Свобода в никуда

ПРОДОЛЖЕНИЕ ЖИЗНИ СЕРГЕЯ

СВОБОДА В НИКУДА

книга седьмая

Сергей Ходорев

СОДЕРЖАНИЕ

Пролог. Тетрадь

Глава 1. Пекарня. Утро

Глава 2. Лёшка

Глава 3. Король

Глава 4. Крыльцо

Глава 5. Песня

Глава 6. Сухарев и воспитательная работа

Глава 7. Последний день в колонии

Глава 8. Утро освобождения

Глава 9. Процедуры освобождения

Глава 10. Первые впечатления свободы

Глава 11. Вокзал

Глава 12. Посадка в вагон

Глава 13. Ночной перекус и встреча

Глава 14. Первый день в Тюмени

Глава 15. Кофе и будка

Глава 16. Троллейбус

Глава 17. Хлебозавод

Глава 18. Батон и молоко

Глава 19. Утро на чердаке

Глава 20. Кран

Глава 21. Голый день

Глава 22. Лимонад

Глава 23. Аллея и чужие объедки

Глава 24. Встреча

Глава 25. Сытость

Глава 26. Цыгане и Тобольск

Глава 27. Вечер у фонтана

Глава 28. Почему такая жизнь

Глава 29. Ночная компания

Глава 30. Подвал

Глава 31. Схема

Глава 32. Пробуждение

Глава 33. Вокзал. Борода

Глава 34. Мелкие

Глава 35. Вечер

Глава 36. Охрана

Глава 37. Семья

Глава 38. Тринадцатый путь

Глава 39. Под составом

Глава 40. Яблоки

Глава 41. Чёрная полоса

Глава 42. Вылазка

Глава 43. Проулок

Глава 44. Квартира

Глава 45. Застолье

Глава 46. Ночь

Глава 47. Стыд

Глава 48. Полдень

Глава 49. Чужая одежда

Глава 50. Чай и сын

Глава 51. Боярышник

Глава 52. Дворник

Глава 53. Дворы

Глава 54. Стены слышат

Глава 55. Ночная разведка

Глава 56. Три часа ночи

Глава 57. Дорога

Глава 58. Как карты лягут

Глава 59. Пока идёт

Глава 60. Любовь

Глава 61. Тётя Надя

Глава 62. Молодой

Глава 63. Вина

Глава 64. Подъезд

Глава 65. Не его

Глава 66. Ночь Ани

Глава 67. Пивнушка

Глава 68. Аппараты

Глава 69. Обезьяны и колёсики

Глава 70. Взрослая ступенька

ПРОЛОГ

Сергей писал. Тетрадь лежала на одеяле, ручка привычно ложилась в пальцы — в сломанные когда-то, помнившие всё. Рядом сидела медсестра Нина и гремела тазиком.

— Опять пачкаешь бумагу? Чё пишу-то?

— Книгу. Про то, как люди ломаются. И как некоторые не ломаются.

— А меня запишешь?

— А хочешь?

— Хочу. Только не как «медсестра Нина». А как человек, который тебе тапки принёс, когда ты ещё ноги свои не чувствовал.

— Запишу так и запишу.

— Ну вот. Ешь. Писать не разрешено, но ты же всё равно будешь. Упрямый. Я таких за жизнь наелась — упрямые дольше живут.

Она вышла. Тишина накрыла палату — но теперь в ней было слово «книга». И Сергей стал вспоминать. С самого тёплого места.

Глава 1

ПЕКАРНЯ. УТРО

Утро в пекарне начиналось одинаково: сначала тишина — густая, беззвучная, как под снегом. Потом скрип двери, хлопок рубильника, и агрегаты оживали один за другим: сначала низкий гул тестомесилки, потом сухой треск конвекции в печах. К этому звуку Сергей привык так, что больше его не слышал. Как не слышишь собственного сердца.

Татьяна Петровна пришла раньше него — как всегда, в валенках, хотя на дворе была уже весна и в цеху таял лёд, занесённый на ботинках. Косынка съехала набок, открывая седую прядь, и она привычным движением подвязала фартук под животом — жест, отточенный годами.

— Тестомесилку вторую не трогай, — сказала она, не оборачиваясь. — Там подшипник поёт. Слышешь? Натягивает она. Вечером слесарь придёт, а пока работаем на первой. Бережно.

Сергей наклонился, приложил ладонь к корпусу. Металл дрожал чуть неровно, с задышкой.

— Слышно. Как будто охает.

— Вот именно, охает. Машину жалеть надо, она тебе тоже на жизнь зарабатывает, — Татьяна Петровна шлёпнула ладонью по борту, как по спине лошади. — А ты чего хмурый? Срок на носу, а рожа как в апреле.

— Не хмурый. Думаю.

— Думаешь… — она хмыкнула и подкатила к столу противень с заготовками. — Молодой — думать будет старость. Работай, Серёжа. Руки пусть думают.

— А у вас руки когда думают?

— Всегда. Они умнее головы, я тебе говорю. Голова утром врёт — «не хочу, тяжело». А руки встают и делают. Вот им и верь.

Они работали вразнобой, но на самом деле — в такт, как старые танцоры. Она подкатывала противень — он уже стоял с раскрытой печью. Он тянулся к лопате — она уже подавала сухую тряпку, потому что знала: у него руки потные, лопата скользит. Ни слова не говорилось, всё — движением.

Так прошли месяцы. Так проходили дни, неделя за неделей, отряд за отрядом, а он стоял между печами и не высовывался. Редко пересекался с активистами, держался в стороне. За это время яркие, болезненные флешбэки почти перестали случаться — жизнь шла вперёд, даже если ты этого не хотел.

Сергей стоял у печи, чувствуя, как жар ползёт по коже, въедается в робу, будто хочет напомнить: ты здесь, никуда не денешься. Третья печь — самая капризная: справа она грела сильнее, слева — будто ленилась, и хлеб там всегда получался чуть бледнее, с тонкой коркой. Сергей давно это подметил и теперь ставил формы так, чтобы компенсировать разницу: светлые — ближе к правой стенке, тёмные — к левой. Это была его маленькая хитрость, его негласное правило, о котором он никому не говорил. Даже Татьяне Петровне. Пусть думает, что у него просто руки растут откуда надо.

— Серёжа! Хватит рассиживать! Печи! — снова крикнула Татьяна Петровна, и голос её, резкий, но не злой, резанул по тишине, как нож по тугому тесту.

Сергей улыбнулся — той самой еле заметной улыбкой, которую и не разглядишь, если не присматриваться. Ему нравилось, что она зовёт его по имени. Не «Пешков», не «заключённый», не «эй, ты», а «Серёжа». В этом слове было что-то домашнее, будто за стенами пекарни не колония, не забор с колючкой, не вышки, а просто утро, и кто-то зовёт к завтраку.

— Иду, — отозвался он. — Третья опять вас не слушается?

— А когда она слушалась? — Татьяна Петровна вытерла руки о фартук. — Я её двадцать лет воспитываю. Как пацана какого-то. Не слушается и всё. Ты один на неё настроение нашёл.

— Она не капризная. Она честная. Слева холодно — она и печёт слева холодно. Не врёт.

— Ого, — она посмотрела на него поверх очков. — Печи у нас, значит, честные. Люди врут, а печи честные. Запишу в блокнотик.

Он подошёл к печи, взялся за ручку — она была горячей, но он уже привык, кожа на пальцах загрубела, почти не чувствовала. Открыл дверцу — жар хлынул волной, ударил в лицо, в грудь, будто хотел сбить с ног. Сергей не отступил. Он знал этот жар, умел с ним договариваться: не торопиться, не дёргаться, дать себе секунду привыкнуть. Потом взял прихватки, потянулся к формам.

— Осторожно, горячо! — предупредила Татьяна Петровна, хотя он и сам знал. Она всегда это говорила, даже когда он уже третий месяц подряд вытаскивал хлеб без единой осечки. И он ценил эту заботу — не как слабость, а как знак, что она за него переживает.

— Знаю, — коротко бросил он, вынимая первую форму. Хлеб сидел ровно, корка получилась золотистой, с той самой трещиной посередине, похожей на улыбку. Сергей на секунду задержал взгляд на этой трещине. «Вот оно, — подумал он. — Вот оно — то, что я умею. Не выживать, не прятаться, не лавировать между активистами и отрядом, а делать хлеб. Кормить. Это моё».

Он поставил форму на стол, потянулся за следующей.

— Ты сегодня какой-то задумчивый, — заметила Татьяна Петровна, не оборачиваясь. Она стояла у другой печи, проверяла температуру, водила ладонью над решёткой, будто чувствовала тепло кожей. — Или это жара так действует?

Сергей пожал плечами, не сразу нашёлся, что ответить.

— Да нет… Просто думаю.

— О чём? — спросила она спокойно, без нажима, так, будто это самое обычное дело — спросить у парня, который стоит у раскалённой печи, о чём он думает.

«О Тюмени», — чуть не сорвалось с языка. Но он не сказал. Не потому что не доверял, а потому что слово «Тюмень» звучало как приговор. Как признание, что скоро всё это кончится: и пекарня, и её «Серёжа», и запах горячего хлеба, и даже этот жар, который он уже почти полюбил.

— Да так… О хлебе, — соврал он, сам себе удивляясь, как легко это вышло. — Вот думаю, почему справа всегда румянее выходит. Надо бы формы переставить.

Татьяна Петровна хмыкнула, будто поняла, что он уходит от ответа, но не стала давить.

— Переставляй. Ты уже лучше меня эти печи знаешь. Я-то привыкла по термометру смотреть, а ты — по запаху.

Сергей снова улыбнулся, уже чуть шире.

— По запаху, — повторил он. — Да, по запаху. Когда запах меняется — из сырого, дрожжевого становится тёплым, корочным, — значит, готово.

— Вот и я про то, — кивнула Татьяна Петровна. — У тебя нюх хороший. И руки правильные.

Эти слова упали в душу, как тёплый кусок хлеба в пустой желудок. Простые, без пафоса, без обещаний — просто констатация факта: «у тебя руки правильные». И от этого становилось легче дышать, будто кто-то тихо сказал: «Ты не зря здесь стоишь. Ты нужен».

— Тёть Тань, а вас кто так научил? — спросил он, перекладывая батоны на решётку. — Ну — по запаху, по рукам. Это ж не в книжке пишут.

— Мать, — ответила она просто. — Война она войной, а кушать все хотели. Пятеро нас было. Я с семи лет у печи стояла. Сначала — на табуретке, чтобы доставать. Потом табуретку убрали — я доросла.

— И не устали?

— От хлеба не устают, Серёжа. Устают от безделья и от злости. Хлеб — он как вода: рука сама знает. — Она помолчала и добавила: — Мать моя умерла, не увидев, что я пекарем стала. А я всё равно с ней советуюсь. Каждый день. «Мам, поднимется? — поднимется. — Мам, соли мало?» — мало. Вот и вся психология.

Сергей смотрел на неё и думал, что вот так, наверное, выглядит взрослая жизнь: не тогда, когда тебе много лет, а тогда, когда тебе есть с кем советоваться — хоть с покойницей.

Глава 2

ЛЁШКА

Пока Сергей раскладывал хлеб на решётку, чтобы остывал, в пекарню заглянул Лёшка. Он стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу, будто боялся нарушить эту рабочую тишину.

— Серый, можно? — тихо спросил он, заглядывая внутрь.

— Заходи, — кивнул Сергей. — Тут жарко, но хоть не гоняют.

Лёшка вошёл, втянул носом воздух и зажмурился, как кот, который нашёл тёплое место.

— Как пахнет… — выдохнул он. — Прямо как дома. У бабушки в деревне печка была, и она хлеб пекла. Я маленький был, всё к ней лез, хотел помогать. А она мне тесто давала мять — ну, чтобы не мешал. Я мял, а оно липкое, живое… И я думал, что это волшебство.

Сергей хмыкнул.

— Волшебство… Да, вроде того. Только тут без бабушки. Тут сам всё делаешь. И если ошибёшься — никто не погладит по голове и не скажет: «Ничего, в следующий раз получится». Тут просто будет брак.

Лёшка кивнул, понимая. Он вообще кивал часто — так, будто словами боялся спугнуть то, что ему дают. Ему было лет шестнадцать, худой, с обкусанными ногтями и глазами, которые всё время ждали, что сейчас его прогонят.

— А вам можно тут сидеть? — спросил он. — Ну, мне. Чё, если вызовут — гнать будут?

— Работать будешь — никто не погонит. У нас труд самый уважаемый человек. Даже завхоз перед трудом снимает шляпу. На обед пришёл?

— Не успел. Столовая — очередь, как в морге.

— Так ты бы сказал, — Татьяна Петровна отрезала от свежего батона толстый кусок, намазала маслом, насколько оно было в тот день, и протянула. — Пекари не оставляют голодных. Это закон. Не писаный, но за нарушение — строгие меры: работай на конвейере месяц.

Лёшка взял хлеб двумя руками, как берут что-то живое.

— Ой, спасибо…

— Ешь, ешь. Хлеб остывает. Холодный хлеб — это уже не хлеб, это память о хлебе.

Лёшка ел молча, старательно, и было видно, что он пытается растянуть удовольствие — кусать понемногу, а не отгрызать.

— А сколько тебе осталось? — спросил он, глядя не на Сергея, а на хлеб, будто так было проще.

— Чуть больше полугода, — ответил Сергей. — Может, чуть меньше.

— И куда потом?

Сергей на секунду замер, будто вопрос ударил не в ухо, а в самое нутро. Он не любил этот вопрос. Он его боялся. Потому что каждый раз, когда он его слышал, перед глазами вставала одна и та же картина: он стоит на вокзале, вокруг люди спешат, у всех свои дела, свои заботы, а он один, и у него нет ни адреса, ни плана, ни руки, которая его удержит.

— В Тюмень, — наконец сказал он. — Думаю, в Тюмень.

— Зачем? — удивился Лёшка. — Там же никого.

— Именно поэтому, — тихо ответил Сергей, сам удивляясь, как точно он однажды это сформулировал. — Если там никого, значит, никто не отвернётся. Не от кого отворачиваться.

Лёшка помолчал, переваривая эти слова. Потом тихо сказал:

— Я бы тоже уехал. Далеко. Но мне ещё год топтать.

— Потопчешь, — спокойно сказал Сергей. — Ты молодой. У тебя всё впереди.

— А у тебя? — вдруг спросил Лёшка, поднимая глаза.

Сергей не ответил сразу. Он посмотрел на хлеб, на золотистую корку, на ту самую трещину, похожую на улыбку. И подумал: «А у меня есть это. Есть руки, которые умеют делать хлеб. Может, этого хватит. Может, я смогу где-то устроиться пекарем. Может, найду место, где меня будут звать по имени, а не по фамилии или по номеру».

— У меня тоже впереди, — наконец ответил он, чуть улыбнувшись. — Просто я в это не очень верю. Но стараюсь верить.

— А чего вам по نامке не пишут? — Лёшка вдруг спросил. — Ну, родные-то. Мать, там…

Сергей не сразу ответил. Он взял скребок и начал чистить стол — медленно, вдавливая лезвие в дерево.

— Не пишут.

— А вы им писали?

— Писал. Два письма за четыре года, — он соскрёб присохший кусок теста. — Ответа не было. Второе даже не проверял — дошло или нет. Зачем? Чтобы потом всю дорогу думать, что оно где-то лежит непрочитанное? Лучше не знать.

Лёшка понял, что задел не то, и замолчал. Татьяна Петровна, услышавшая всё это молча, вдруг громко поставила противень на стол — нарочно громко, чтобы сбить разговор.

— Лёшка, — сказала она. — А ты за срок-то хоть раз пироги пробовал печь? Ну, домашние.

— У бабушки — пробовал. Только она по ботинке получала, если я к печке совался.

— Значит, бить надо было не тебя, а печку, — хмыкнула она. — Печка не виновата, что к ней пацана не пустили.

— Серый, а научи, — вдруг попросил Лёшка. — Ну, хоть чему-нибудь. Как дрожжи проверять. Как тесто понимать, когда оно готово.

— А тебе зачем? Ты же не в пекарне.

— Так потом-то? — Лёшка понизил голос, будто боялся, что его услышат стены. — Ну выйду я. И чё? Кем буду? А тут хоть что-то в руках будет. Хоть тесто. Его же не отберут, правда? Оно в человеке остаётся.

Сергей посмотрел на него и на секунду увидел в нём себя — себя четырёхлетней давности, новенького, который тоже не знал, что с собой делать и куда себя деть.

— Останется, — сказал он тихо. — Правильно говоришь. Руки не отберёшь. Ладно. Смотри. Дрожжи берёшь в ладонь. Тёплые — живые, будут работать. Холодные, склизкие, с кислинкой — выкидывай, не жалей, не хорони в тесте.

— А если выбросишь, а оно на самом деле живое было? — спросил Лёшка.

— Значит, выбросил живое, — пожал плечами Сергей. — Бывает. Хуже — положить мёртвое в живое. Тогда всё тесто пропадёт. Так и в жизни, понял? Лучше потерять кусок, чем всю партию.

Лёшка замер, будто в этой простой фразе услышал что-то гораздо больше, чем про дрожжи.

— Точно, — сказал он. — Про всю партию…

— И запомни: тесто спешки не любит, — добавила Татьяна Петровна, не оборачиваясь. — Загонешь его — оно тебе же и отомстит. Кривым батоном. А кривой батон — это люди без хлеба. Это не шутка, Лёш. Это уже не про тесто.

— А про что?

— Про людей, — она наконец повернулась. — У нас тут всё про людей. Тесто, печи, вода, соль — всё про людей. Кто это понимает — тот пекарь. Кто не понимает — тот работник. Разница огромная, как между домом и общежитием.

Глава 3

КОРОЛЬ

В этот момент в пекарню зашёл Король. Он не спешил, не суетился, шёл так, будто у него впереди вся жизнь, а не остаток срока. Остановился в дверях, вдохнул запах хлеба, потом кивнул Сергею и Лёшке — коротко, по-мужски.

— Привет, — тихо сказал он. — Можно молока? И булку, если есть.

Татьяна Петровна, не поворачиваясь, махнула рукой в сторону стола.

— Бери. На полке. И кружку там же.

Король подошёл, взял кружку, налил молока из бидона, отрезал себе кусок хлеба — не самый большой, но и не самый маленький, ровно столько, сколько нужно. Сел на табурет в углу, начал есть. Молча. Спокойно.

Сергей смотрел на него и думал: «Вот он. Держит себя с достоинством. Даже тут, в колонии, даже когда вокруг всё давит и ломает, он остаётся Королём. Не потому что сильный, а потому что знает себе цену».

Лёшка покосился на Короля, потом снова на Сергея.

— Знаешь, — тихо сказал он, — иногда мне кажется, что мы тут все ждём чего-то. Кто-то ждёт освобождения, кто-то — письма, кто-то — просто, чтобы день прошёл без проблем. А ты… ты ждёшь Тюмени. Как будто она — твой выход.

Сергей хотел отмахнуться, сказать что-то лёгкое, но не смог.

— Да, — признался он. — Жду. Боюсь, но жду. Потому что тут я знаю правила. Тут я знаю, как выжить. А там… там я не знаю. Но надо попробовать. Иначе трясина затянет.

— А ты не боишься, что опять то же самое будет? — Лёшка понижал голос всё сильнее. — Ну, на воле. Что опять… ну, неправильно пойдёшь?

— Боюсь, — сказал Сергей честно. — Только я заметил одну вещь. Страх — он как печь. Стоишь перед ней — страшно, горячо, руки дрожат. А потом возьмёшь прихватки — и работаешь. Страх не уходит. Ты просто учишься работать рядом с ним.

Король, доев хлеб, поднял глаза.

— Трясина не затягивает тех, кто идёт, — тихо сказал он. — Она затягивает тех, кто останавливается. Кто думает: «Всё равно ничего не выйдет». Ты не останавливайся, Серый. Даже если будет казаться, что ты идёшь в пустоту. Иди.

— А если в пустоте ничего нет? — спросил Лёшка.

— Так в пустоте никогда ничего и нет, — Король пожал плечами. — В том и дело. Ты приходишь — и оно появляется. Дом, работа, люди. Везде, куда человек приходит своими ногами, что-то вырастает. А где не ходит — там только трясина. Я тебе просто говорю: не останавливайся.

Сергей посмотрел на него, и в груди что-то шевельнулось — не надежда, нет, надежда была слишком яркой, слишком хрупкой. Это было что-то другое. Спокойная уверенность, будто кто-то рядом тихо сказал: «Я верю, что у тебя получится».

— Спасибо, — просто сказал он.

— И ещё что, — Король допил молоко и вытер губы тыльной стороной ладони. — Ты там, на воле, слух не теряй. Слух — это первое, что теряют. И второе — терпение. Потеряешь слух — начнёшь верить каждому слову. Потеряешь терпение — полезешь на рожон. Ни того, ни другого.

— Понял, — кивнул Сергей.

— Не понял, а запомни. Понять успеешь потом, — Король поставил кружку, поднялся. — Ну, всё. Пойду. У меня дела очень важные: подметать плац и думать.

— А что вы там думаете? — не удержался Лёшка.

— О том же, о чём все, — Король обернулся в дверях. — О том, как жить дальше. Просто я это делаю молча и с достоинством. Как король.

Он вышел так же спокойно, так же прямо, как и вошёл. А Сергей ещё долго смотрел ему вслед и думал, что не зря этот человек носит такое прозвище.

Татьяна Петровна посмотрела на Сергея, потом на Лёшку.

— Ну, хватит болтать, — строго сказала она, но в голосе её не было злости. — Работа не ждёт. Серёжа, формы готовь. Лёшка, если хочешь помочь — бери кисточку, смазывай. Только аккуратно, не лей лишнего.

Лёшка тут же схватил кисточку, будто боялся, что ему откажут. Сергей улыбнулся — на этот раз уже открыто. Ему было приятно, что Лёшка хочет помочь, что хочет быть частью этого маленького мира, где главное — не кто ты, а что ты умеешь делать.

Они работали молча: Сергей замешивал тесто, Лёшка смазывал формы, Татьяна Петровна следила за печами. Музыка тихо играла — Петлюра пел про осень, про друга, про свободу. И на эти часы, пока они месили, смазывали, пекли, Сергей чувствовал себя свободным. Не по бумаге, не по сроку, а внутри. Свободным от страха, от вопросов, от трясины. Свободным — потому что делал хлеб. И хлеб получался.

А полгода пройдут. Они пройдут. Вопрос «куда» останется. Трясина останется. Но останется и это: руки, которые умеют делать хлеб, и люди, которые знают, что эти руки не зря работают. И, может быть, этого хватит. Может быть, этого — хватит.

Глава 4

КРЫЛЬЦО

Сергей сидел в полдень на крыльце, наслаждаясь редким моментом тишины. Тёплый воздух уже пахнул весной — не той выцветшей, усталой весной, что бывает в конце марта, а настоящей, когда земля будто впервые за долгое время вспоминает, как дышать. Трава у крыльца начинала зеленеть — робко, пятнами, будто сама не верила, что можно расти. Сергей смотрел на эти зелёные островки и думал: «Вот ведь… даже тут, где всё рассчитано по минутам, она пробивается. Ни приказа, ни разрешения не спрашивает».

Он пил чай из старой эмалированной кружки — щербатой, с облупившейся синей каймой, но родной: такую не отберут на шмоне, потому что никому не нужна. И покуривал незаметно, пряча сигарету в ладони, чтобы дым уходил в сторону, к стене. Он знал: если мимо пройдёт кто-то из администрации, будет выговор, а то и сутки в изоляторе. Но сегодня ему хотелось этого маленького бунта — не громкого, не дерзкого, а тихого, для себя. «В курилке вечно кто-то орёт про свои дела, — думал Сергей, — а тут хоть минуту можно побыть одному». Да и переодеваться ради десяти минут на воздухе было лень: он был весь в муке, будто его обсыпали с ног до головы. Мука въелась в ткань, в кожу, даже, казалось, в волосы. «Как будто сам становлюсь частью этого теста, — усмехнулся он про себя. — Растекаюсь, поднимаюсь, а потом меня снова мнут и ставят в печь».

Рядом села Люська — девчонка лет четырнадцати из третьего отряда, которую посылали за мукой. Она села на нижнюю ступеньку, вытянула ноги и вздохнула так, будто несла на себе весь мир.

— Опять за мукой? — спросил Сергей.

— Опять. Складчик же знаю теперь. Один раз отучили, — она дёрнула плечом. — Серёг, а хлеб правда ваш? Ну, который нам дают?

— Наш. Вчера сам ставил.

— А я думала — привозной, — она хмыкнула. — А он, выходит, из рук наших же. Странно. Тут всё из рук друг друга. Никто никому не доверяет, а ест друг у друга.

Сергей посмотрел на неё — и не нашёлся, что ответить. Девчонка сказала за него целую философию, которой он сам ещё не додумал.

— Иди, — сказал он наконец. — Мука ждать не любит.

— Чего она не любит-то? Мука! Мука — это пыль. Пыль никого не ждёт, — Люська встала, отряхнулась. — Это люди ждут. Люди всегда ждут. А мука — она просто есть или её нет.

Она ушла, а Сергей ещё долго сидел и думал про пыль и про ожидание. В таком возрасте — такие слова. И от этих слов было не по себе: будто смотрел в колодец, а оттуда поднимался его собственный голос, только моложе.

Перед обедом, как обычно, пришёл Мерседес — с метлой, с ведром, с этим своим упрямым видом человека, который делает вид, что ему всё равно, а на самом деле замечает каждую мелочь. Он начал наводить уборку вокруг крыльца, водил метлой по старым доскам, будто пытался вымести не мусор, а саму память о том, что здесь было.

Сергей долго молчал, просто наблюдал, как Мерседес старательно обходит каждую щель. И вдруг слова сами прорвались наружу — те, что он обычно прятал подальше:

— Слушай, Мерседес… А как ты вообще сюда попал? Ну, в эту ситуацию. Как оказался вот так… с метлой и этим статусом?

Мерседес замер. Метла повисла в его руке, как что-то чужое. Он не смотрел на Сергея, только водил носком ботинка по щебёнке, будто искал там ответ. Минуты тянулись, и Сергею уже стало казаться, что он переступил черту, спросил то, о чём не спрашивают.

— Не надо, Серёга, — тихо сказал Мерседес. — Не лезь.

Но Сергей не отвёл взгляда. И через пять минут, пока Мерседес снова водил метлой, уже медленнее, будто каждое движение давалось с трудом, он всё-таки заговорил:

— Хотел есть. Вот и всё. На ужине не успел доесть селёдку. Взял её с собой — в кармане пакет был, специально приготовил. Селёдка, хлеб… Сделал бутерброды. В туалете, представляешь? В туалете! Это же вообще… Даже обиженные так не делают. Но я тогда не думал. Просто живот сводило.

Сергей кивнул, не перебивая. Он знал эти правила наизусть: что можно, что нельзя, кто на какой ступени. И понимал, насколько низко опустился Мерседес, сделав те бутерброды в туалете.