада, потому что доктор обещал навестить Ивана, передать подарки и рассказать ей о жене брата и крошечных Катиных племянниках: никакой фотографией не заменить живого описания… А с другой стороны, очень уж неспокойно было в Китае последние годы с бесконечными крестьянскими «рисовыми бунтами» и переходом власти из рук в руки. Доктор успокоил Катю, сказав, что будет подальше держаться от всего, что связано с именем Юань Шикая и политикой, а поедет пароходом и таким образом избегнет путешествия по самым беспокойным южным провинциям.

Катя целый день отбирала подарки для семьи Ивана, и Ежик вертелся тут же, вытаскивая из шкафов свои самые любимые игрушки для маленьких кузенов. Не пожалел даже новенькую английскую железную дорогу, полученную недавно от Махидола. С дальними маленькими родственниками он согласен был примириться. Лишь бы мама не надумала завести ему сестренку. Катю смешила и расстраивала боязнь Ежика вдруг перестать быть центром внимания Парускавана и Пья Тая. При его резвости и частом непослушании стоило только намекнуть на возможность появления еще одного маминого малыша, как он притихал, умилительно обещая быть шелковым.

Катя с сыном пересмотрели груду подарков, представили старого Вильсона, пытающегося удержать в руках два десятка коробок, пожалели его и решили ограничиться двумя лаковыми заводными машинками, кольцом с жемчугом для жены Ивана и старинной рукописью буддийских джатак для него самого.

Посидели за празднично накрытым столом, выпили на дорогу шампанского и проводили своего друга к причалу Менама.

Ежик уже достаточно подрос, и бабушка, сама почти не покидавшая Пья Тай, поручила Чом показать внуку закрытые палаты Главного дворца. Катя с удовольствием сопровождала их.

Опустевший дом Чакри… Вачиравуд не стал здесь жить, предпочитая загородный дворец. Ежик трогал ступеньки полукруглой лесенки, ведущей к трону под бело-розовым зонтом с семью балдахинами, слушал рассказы о легендарном деде и даже в шутку не просился посидеть на троне. Свет лился сверху из узких окон между карнизом и потолком, освещая тройные золотые слоновьи головы с натуральными бивнями над дверями, ведущими во внутренние покои, золотую чеканку и картины западных художников, изображающие приемы европейских послов в Сиаме, старинное оружие, щиты. В длинной галерее, примыкающей к атриуму, они разглядывали портреты королей и королев династии Чакри, восхищались драгоценностями, разложенными под стеклом так, чтобы поудачнее показать искусную работу местных мастеров. Венцы, кольца, браслеты, сосуды были усыпаны самоцветами и переливались, не отпуская взгляд, алмазы с Явы и Борнео царственно возлежали на черных бархатных подушечках.

После трехчасовой прогулки по разноцветным мраморным полам дома Чакри Катя с Ежиком так устали от обилия впечатлений, что только через два дня решились заняться подробным осмотром храма Изумрудного Будды. Катя была здесь несколько раз на торжественных церемониях, когда король в ознаменование начала очередного сезона трижды в год менял одежды на священном изваянии высотой в аршин, выточенном целиком из полупрозрачного зеленоватого халцедона. Но лишь теперь она смогла рассмотреть все как следует. Ежик, задирая голову, пытался сосчитать сапфиры и опалы в короне на челе Будды, безмятежно взиравшего из тени алтаря. Опять сказочное великолепие инкрустации, резьбы, золотых деревьев…

Потом они еще гуляли по чешуйчатым дорожкам, а драконы и чудища у пагод были вовсе не страшны, лишь уважение вызывали своими размерами в три человеческих роста. А туфли на них формой и объемом были похожи на небольшие лодки из полудрагоценных камней. Лица исполинов угадывались в извилистых бороздках, между которыми едва намечались глаза и клыки. Чудесную бронзовую «буренку» охранял сфинкс с длинным хвостом, поднятым торчком. Рядом с фресками на темы «Рамаяны» вдруг обнаруживался толстый голландец с подзорной трубой. Кто это? Даже Чом не знала. Чтобы не уронить авторитет всеведущей няни, Катя поскорее увела Ежика к шкафам древних «Законов».

Уходили к машине, присланной из Парускавана, а вслед звенели колокольчиками бронзовые листья, украшающие карниз пагоды.

Прошло четыре месяца в занятиях с сыном, обсуждении вестей с нескончаемой войны, помощи в работе пастеровского института, и Катю уже стало волновать столь длительное отсутствие доктора, когда он наконец объявился, веселый, похудевший. Зашел поздороваться.

– Я только на минутку, тороплюсь, но, если вы позволите, я приведу к обеду одного своего нового друга. Мы познакомились в Пекине. Пришлось все-таки столкнуться с Юань Шикаем, тщетно рвавшимся превратиться из президента в императора Небесной империи. Говорят, он сам принял яд. Хотя, на мой взгляд, у него не было к этому повода. Но факт есть факт. Отравление. И на консилиуме у его праха я встретил одного интересного коллегу, который, возможно, вам знаком…

– Ну о чем вы говорите, Вильсон? Мы всегда рады и вам и вашим друзьям. Лека нет, он на маневрах, в Корате. Хотите, подождите день-два, а нет – приходите к обеду по-простому, без особых церемоний, если ваш знакомый не слишком важная персона. Но, дорогой Малькольм, что же вы молчите об Иване? Самое главное… Как там Лесницкие?

– Настолько все нормально и хорошо, что и говорить особенно не о чем. Очаровательная жена, здоровые детки. Огромный привет, благодарности за подарки. Но, Кейти, я право же спешу, подробности потом.

И он до завтрашнего обеда покинул Парускаван.

Говорят: интуиция… Видно, Катина интуиция была не слишком обостренной.

Она услышала голос доктора, здоровающегося с Намароной, поспешила вниз из своего кабинета, ожидая, что придется с кем-то знакомиться, говорить общие фразы, и – настолько сильный шок испытала при взгляде на стоящего рядом с Вильсоном мужчину, что на секунду потеряла сознание – в глазах запрыгали черно-красные искры и пол стал выскальзывать из-под ног. Катя прислонилась к косяку двери, прошептала:

– Савельев!..

Милый Вильсон, переведя взгляд с бледного лица Кати на напряженное – Савельева, засуетился:

– Кейти, он вам правда знаком? И не очень приятен, да?.. Ну я ему задам! – Малькольм погрозил пальцем Савельеву: – Серж, разве так можно? Хоть бы предупредил, я бы хозяйку подготовил… Кейти, хотите, я его немедленно выпровожу и буду до вечера извиняться?

– Ну что вы, доктор! Все в порядке. Сейчас сядем обедать. Намарона, посмотри, пожалуйста, накрыт ли стол, и позови Ежика.

Вильсон снова стал рассказывать, как познакомился с Савельевым, а тот молчал, чуть улыбаясь. Даже поздороваться не пришлось в неожиданно скомканной встрече. Вбежал Ежик, разгоряченный, не выпуская деревянного меча из рук. Кинулся к доктору:

– Там Рапат руку сломал! – и выскочил обратно в холл. За ним поспешили два врача и одна сестра милосердия. Все двигались. Все были при деле. Вильсон потрогал замызганную худенькую мальчишечью руку, посмотрел в сморщенную перед ревом мордашку.

– Да не перелом это, не хнычь. Простой вывих. – И обратился к Савельеву: – Серж, я сам утром палец порезал – боюсь, не смогу сразу точно вправить. Сделай сам?..

– Конечно, – с готовностью откликнулся Сергей и, вздернув рукава рубашки, аккуратно, ласково прощупал косточки. Одно едва заметное движение с легким хрустом, и мальчуган, еще не веря, что боль отпустила, шевелит пальцами, поднимает руку… Катя отправила пострадавшего с Намароной к тайской кухне, чтобы его как следует накормили, и подвела Ежика к Савельеву:

– Познакомьтесь, Сергей Матвеевич. Чула-Чакрабон, но можно Ежик, или Ноу – Мышонок.

– Очень приятно. – Мужчины пожали друг другу руки.

Ежик попробовал произнести сложное имя гостя, ничего не получилось, и он рассмеялся.

– Мне самому трудно, – потрепал его по плечу Вильсон, – зови его Серж, как я.

Сели за стол, слишком просторный для четверых. Ежик – справа от Кати, Вильсон – слева, а Савельев – напротив. Зашипела пена шампанского. Ежик потягивал апельсиновый сок, считая минуты, когда можно будет поесть и поскорее убежать доигрывать сражение.

Сначала обстановка была чуть скованной. Вильсон стал рассказывать свою любимую историю. Ежик хотел было сказать, что все про это знают, но благоразумно промолчал.

– Серж, ко мне в прошлом году приехали из Англии друзья – историки. Решили, в гостинице будет слишком много помех для работы, и я их поселил на своей вилле, забыв предупредить о моих милых квартирантах. Возвращаюсь ночью с аудиенции у королевы – я тебе говорил о ее режиме, весьма необычном, – и застаю дома страшный хаос со следами поспешного бегства. Тут же еду в «Ориенталь», поднимаю гостей с постели, все еще не пришедших в себя от ужаса, и выясняю, что мои историки испугались жаб и гекконов, пришедших получить свой законный ужин, и в довершение чуть не раздавили мне парочку ужей… Бедные ужики! Они привыкли к покою, а тут вдруг вопли, грохот переворачиваемой мебели… Так я и не смог объяснить гостям, что они не ядовитые.