Три семьи на шести сотках

Лариса показала на «списание».

Нина Павловна подошла и заглянула внутрь. Сверху лежал налоговый справочник.

— Этот можно, — разрешила она. — А под ним что?

— Книга с плесенью, — сказал Андрей.

— Покажите.

— Нина Павловна, нельзя дышать спорами.

— Я не буду дышать, только посмотрю.

Вера Семёновна улыбнулась и тут же сделала строгое лицо.

— Читателям к списанию доступа нет.

— Значит, ещё не закрылись, а уже доступ закрыли.

Нина Павловна положила пакет со сборником на стойку.

— Продлевать будете?

Андрей проверил шов. Клей высох, марля держала крепко.

— Буду. На месяц.

— А через месяц?

— Вернёте в центральную.

— Туда три остановки.

— Автобус ходит.

— Я хожу хуже.

Лариса сняла крышку со своей кружки, но пить не стала. Вера Семёновна перебирала листы, будто не слышала.

— Можно будет заказать доставку, — сказал Андрей. — У центральной есть надомное обслуживание.

— Кто принесёт?

— Сотрудник или волонтёр.

— Какой сотрудник?

Андрей знал расписание центральной. Надомным обслуживанием занималась Галина Сергеевна, которой до пенсии оставалось восемь месяцев. Она ездила к семи читателям на другом конце города и уже просила не добавлять адреса.

— Я уточню.

— Запишите, — сказала Нина Павловна. — А то у вас всё уточняется, пока не закроется.

Он взял лист для заявок и записал её имя, адрес, телефон. В графе «основание» поставил: «трудно добираться». Хотел добавить возраст, но не помнил точно и не спросил.

— Какие книги вы обычно берёте, кроме рассказов?

— Вы же знаете.

— Для центральной.

— Семейные. Чтобы люди ошибались не от глупости, а потому что иначе не умеют.

Лариса подняла голову.

— Такой рубрики в каталоге нет.

— Поэтому я сюда и хожу, — ответила Нина Павловна. — Андрей знает, на какой полке она есть.

Она расписалась в формуляре и ушла со сборником. В дверях обернулась:

— Коробку с сомнительным не выбрасывайте, пока я не посмотрю.

— Нельзя, — сказал Андрей.

— Значит, приду завтра.

После её ухода Лариса внесла заявку в отдельную таблицу.

— Адрес вне нашего маршрута, — заметила она.

— Маршрут можно изменить.

— Можно. Только людей нельзя добавить в расписание одним столбцом.

— Я сам буду носить.

Вера Семёновна положила ручку.

— После закрытия ты работаешь в центральной на полставки. Полставки — это не свободная половина жизни для поручений.

— Один адрес.

— Сейчас один. К концу недели будет двадцать.

— И что предлагаете? Сказать им, что автобус ходит?

— Предлагаю сначала составить список, потом обещать.

Андрей увидел круглую дачную столешницу, на которой банки прижимали углы плана. «Марина ответит сама», — написал он в пятницу. В субботу чуть не пообещал за Татьяну вывезти вещи. Теперь уже обещал ходить к читателям, не зная своего расписания.

— Хорошо, — сказал он. — Пока только заявка.

Лариса стёрла из примечания фамилию Андрея, которую успела вписать как исполнителя.

В час дня библиотека открылась для посетителей. Коробки пришлось отнести в подсобку, где между стеной и шкафом оставался проход шириной в плечи. «Передачу» поставили у двери, «списание» — у окна, «хранение» — на старый стол. Для «сомнительного» места не нашлось.

— Оставим в читальном зале, — предложил Андрей.

— Посетители полезут, — сказала Вера Семёновна.

— Напишем «служебное».

— Нина Павловна прочитает и всё равно полезет.

В итоге коробку поставили под рабочий стол Андрея. Она не помещалась целиком, и ему пришлось сидеть, развернув колени в сторону.

Первым пришёл мальчик лет одиннадцати и спросил книгу про вулканы. Андрей повёл его к детскому стеллажу, где утром успели разобрать только верхнюю полку. Энциклопедия вулканов нашлась на третьей. Обложка была надорвана, но внутри всё цело.

— Её тоже выбросят? — спросил мальчик.

— Почему тоже?

— В классе сказали, библиотеку сносят.

— Здание не сносят. Филиал переезжает.

Слово вышло само. Формально филиал не переезжал: его закрывали, фонд распределяли.

— Куда?

— В другие библиотеки.

— А эта книга куда?

Андрей посмотрел на штрихкод. В центральной имелось новое издание, ярче и толще. Старую энциклопедию, вероятно, признают дублем. На странице про Везувий кто-то пририсовал дым карандашом. На развороте с разрезом земной коры прозрачный скотч пожелтел.

— Пока можешь взять.

— А вернуть куда?

Тот же вопрос, только голос другой.

— До тридцатого июня сюда. Потом в центральную на площади.

— Мама туда не пойдёт. Там парковки нет.

— Вернёшь сам.

Мальчик пожал плечами.

— Я на самокате.

Он оформил книгу и уехал, прижав её к рулю. Андрей отметил в списке: «Энциклопедия вулканов — выдана». Решение о коробке отодвинулось на месяц, когда филиала уже не будет.

Следом пришла воспитательница детского сада за книгами о лете. Она брала сразу двадцать и выбирала самые большие, чтобы показывать группе. Андрей помог сложить их стопкой. Три были с повреждёнными корешками.

— Эти вам лучше не брать, — сказал он.

— Почему? Мы аккуратно.

— Их могут списать.

— Так отдайте нам насовсем.

— Нельзя без акта.

— Оформите акт.

— Списание не означает передачу.

Воспитательница сняла верхнюю книгу со стопки.

— А что означает?

— Изъятие из фонда. Дальше комиссия решает, возможна ли безвозмездная передача или утилизация.

— Вы сейчас по-человечески можете?

Андрей понял, что произнёс слова, за которыми сам прятался с утра.

— Сначала нужно подтвердить, что книга нам больше не нужна. Потом проверить, можно ли её отдать. Просто вынести нельзя.

— А до тридцатого числа можно читать?

— Можно.

— Тогда давайте. Если развалится, подклеим.

Она забрала все двадцать. Андрей записал выдачу и увидел, что ещё три решения переехали в будущее.

К четырём часам посетителей стало меньше. Лариса уехала в центральную с коробкой «передача» и обещала вернуться утром. Вера Семёновна ушла на встречу с хозяином помещения. Андрей остался один.

Он мог продолжить разбор, но сначала решил привести в порядок «сомнительное». Поставил коробку на стол, вынул все книги и разложил стопками: уникальные, испорченные, с пометами, устаревшие, местные издания. Потом внутри каждой стопки разделил по размеру, году и состоянию. На отдельных листках написал, что нужно проверить.

Для книги о кирпичном заводе: найти второй экземпляр в музее, узнать стоимость сканирования, проверить разрешение на копирование. Для сборника школьных сочинений: установить год и школу. Для газетных вырезок: определить происхождение. Для альбома дворов: найти список участников.

Через час стол был покрыт аккуратной системой, а решение не приблизилось.

Андрей открыл инвентарную книгу. Толстый том лежал в нижнем ящике стойки, корешок был подклеен серой тканью. Записи начинались в 1987 году. Он нашёл номер книги о заводе. В графе «источник поступления» стояло: «дар автора». Фамилия автора была написана неразборчиво: то ли Шилин, то ли Жилин. Цена — один рубль двадцать копеек.

В каталоге автора не оказалось. Андрей полез в папку актов за девяностые, затем в старую картотеку. На букву «Ш» было две карточки, на «Ж» — ни одной. Он проверил краеведческие газеты. В одной заметке упоминался мастер завода Николай Шилин, собиравший историю цехов.

Андрей испытал удовлетворение, будто спас книгу. Но он выяснил только фамилию человека, которого, вероятно, уже не было в живых.

Телефон завибрировал. Марина прислала фотографию дачного рисунка и три строки:

«Нужно: право самой решать, приезжать или нет.

Отвечаю: за свою комнату и вещи.

Могу отказаться: пока не знаю».

Ни приветствия, ни вопроса, написал ли отец своё. Андрей посмотрел на листки вокруг. Здесь он тоже знал, за что отвечает: за номер, состояние, законность выбытия. Не знал, от чего может отказаться. Каждая книга становилась исключением, если открыть её достаточно внимательно.

Он набрал Марине: «Получил. Я ещё думаю». Потом добавил: «Комнату в воскресенье не трогали. Только вынесли наше общее в большую». Отправил.

Ответ пришёл сразу: «Спасибо, что не решил за меня, что общее».

Андрей перечитал фразу дважды. В ней не было упрёка, но он всё равно услышал прежние случаи: школьные рисунки, которые он отвёз на дачу без спроса; письменный стол, отданный соседям; коробка игрушек, объявленная семейной. Он считал это хозяйственностью. Марина запоминала как исчезновение выбора.

В дверь вошёл мужчина в кепке и рабочей куртке. Андрей сначала решил, что это посетитель, потом узнал Сергея Ильича, бывшего инженера кирпичного завода. Тот приходил за газетами и всегда возвращал их ровно через неделю.

— Закрываетесь? — спросил Сергей Ильич.

— До семи работаем.

— Я вообще.

— Тридцатого июня последний день.

Это был первый раз, когда Андрей сказал дату посетителю без оговорки.

Сергей Ильич снял кепку, хотя в помещении этого никогда не делал.

— Понятно. А заводская книжка у вас жива?

Андрей посмотрел на тонкий том без корешка.

— Вот она. Вы автора знали?

— Колю Шилина? Конечно. Он её сам на ротаторе печатал. Половину фотографий у моего отца взял и не вернул.

— Другие экземпляры сохранились?

— У вдовы был. После её смерти квартиру продали. Может, детям ушёл, а может, вместе с газетами выбросили.

Сергей Ильич осторожно взял книгу за края.

— Эта наша, заводская. Тут тираж написан триста, а сделали штук восемьдесят. Бумаги не хватило.

— Откуда вы знаете?

— Я обложки скреплял. Вон скоба кривая — моя работа.

Он раскрыл страницу с общей фотографией цеха и назвал пятерых людей в третьем ряду. Андрей стал записывать имена на листке. Сергей Ильич поправлял ударения, вспоминал должности, один раз долго молчал над лицом женщины в белом платке.

— Это Галя из лаборатории. Фамилию забыл. Она одна знала, когда глина жирная, а когда просто мокрая. Прибор показывал одно, она пальцами растирала и говорила: сушите дольше.

— Можно я запишу ваш рассказ на телефон?

— Зачем?

— Чтобы сохранить имена.

— Книгу-то сохраните?

— Постараемся.

— Опять «постараемся».

Андрей положил ручку.

— Сохраню. Передам в краеведческий фонд центральной с примечанием о редкости. До передачи сделаю копию для работы, если разрешат.

Слова прозвучали как решение, и сразу возникли действия. Нужно было оформить заключение, приложить сведения о тираже, записать Сергея Ильича как источник устной информации. Не просто отложить книгу в хорошую коробку.

— Так лучше, — сказал Сергей Ильич. — А фотографии мои потом подпишем.

Он согласился на запись. Андрей поставил телефон между ними. За двадцать минут выяснилось, что книга была составлена к семидесятилетию завода, печаталась в конторе, фотографии собирали по семьям, а один разворот перепутали местами. Сергей Ильич обещал принести список работников первой печи.

Когда он ушёл, Андрей перенёс книгу из «сомнительного» в «хранение». На листе написал основание простыми словами: «Редкое местное издание; по свидетельству участника печати фактический тираж около 80 экземпляров; содержит фотографии и имена работников закрытого кирпичного завода. Требуется сохранение в краеведческом фонде».

Это заняло четыре строки и не гарантировало решения комиссии. Но теперь книга лежала там не потому, что Андрей не смог с ней расстаться.

Он взял справочник улиц с карандашными пометами. Позвонил в городской архив, описал экземпляр и спросил, нужны ли им свидетельства бытового употребления старых названий. Архивист попросила прислать фотографии страниц. Альбом конкурса дворов оказался вторым экземпляром; первый хранился в отделе культуры. Его можно было списать без утраты сведений. Устаревший путеводитель имел дубль в центральной, но на его карте был отмечен исчезнувший пешеходный мостик. Андрей вложил закладку и запросил решение краеведа.

К закрытию в «сомнительном» осталось девять книг вместо тридцати семи. Семь перешли в хранение с понятными основаниями, одиннадцать — в передачу, десять — в списание. Для каждой из последних Андрей проверил дубль или полную утрату пригодности. От этого они не стали ненужными вообще. Они просто перестали быть единственными.

Вера Семёновна вернулась без пяти семь, уставшая и злая.

— Хозяин требует освободить помещение к пятому июля. Ни дня на «потом заберём». Что у нас?

Андрей показал коробки и листы.

— Краеведение закончил. Почти.

— Девять сомнительных — это почти?

— По ним есть вопросы и сроки. Завтра архив ответит, музей проверит два названия, Сергей Ильич принесёт список к книге о заводе.

— А детский?

— Не начал.

Она закрыла глаза и прижала пальцы к переносице.

— Андрей, машина завтра в десять.

— Передача готова. Хранение готово. Списание готово. Девять останутся до решения.

— Потом будет ещё детский, взрослый абонемент, техника, мебель, архив формуляров. Мы не можем расследовать жизнь каждой книги.

— Не каждой. Только тех, у которых решение зависит от неизвестного факта.

— Ты уверен, что отличишь неизвестный факт от нежелания решать?

Он посмотрел под стол. Коробка больше не мешала ногам, но место от неё осталось свободным, и Андрей по привычке сидел боком.

— Сегодня отличил тридцать семь раз.

Вера Семёновна взяла заключение о книге Шилина, прочитала.

— Это хорошо. Только за одно такое заключение ты мог разобрать полку.

— Если бы разобрал полку, эту книгу списали бы из-за корешка.

— Возможно. А если мы будем спасать всё, книги останутся здесь пятого июля вместе со шкафами. Хозяин вынесет их во двор. Тогда не спасём ни одну.

Она вернула лист.

— Завтра работаем иначе. Сначала очевидные решения. Сомнительное — только если ты пишешь один конкретный вопрос и срок ответа. Не «изучить уникальность», а «музей отвечает до среды». Нет ответа в срок — решает комиссия без твоего расследования.

Андрей хотел возразить против последней фразы. Срок не делал решение верным. Но отсутствие срока делало его невозможным.

— Хорошо.

— И заявки читателей собираем без обещаний. Я договорилась: центральная пересмотрит маршрут, когда будет весь список.

— Нина Павловна первая.

— Вижу.

Вера Семёновна надела пальто.

— Ты домой собираешься?

— Закрою через пять минут.

— Через пять, не через два часа.

После её ухода Андрей выключил свет в читальном зале, оставив лампу над стойкой. В полутьме стеллажи снова казались целыми. Если не подходить близко, не было видно порванных корешков, дублей, плесени и книг, которые никто не открывал много лет. Можно было представить, что достаточно запереть дверь, и всё сохранится само.

Он достал из кармана листок с тремя вопросами Марины. На обороте написал:

«Нужно: пока не знаю.

Отвечаю: за решения по своей доле и за то, что обещаю сам.

Могу отказаться: от права говорить за Марину».

Последняя строка показалась ему слишком торжественной. Отказаться на бумаге было проще, чем промолчать в нужную секунду. Андрей зачеркнул слово «права» и написал: «от привычки отвечать за Марину».

Потом сфотографировал лист и отправил дочери.

Она ответила не сразу. Андрей успел закрыть окна, опечатать подсобку и вынести к служебному выходу коробку на передачу. Уже на улице телефон завибрировал.

«Принято. Но первый пункт всё равно нужен».

Андрей сел на скамейку у библиотеки. Через стекло виделись четыре коробки: три решённые и одна оставленная до конкретных ответов. Над входом горела вывеска, две буквы в ней не работали, и получалось «БИБЛ ОТЕКА» — слово с промежутком, которое всё равно можно было прочитать.

Он открыл заметку и записал на завтра: «Детский стеллаж. Сначала очевидное. Один вопрос — один срок». Ниже добавил: «Что нужно мне на даче?»

Срок поставил пятницу. Не потому, что к пятнице обязан был найти правильный ответ, а потому, что без срока вопрос снова стал бы коробкой под столом, о которую он научился не задевать ногами.