Неудобный

Глава 5. Первая ночь в карантине

Сергей зашёл в карантин после того, как всех загнали обратно с перекура. До утра он уже покурить не сходил — только втихаря можно было курить прямо в кровати на нарах, прикрывшись одеялом и пустив дым в стену. Но сейчас было не до сигарет.

В карантине Сергей посмотрел телевизор — небольшой, старый, с кривым экраном, висел под потолком на кронштейне. Показывали что-то про животных: лев догонял антилопу, и Сергей подумал: «Вот и мы тут — кто лев, кто антилопа, только без саванны». Параллельно он был в своих мыслях: размышлял о том, какой будет завтрашний день. Ему хотелось лечь отдохнуть. Спина быстро уставала — ещё с этапа, ещё от тряски в воронке, от жёстких сидений, от того, что сидеть прямо он не мог, а сгорбиться не хотел.

Лёха сел рядом, тоже уставился в телевизор. Лев уже догнал антилопу, тащил её по траве, и оператор снимал это крупным планом — без жалости, без эмоций. Просто фиксация.

— Слышь, Серёг, — Лёха тихо сказал, — а это правда про нас. Лев и антилопа.

— Угу, — ответил Сергей. — Только мы и львы, и антилопы одновременно. Каждый — кому как повезёт.

— А кто decides?

— Не «кто». Что. Ситуация решает. Сегодня ты лев, завтра — антилопа. Главное — не привыкать к роли.

Контролёр закричал из коридора:

— Всё! Отбой! Телевизор выключить! По местам!

Кто-то ещё пытался досмотреть, но контролёр повторил громче, и телевизор щёлкнул, погас. Все пошли в туалет — узкая каморка в конце коридора, с двумя раковинами и кабинкой без двери. Сергей нашёл возможность ещё разок сделать три затяжки сигаретой и «забычковать» её — затушить о бетонный пол, спрятать окурок в карман. Сходил по нужде, умылся холодной водой, посмотрел на себя в треснутое зеркало: лицо серое, под глазами тени, губы обветренные. «Ну что, Рыжий, — подумал он, — вот ты и дошёл. Опять. Снова. В который раз».

Единственный минус заключался в том, что завтра нары нужно было поднимать и застёгивать к стене. Сегодня вечером они были опущены заранее, а утром надо будет поднять шконки, контролёр пристегнёт их к стене, отнести матрас в кладовку. А нары эти весили будто полтонны: доска была под углом загнута, сантиметров пять толщиной, уголок тяжёлый железный. Такие нары поднимали только вдвоём.

— Слышь, — сказал Лёха, стоя рядом у раковины. — Как нары-то поднимать? Я один не смогу.

— Завтра попросим кого-нибудь. Или вместе поднимем. Я — спину берегу, но подсобить — подсоблю.

— А если контролёр будет орать?

— Будет орать — перетерпим. Он орать — это нормально. Это его работа — орать. Наша — молча делать.

Лёха уже лежал на нижних нарах, свернувшись калачиком, одеяло натянул до подбородка. Сергей полез наверх — спина отозвалась тупой болью, но он стиснул зубы и влез. Так Сергей лёг, крутился долго, не мог найти правильное положение, чтобы лежать удобнее. Матрас был тонкий, сквозь него чувствовалась каждая неровность доски. Пружина — одна, тугая, упиралась прямо в поясницу. Сергей повернулся на бок — стало лучше, но не надолго. «Ничего, — думал он. — Привыкну. Уже привыкал к худшему».

— Слышь, — тихо сказал Лёха снизу, — ты не спишь?

— Нет, — ответил Сергей.

— Я тоже. Страшно немного.

— Не бойся. Страшно только первый день. Потом привыкнешь.

— А ты не боишься?

— Боюсь. Но не об этом сейчас надо думать.

Лёха помолчал. Потом спросил:

— А о чём надо?

— О том, как завтра всё обернётся. И как сделать так, чтобы обернулось в твою сторону.

— А как сделать?

— Не знаю пока. Завтра посмотрю, оценю. Но главное — не показывать, что тебе страшно. Даже если страшно. Особенно если страшно. Улыбка — нет, улыбаться не надо, тут не оценят. Просто — ровное лицо. Спокойные глаза. И молчание. Молчание — это щит. Пока молчишь, тебя не могут поймать на слове. А скажешь лишнее — припомнят.

Лёха ничего не ответил. Через пять минут он уже сопел — уснул. Сергей лежал с открытыми глазами.

Где-то в коридоре кашлянул кто-то — резко, мокро, будто выкашливал кусок лёгкого. Потом — тишина. Потом — шаги контролёра, тяжёлые, мерные, будто он не шёл, а отсчитывал время. Прошёл — стихло. Сергей прислушался к тишине: где-то гудела труба отопления, монотонно, ровно, как далёкий корабельный гудок. За стеной — кто-то шептался, нельзя было разобрать слова, только интонация — тревожная, быстрая. Потом — стихло. Тишина. Казённая, густая, как вата.

Он размышлял, как пойдёт его жизнь здесь, в этом лагере. Его больше всего пугала неизвестность: что там сейчас будет, будут драки или так обойдётся без всяких занятий иерархией. Он каждую минуту об этом думал. Но перед сном просто мечтал: мечтал, что освободится, поедет в какой-нибудь большой город, где ещё ни разу не был, найдёт знакомых, приживётся и будет там жить, и у него всё будет нормально. Представлял улицы, фонари, кафе, где можно сидеть с кофе и смотреть на людей, и никто не будет загонять тебя в воронок и везти в колонию.

«Большой город, — думал он. — Новосибирск, может. Или Владивосток. Или Москва — нет, Москва слишком далеко, слишком чужая. А Новосибирск — нормально. Там холодно, но чисто. Можно устроиться на завод, работать, копить деньги. Купить комнату. Маленькую, но свою. С кроватью, с подушкой, с одеялом, которое не казённое. С замком на двери. И никто не войдёт без стука. И никто не крикнет «подъём» в шесть утра. И нары не надо поднимать. Просто — спать. В своей кровати. В своём углу. В своём городе».

С этими мыслями Сергей уснул.

Глава 6. Каша и зарядка

Ночь прошла быстро. Когда утром включили свет и крикнули подъём, казалось, что все только-только начали спать — никому не хотелось вставать.

— Подъём! — крикнул контролёр, щёлкая выключателем. — Встать! Матрасы скрутить!

Свет — резкий, белый, больной — ударил по глазам. Сергей зажмурился, потом открыл. Потолок — серый, с трещиной, похожей на молнию. Лёха застонал внизу, повернулся на другой бок.

— Лёха, — сказал Сергей, свешивая голову с верхних нар. — Вставай. Не вылежишь.

— Не могу, — пробурчал Лёха. — Только уснул.

— Все так спали. Вставай.

— А можно ещё пять минут?

— Нельзя. Тут «пять минут» не работает. Тут работает «сейчас». Вставай.

Лёха заворочался, сел, тёр лицо. Глаза были красные, опухшие — будто и не спал вовсе.

— Серёг, а сколько тут вообще нужно вставать?

— Всегда. Каждое утро. В шесть. Без вариантов.

— Каждый день?

— Каждый. Пока срок не кончится. Или пока не переведут. Но переведут — там будет то же самое. Привыкай к подъёму, Лёха. Это закон.

Лёха вздохнул, спустил ноги с нар, встал. Постоял, пошатываясь, как будто искал равновесие.

Все встали, скрутили матрасы, отнесли их в кладовку. Контролёр стоял, ждал, чтобы все подняли шконки и пристегнули их к стене. Сергей посмотрел на нары, прикинул вес — тяжёлые, заразы. «Завтра мне их поднимать, — подумал он. — Спина не позволит. Надо будет попросить кого-нибудь». Мысль мелькнула и ушла — отложилась где-то в глубине головы, будто зерно, посаженное в землю. Даст росток — позже.

Нары поднимали вдвоём — он и Лёха. Лёха держал снизу, Сергей — сверху, за уголок. Спина взвыла, но Сергей стиснул зубы. Защёлкнули крючок, прислонили к стене. Контролёр проверил — кивнул.

— Нормально. В следующий раз — быстрее.

— Постараемся, — ответил Сергей, ровно, без обещаний.

Контролёр выгнал всех на улицу на зарядку. Небо было серое, низкое, будто давило на плечи. Воздух — сырой, холодный, пах землёй и железом. Немного помахали руками — «раз-два-три налево», «раз-два-три направо», — еле-еле как-то. Кто-то зевал, кто-то шлёпал ногами по земле, стараясь не отставать. Контролёр смотрел на это равнодушно — ему было всё равно, главное — факт присутствия, проведения.

— Раз-два! Раз-два-три! Поворот! — командовал контролёр без воодушевления, как будто сам не верил, что это кому-то нужно.

Кто-то сзади пробурчал:

— Какого хрена мы тут машем? Вчера приехали — уже физкультура.

— Молчать! Руки выше!

— Они и так выше. Больше некуда.

Контролёр не стал разбираться, кто сказал. Просто махнул рукой — продолжайте. Всем было плевать. Это была показуха, все это знали. Зарядка для отчёта, не для здоровья.

— Ладно, — сказал он после пяти минут. — Перекур пять минут. Потом завтрак.

Сергей затянулся, достал сигареты. К ним даже никто не подошёл стрельнуть, хотя обычно кто-то просит — сегодня настроение у Сергея было плохое, очень хотел спать. У него всегда была проблема: он всегда под самое утро только хотел спать, ночью ему было интересно, а вот с самого утра до обеда ему обязательно нужно было поспать — такой организм.

Лёха подошёл, сел рядом на корточки:

— Слышь, а что на завтрак дают?

— Каша. Чай. Хлеб.

— Какая каша?

— Такая, что ложку можно перевернуть — каша не упадёт.

Лёха скривился:

— Ну вообще...

— Ничего. Пожрёшь и будешь знать, чего ждать.

— А что, каждый день такая?

— Каждый. Раз в неделю — с маслом. Но масло — это редкость. Обычно — клейстер. Ешь — и не спрашивай. Запах — поправишься.

— Чего поправишь?

— Не чего, а когда. После обеда. После обеда — лучше. С утра — всегда хуже. Организм не принимает. Но тут не до капризов — ешь, что дают, или не ешь вообще. Третьего не дано.

Витёк Малый подошёл, присел рядом — уже подружились за ночь, перебросились парой слов. Невысокий, жилистый, с вечно удивлёнными глазами, будто всё вокруг него было новостями.

— Слышь, а тут вообще кофе бывает? — спросил он, и глаза у него были такие, будто он и правда верил, что бывает.

— Кофе? — Сергей посмотрел на него. — Витёк, ты где находишься? Какое кофе? Тут чай — и тот из ведра. Кофе — это на свободе. На большой свободе.

— Ну а вдруг. Мало ли.

— Мало ли — это там. А тут — вот так. Терпи.

Сергей медленно, не торопясь покурил, затушил бычок, прибрал его на всякий случай. Все пошли в карантин умываться, одеваться. Кто-то между столом и стенкой на лавочке попытался вытянуться, подремать, закрыть глаза, пока из столовой не принесли завтрак. Сергей растянулся, лёг на спину, закрыл рукой глаза, попробовал ещё поспать — вроде бы только провалился в сон, уже закричали «завтрак».

Заходит поварёнок — не такой уж большой, с ведром с закрытой крышкой. На ведре написано «первое блюдо». В другой руке — чугунный чайник, потёртый, с помятой ручкой. И ещё сумка, вероятно, с хлебом. Поварёнок — мелкий, с чёлкой, которая лезла в глаза, и с вечным недовольным выражением лица, будто его лично обидели тем, что приходится разносить еду.

— Ну, кому сюда? — буркнул поварёнок, ставя ведро на стол. Звякнуло. — Принимайте, дармоеды.

— Сам ты дармоед, — пробурчал кто-то.

— Чё сказал? — поварёнок обернулся.

— Ничего. Давай, разливай.

Хлеб сразу же отдали всем в камеру, разделили по пайкам — одна шестая буханки на человека. Лёха посмотрел на свой кусок:

— Это что, на день?

— На завтрак, — ответил Сергей. — Будет ещё обед и ужин. Может быть.

— Может быть?!

— Может быть. Иногда обед пропускают — если провинились. Или ужин. Но обычно дают три раза. Хлеб — это точно три раза. Ещё — на ночь не дают. Так что растягивай.

— А можно хлеб приберечь? На потом?

— Можно. Но спрячь. Иначе скрысят. Тут за хлеб — убить могут. Не буквально, но... всё может быть.

Лёха сунул хлеб под подушку, оглянулся — не видит ли кто. Сергей кивнул: правильно.

Поварёнок начал раскладывать кашу по тарелкам — по черпаку каждому. Каша была клейстер голимый: её можно было засунуть на ложку и просто перевернуть тарелку — вся каша останется на ложке, ни капли не упадёт.

— Что это? — Лёха ковырял ложкой в тарелке.

— Каша, — сказал Сергей. — Ешь. Не спрашивай.

— А если не съем?

— Тогда голодный будешь. Тут других вариантов нет.

— А если стошнит?

— Не стошнит. Организм привыкнет. Первый день — трудно. Второй — легче. Через неделю — будешь есть и не морщиться. Через месяц — будешь ждать. Через полгода — будешь любить. Так работает. Организм подстраивается под всё — под кашу, под режим, под отсутствие нормальной еды. Он — умный, умнее нас.

Витёк Малый сидел рядом, молча, быстро ел. Глотал, не жуя. Сергей посмотрел на него:

— Витёк, ты чё так быстро?

— Привык. Дома так ел — шесть братьев, три сестры. Кто быстро — тот сыт. Кто медленно — тот голодный.

— Понятно.

Напиток был чай, разведённый неизвестно на сколько народу — мутный, бледный, чуть тёплый. Сергей отхлебнул, поморщился. «Ну чего вы хотели? — думал он. — Государство: где взять? Налогоплательщики мало отчисляют налогов, чтоб на зеков тратить. Да и администрации воровать откуда-нибудь надо. Так что молодёжь пусть сама как-нибудь крутится».

— Ну, за завтрак, — сказал Витёк Малый, подняв кружку, будто тостировал.

— За что? — Лёха не понял.

— За то, что мы живы. После первого дня в лагере — это уже повод.

Сергей усмехнулся — впервые за утро. Коротко, почти незаметно. Но усмехнулся.

Всё съели кашу с хлебом, запили этим чаем. Утро вроде началось.

Глава 7. Мазок

Опять так же валялись на лавочках: кто просто сидел, опершись, положил голову на стол и закрыл руками — спал. Кто ночугорел, кто сел на пол рядом с батареей, уснул, опустив голову на колени. Все спали так где-то до девяти часов.

Сергей не спал — лежал на нарах, смотрел в потолок, прокручивал в голове то, что видел вчера. Сухарев. Король. Активисты. Система. «Всё, как всегда, — думал он. — Только имена другие, лица другие, а логика — та же. Кто сильнее — тот и прав. Кто слабее — тот и виноват. Ничего нового. Но надо быть осторожнее. Первый день — это развод. Второй день — это присмотр. Третий — начинается настоящее».

— Эй, карантин! — крикнул контролёр. — Стройся! В санчасть пошли.

Часов в девяти пошли в санчасть — сдавать анализы, проверять кожвендиспансер, обычные медицинские процедуры по прибытии в лагерь. Шли строем через двор, мимо запретки, мимо вышки, где сидел ещё один контролёр с рацией. Сергей смотрел по сторонам, запоминал: где что, как расставлены здания, куда ведут дорожки. «Мало ли, — думал. — Информация лишней не бывает».

Двор был большой — пустой, бетонный, с протоптанными дорожками. По краям — бараки, одноэтажные, длинные, с облупленной краской. На одном — вывеска «Школа», на другом — «Столовая», на третьем — «Санитарная часть». Между бараками — деревья, тощие, прибитые ветром, будто и они тут сидели по приговору.

Пришли в санчасть — небольшое здание с белыми стенами и запахом карболки. В конце коридора были видны уже старые каторжане-малолетки, которые давно сидели в изоляторе при санчасти. Они зорко наблюдали за ними.

— Чего пялятся? — тихо сказал Лёха.

— Смотрят, кто пришёл, — ответил Сергей. — Новенькие — это всегда интересно. Не обращай внимания.

— А чего им интересно?

— Им скучно. Они тут уже давно, им нечего делать. Сидят, смотрят, как новое мясо приезжает. Оценивают. Кто продержится, кто сломается, кто подпишет. Для них это — кино.

Сергей посмотрел на них, подумал: ну мы что ли, на выставке? Но ничего не сказал. Заходили из кабинета в кабинет, осматривали всех: глаза, уши, горло, кожа. Рутина, знакомая по прошлым срокам. Врач — пожилая, с хмурыми бровями и руками, которые двигались быстро и точно — заглядывала каждому в рот, светила фонариком в уши, щупала лимфоузлы. Без слов, без вопросов. Только: «Открой. Закрой. Повернись. Следующий».

— А у тебя татуировки есть? — спросила она, посмотрев на Сергея.

— Нет, — ответил он. Чистую правду. Татуировок не было. Пока.

— Хорошо. Следующий.

В один кабинет, когда повёл контролёр, там стояли колбы с проволокой, вкрученной на конце с ваткой. Вот тут началось самое весёлое. Медсестра — немолодая, с усталыми глазами и ручками быстрыми — сказала:

— Надо взять мазок.

Витёк Малый — парень из их карантина, невысокый, жилистый, с вечно удивлёнными глазами — спросил:

— Откуда вам мазок взять?

Она говорит спокойно:

— Из жопы.

Сергей стоял в коридоре, услышав эти слова, увидев глаза Витюка Малого, которые округлились по пять рублей — куда?!

Медсестра повторила, ещё спокойнее:

— В жопу.

Витёк Малый выбежал из кабинета с руганью:

— Да никогда не дам! В жопу мне толкать что-то?! Вы чё, охренели?

Серега начал ржать. Не мог сдержаться — аж прислонился к стене, плечи тряслись. Лёха тоже заулыбался, прикрыв рот рукой. Все услышали, начали бунтовать:

— Нет, мы не пойдём!

— Это что ещё за процедура?

— Нам ещё в лагере сидеть, жизнь впереди!

— А так весь лагерь будет прикалываться: «медицинского пидораса»! Нет, спасибо!

Витёк Малый стоял в коридоре, красный, как помидор, и орал:

— Я вам что, подопытный кролик?! Я малолетка, а не морская свинка! Из жопы мазок — это где такое видано?!

Сергей отсмеялся, вытер глаза и тоже отказался. «Полгода будет весь лагерь стебаться-издеваться над нашим карантином — нет, я тоже отказываюсь», — думал он. Это, конечно, не обиженные, но всё равно ничего хорошего.

Отрядник — здоровый, с красным лицом — ещё пытался уговаривать:

— Ребята, ну это же анализы. Ничего такого. Это нормально, обычная процедура.

— Нормально? — Витёк Малый покраснел. — Вам нормально — идите и делайте себе! А мы не будем!

— Это медицинское обследование, не издевательство!

— Медицинское? Ну так медицина — она наука. А наука — она разная бывает. Вот вам — наука, а нам — позор на весь лагерь! Нет уж, спасибо!

Отрядник посмотрел на контролёра. Тот пожал плечами: не моё дело. Пусть сами разбираются.

Врач пришла главная — строгая, в очках, с журналом под мышкой — пыталась уговорить, что это анализы, ничего такого, это нужно для здоровья, для статистики, для чего угодно. Карантин ни в какую не согласился. Даже приняли такое решение, что начали угрожать: «вскроемся, если заставите».

— Вскроемся! — крикнул кто-то из задних рядов. — Вот этим скальпелем! Видите? На столе лежит! Мы не шутим!

Скальпеля, конечно, на столе не было. Но врач побледнела — не от страха, а от раздражения.

— Вы понимаете, что вы делаете? — спросила она, и голос её стал тише, но жёстче. — Мы — врачи. Мы — не враги. Мы хотим помочь. Если у кого-то инфекция, мы должны знать. Это — не для лагеря. Это — для вас.

— Спасибо, доктор, — ответил Сергей спокойно, — но мы как-нибудь сами. Без жопы.

Врач посмотрела на контролёра. Контролёр посмотрел на врача. Они переглянулись — и махнули головой.

— Всё, — сказала врач. — Идите в карантин. Потом разберёмся.

Сергей собрался, встал сзади мальчишек и посмотрел на тех урков, которые уже лежали в санчасти и наблюдали за всем этим представлением. Один из них — с татуировкой на руке, от кисти до локтя — усмехнулся и показал Сергею большой палец. Сергей чуть кивнул. «Значит, мы не первые, кто отказался, — подумал он. — И не последние».

Урок был худой, с жёлтым лицом и глазами, которые видели всё — не злые, не добрые, а просто видящие. Он сидел на кровати, скрестив ноги, и смотрел на Сергея, как старший смотрит на младшего, который сделал что-то правильное, но не знал, что это правильное.

— Эй, рыжий, — тихо сказал он, когда Сергей проходил мимо. — Правильно сделали. Мы тоже отказались. Два года назад.

— И что? — Сергей остановился.

— Ничего. Забили. Никто не умер. А если бы согласились — был бы позор. Лучше без мазка, чем с клеймом.

Сергей кивнул и пошёл дальше.

Все вместе с карантином, с Витьком Малым — с кем Сергей познакомился ближе — пошли потихоньку в карантин. Сергей думал: «После обеда придут активисты. Сто процентов. Придут подписывать заявление. Надо готовиться».

Глава 8. Король

В обед принесли еду: первое, второе, компот. Поели молча — после утреннего инцидента в санчасти все были чуть на взводе, перешёптывались, поглядывали на дверь. Сергей ел не торопясь, думал. Он знал от старых уркаганов, с кем пересекался по столыпинской дороге и по тюрьмам со взрослыми, что такое подписывать заявление в секцию. Объясняли ему: подпишишь — и ты уже не свой. Ты — их. Ты пишешь рапорты на товарищей, ты докладываешь, кто что сказал, кто что сделал. Ты — стукач. Пусть красивое название — «секция физкультуры и порядка» или «трудовая секция», — суть одна: ты работаешь на администрацию и на актив, который администрацию обслуживает.

— Слышь, Рыжий, — сказал Витёк Малый, хлебая суп. — Чего они к нам придут?

— Заявление подписывать, — ответил Сергей.

— Какое заявление?

— В секцию. Будут предлагать вступить.

— А если не подпишу?

Сергей посмотрел на него, прищурился:

— Тогда начнут давление. Беседы. Потом кулаки. Держись, Витьок, если решишь не подписывать.

Витёк Малый побледнел, но кивнул.

— А ты подпишешь?

— Нет, — сказал Сергей.

— Почему?

— Потому что я не стукач. И не буду им. Ни сегодня, ни завтра, ни вообще.

— А может, подписать — и отстанут? — Лёха подал голос, тихо, осторожно, будто боялся, что Сергей на него накричит.

Сергей не накричал. Посмотрел на Лёху, потом на Витька, потом обратно на Лёху:

— Не отстанут. Подпишешь — они тебя зацепят. Будут давать задания. Рапорты писать. Докладывать, кто что сказал. А ты будешь отказываться — и тогда начнут давить. Только теперь — как на своего. Потому что ты уже подписал, ты уже их. И от своих не уходят. Понял?

Лёха кивнул, замолчал. Витёк Малый тоже молчал, ковырял ложкой суп.

— Но каждый решает сам, — добавил Сергей тише. — Я не осуждаю тех, кто подпишет. Это — выбор. Тяжёлый, но выбор. Я просто говорю, как будет. Чтобы вы знали.

После обеда их вывели на прогулочный дворик, покурили. Сергей стоял у сетки, смотрел на небо — серое, низкое, без единого просвета. И тут увидел: идут четверо активистов, а впереди них — такой король. Сергей смотрел на него, и в голове крутилось: «король-король, где-то что-то знакомое, не могу вспомнить, где слышал это».

Король шёл впереди, в хорошей форме, отглаженный, чистый, опрятный — он сразу выделялся из всей толпы. Не высокий, но ладный, с цепким взглядом, который скользил по карантину, будто считывал каждого. Активисты шли за ним полукругом, как свита. Шаг — ровный, неторопливый, уверенный. Так ходят люди, которые знают: любое их слово — закон. Не потому что страшно, а потому что система работает на них.