Суперпозиция

Над холодильником шли мамины часы. Синяя жестяная птица прыгала по кругу, щёлк, щёлк, щёлк. Вера подняла на неё глаза и сказала:

— Доброе утро, птичка. У тебя будет… кто? Кто она маме будет? Внук — это маме. А часам кто?

— Часам — никто.

— Неправда. Часы — мамины. Значит, внук.

Глеб посмотрел на часы. На птицу. На облупленный клюв, который мама в детстве подкрашивала ему синим фломастером, чтобы не грустил. Он вдруг очень ясно представил, как мама сидела бы сейчас на третьем стуле, у окна, в своей синей кофте, и как она сказала бы: «Ну наконец-то», — и как сразу начала бы спрашивать, хорошо ли Вера кушает, и не дует ли от окна, и куда они собираются девать змей, когда родится ребёнок.

— Мам, — сказал он часам, вполголоса, полушутя. — У тебя будет внук.

Птица прыгнула ещё на одно деление. Вера ничего не сказала. Она протянула руку через стол и накрыла его руку своей, и их кольца, как вчера в ресторане, тихо стукнулись.

Потом она посмотрела на него внимательнее и нахмурилась.

— Надень рубашку, — сказала она.

— Какую?

— Вчерашнюю. Белую. Ты в ней красивый. Я вчера тебя толком не рассмотрела, всё как в тумане было. Надень, я на тебя посмотрю.

— Вер. Она мятая и пахнет рестораном.

— Ну и что. Я хочу на тебя смотреть в ней. Я в день, когда узнала, что беременная, хочу смотреть на своего мужа в свадебной рубашке. Это много?

Это было немного. Он сходил в спальню, взял со стула белую рубашку, надел, застегнул. Рубашка пахла вчерашним днём: Вериными духами, шампанским, сигаретой с балкона — он испугался, что Вера почувствует, но она не почувствовала или сделала вид. Он вышел на кухню, раскинув руки: вот.

Вера посмотрела на него долго, подперев подбородок, с ягодой за щекой.

— Красивый, — сказала она. — Не снимай сегодня. Ходи в ней. Я приеду — проверю.

— А змей мыть я тоже в ней буду?

— Тоже в ней. Закатай рукава. Ты инженер, придумаешь.

* * *

Без двадцати одиннадцать она уезжала.

Её родители ночевали у Вериной двоюродной сестры, на другом конце города. Самолёт на Мурманск был в час пятнадцать. Вера должна была их забрать, отвезти в аэропорт, который был за городом — час по мосту, если повезёт, и минут сорок по объездной, если повезёт ещё больше, — посадить, дождаться, пока они пройдут контроль, а может, и вылета, потому что мама нервничает в аэропортах, и мама будет звонить из-за каждой рамки. Вернуться обещала к половине третьего.

Она оделась быстро, как одевалась всегда, когда опаздывала: тёмно-зелёный свитер крупной вязки, с высоким горлом, который она сама связала прошлой зимой и в котором была похожа на ёлку; джинсы с подвёрнутыми штанинами; жёлтый шарф, длинный, дважды обмотанный вокруг шеи. Волосы закрутила в узел и заколола той самой забытой шпилькой. Глеб смотрел на неё из коридора, привалившись к стене, в своей мятой свадебной рубашке, и думал, что запомнит её такой: зелёный свитер, жёлтый шарф, узел на затылке, ключи в зубах, одна нога уже в ботинке, вторая ищет второй ботинок.

Ключи были её собственные — новая связка, которую он сделал ей неделю назад, торжественно, на кольце с брелоком в виде скрипичного ключа. Два ключа от двух замков. До этого она два года ходила с его запасными и всё время теряла их в сумке.

— Всё, — сказала Вера, выпрямившись. — Я побежала. Тест на раковине лежит, не трогай его.

— Почему?

— Потому что я хочу, чтобы он там лежал. Пусть лежит. Я приду — посмотрю ещё раз. Вдруг там уже три.

— Три не бывает.

— Я учитель музыки. У меня бывает всё.

Она подошла к нему, встала на цыпочки и поцеловала. Долго, как не целуют, когда опаздывают в аэропорт. Потом отстранилась, положила ладонь ему на грудь, на свадебную рубашку, где-то против сердца, и сказала:

— Не делай глупостей с гадами.

— Я никогда не делаю глупостей с гадами.

— Глеб.

— Я их сегодня просто помою. Ядовитым — чистые домики, Андрею не стыдно отдавать. Всё по технике безопасности. Крюк, щипцы, перчатки. Три проверки.

— Знаю я твои три проверки. — Она прищурилась. — Посмотри на меня. Ты помнишь, кто ты теперь?

— Кто?

— Ты муж. И ты… — Она замялась, и щёки у неё порозовели. — Ты, кажется, папа. Так что ничего с тобой не должно случаться. Тебе теперь нельзя. Понял?

— Понял.

— Повтори.

— Мне теперь нельзя.

— Молодец. — Она чмокнула его ещё раз, коротко, в подбородок, и открыла дверь. На пороге обернулась. — Я тебе напишу, как довезу. Я в аэропорту буду на беззвучном, там мама каждые пять минут звонит, я с ума сойду. Если что — пиши, я прочитаю.

— Езжай. Опоздаешь.

— Люблю тебя.

— И я.

Дверь закрылась. Щёлкнул замок — нижний, она всегда закрывала только нижний, а он потом подходил и закрывал верхний. Глеб слышал, как она идёт по площадке, как гудит, поднимаясь, лифт, как она что-то говорит соседке — Зинаида Петровна, видимо, выползла на шум, она всегда выползала, — и как они смеются вдвоём, Вера громко, а Зинаида Петровна дребезжаще, не расслышав, но на всякий случай. Потом дверь лифта открылась и закрылась, и стало тихо.

Он подошёл к двери и повернул верхний замок. Два оборота.

* * *

Он остался один.

Квартира вдруг стала очень большой и очень тихой. Батареи гудели. За окном гудел мост. В змеиной комнате тикали термостаты. Глеб постоял в коридоре, потом прошёл в ванную, просто посмотреть. Тест лежал на краю раковины, на сложенном бумажном полотенце, рядом с Вериной зубной щёткой, розовой, с обгрызенной щетиной. Две полоски. Он не стал его трогать. Посмотрел и вышел.

Потом вернулся и посмотрел ещё раз.

Потом пошёл на кухню, вымыл чашки, вытер стол, отодвинув меню, убрал торт в холодильник. Когда ставил коробку на верхнюю полку, увидел внизу, на самой нижней, жёлтую картонную коробку из-под сливочного масла, в которой лежали ампулы. Надо будет отдать Андрею вместе со змеями. Им без надобности, а ему пригодится. Он подумал об этом мимоходом и закрыл дверцу.

Он ходил по квартире, и квартира менялась у него на глазах.

Вот спальня. Здесь, наверное, будет кроватка — у окна? Нет, у окна дует, и свет с моста по ночам. У стены, где сейчас комод. Комод можно в коридор. Вот кухня — здесь мало места, но высокий стульчик встанет у батареи, там тепло. Он стоял посреди коридора и прикидывал, как прикидывал нагрузку: тут сто двадцать сантиметров, там девяносто. А потом он подошёл к змеиной комнате и остановился на пороге.

Двенадцать лет. Двенадцать лет эта комната была его. Он строил стеллажи сам, своими руками, по своим чертежам, с расчётом на вес стекла, воды и грунта. Сам тянул проводку к каждому ящику. Сам паял термостаты, когда покупные начали глючить. Это была лучшая комната в квартире — светлая, тёплая, с окном на юг. Она пахла сухим деревом, кокосовой стружкой и тем особым змеиным запахом, который чужие называют вонью, а он — домом.

Детской здесь будет лучше всего. Он понял это сразу, с первой секунды, едва посмотрел. Светлая, тёплая, с окном на юг. Отсюда видно небо, а не мост.

Значит, змеиная комната кончается. Ядовитых он отдаёт завтра — это решено давно. А остальных? Полозов можно поставить в коридоре, на один стеллаж, если уплотнить. Боря влезет. Сметану… Сметану Вера не отдаст, Сметана её. Остальных — раздать. Андрей возьмёт. Клуб возьмёт.

Ему стало грустно. Совсем немного — так, как бывает грустно, когда заканчивается очень длинный и очень хороший объект: построили, сдали, разъехались, а ты стоишь на пустом мосту, по которому завтра пойдут машины, и вроде бы радоваться надо, а внутри тянет. Немного грустно — и очень, очень хорошо. Хорошо до того, что хотелось позвонить кому-нибудь и рассказать. Лёве. Он достал телефон, начал набирать — и остановился. Вера должна рассказать сама. Это её. Лёва подождёт.

Он вместо этого написал Андрею: «Ты как? Завтра в 12 в силе?» Сообщение ушло, одна галочка. Андрей не прочитал. Андрей, наверное, был на выставке в Казани, у стенда, со своими гекконами.

Глеб закатал рукава свадебной рубашки до локтя, как велела Вера, и начал работать.

Работа была привычная, он делал её сто раз. Сначала террариумы ядовитых: завтра Андрей заберёт их вместе с ящиками, и ящики должны быть чистыми. Не потому что Андрей придирчивый — Андрей как раз не придирчивый, — а потому что так правильно. Отдаёшь змею — отдаёшь чистый дом. Глеб считал, что это примерно как сдавать мост: подмети за собой.

С коброй и гадюкой было просто: у них ящики большие, с отдельными укрытиями-шлюзами, змею загоняешь крюком в укрытие, закрываешь задвижку и моешь, не вынимая. Он вымыл гадюку, потом кобру. Кобра встала, распустив капюшон, и смотрела на него сквозь стекло шлюза, качаясь, и монокль на её капюшоне смотрел вместе с ней. Он сказал ей: «Ну, ну, интеллигентная», — и она медленно опустилась. Глеб закрыл ящик на оба замка, проверил защёлки, подёргал, проверил ещё раз. Три проверки.

С аспидом было сложнее. У аспида ящик старый и маленький, без шлюза, его Глеб всё собирался переделать и так и не переделал. Аспида надо было вынимать. И Сметану заодно — её ящик стоял вплотную, на одной полке, и у неё тоже было пора менять субстрат. Двух зайцев.

Он принёс из кладовки пластиковый контейнер. Прозрачный, литров на сорок, с крышкой на защёлках и перегородкой из оргстекла посередине, чтобы сажать двух змей сразу. Перегородка была старая, с трещиной в углу. Пару лет назад он уронил контейнер на кафель, и один паз разболтался, перегородка в нём ходила, если надавить. Глеб посмотрел на неё, потрогал пальцем. Перегородка качнулась.

Новую он собирался заказать, когда подвернётся. Не подвернулось.

Двадцать минут, подумал он. Я помою два ящика и посажу их обратно. Ничего за двадцать минут не будет. Змеи сейчас вялые, утро, прохладно. Они лягут каждая в своём углу и будут спать.

На двадцать минут сойдёт.

Он отнёс контейнер на кухню и поставил на пол у батареи. Там было теплее всего — горячая батарея дышала, как печка, и змеям будет хорошо, первый раз за неделю по-настоящему тепло. Потом он вернулся в змеиную комнату, взял крюк, открыл ящик аспида и стал копать в субстрате.

Аспид вылез не сразу. Он зарылся глубоко, и Глеб долго водил крюком, пока не подцепил. Аспид повис на крюке — маленький, сантиметров семьдесят, тонкий, яркий, как ёлочная игрушка: красное, жёлтое, чёрное, жёлтое, красное. Голова тупая и чёрная, сразу за ней жёлтый воротник. Он не шипел, не бился. Просто висел и медленно поворачивал голову, пробуя воздух.

— Тихо, тихо, — сказал Глеб. — Последний переезд. Завтра у тебя новый хозяин. Он хороший. Он тебе даст ящик со шлюзом.

Он отнёс его на крюке на кухню и опустил в левый отсек контейнера. Аспид сразу уполз в угол и затих. Глеб вернулся за Сметаной. Сметана, наоборот, высунулась сама, как только он открыл ящик, любопытная, ласковая, как всегда, и сама полезла на крюк, и он перенёс её в правый отсек. Сметана тут же подползла к перегородке и стала тыкаться в неё носом, пытаясь пролезть к соседу.

— Дурочка, — сказал Глеб Вериным голосом. — Тебе туда не надо.

Он закрыл контейнер крышкой. Не на защёлки — так, просто положил сверху: он же сейчас вернётся. Снял с холодильника белый Верин таймер, выставил двадцать минут, нажал. Взял из змеиной комнаты оба пустых ящика, один за другим, и отнёс в ванную, в ванну.

Мыл он под горячей водой, с хлоргексидином, щёткой. Свадебная рубашка намокла на животе, рукава сползли, он закатывал их локтями. Тест лежал на раковине, в метре от него, и он то и дело косился на него — проверить. Один раз брызги долетели до полотенца, на котором лежал тест, и он испугался, вытер руки, осторожно отодвинул тест подальше, к самой стене, за Верину щётку. Две полоски. Не исчезли.

Он мыл и думал о кроватке. Думал о том, что надо будет научиться менять подгузники, — Лёва говорил, что это как разминировать бомбу, только бомба орёт. Думал о том, что если мальчик — то, может быть, назвать в честь отца, а если девочка — Вера наверняка уже выбрала имя и ему не скажет. Думал о том, что надо бы позвонить тёте Гале и сказать… нет, сначала Вера. Всё сначала Вера.

На холодильнике пискнул таймер.

Он слышал его из ванной — короткое, тонкое «пи-пи-пи», а потом тишина. Двадцать минут. Ящики были вымыты почти полностью, оставалось только протереть насухо и засыпать новый субстрат. Глеб выпрямился, вытер руки о брюки и пошёл на кухню.

Кухня была залита светом. Солнце пробилось сквозь облака и легло на пол, на линолеум, на контейнер у батареи. Мамины часы над холодильником показывали двенадцать тринадцать. Птица прыгала.

На столе завибрировал телефон.

Глеб подошёл, взял его. Сообщение от Веры. Фотография: аэропорт, большой светлый зал, табло, стойка регистрации, очередь с чемоданами. На переднем плане её родители. Нина Сергеевна в своём выходном пальто, улыбается, глаза красные, машет рукой — то ли в камеру, то ли кому-то за камерой. Павел Андреевич стоит рядом, огромный, серьёзный, с двумя чемоданами, и смотрит прямо в объектив, как смотрел, наверное, когда-то на шторм.

Под фотографией подпись:

«Скоро буду. Люблю вас обоих».

Обоих.

Глеб стоял посреди кухни, залитой солнцем, в мокрой свадебной рубашке, и читал эти четыре слова снова и снова. Обоих. Тебя — и того, кто размером с маковое зёрнышко. Она написала это так, будто это самое обычное слово на свете. Будто они уже трое. Будто так было всегда.

Он нажал на сообщение и поставил сердечко. Красное. Оно появилось в углу фотографии, рядом с Павлом Андреевичем, как маленький значок на лацкане.

«Скоро» у Веры могло значить что угодно, от десяти минут до трёх часов. Он улыбнулся и положил телефон на стол, экраном вверх, рядом со свадебным меню.

Батарея за спиной щёлкнула. С моста долетел гудок. За стеной сосед снова начал сверлить. Птица на часах сделала шаг.

Глеб повернулся к контейнеру.

Он присел на корточки и тут же опустился на колени — так было удобнее. Посмотрел через прозрачную крышку. Перегородка стояла косо. Обе змеи лежали в левом отсеке, переплетясь, одним цветным клубком, красное, чёрное, жёлтое, кольца поверх колец.

Он вздохнул — коротко, раздражённо, как вздыхает человек, у которого и так полно дел. Снял крышку. Крюк лежал на подоконнике, в двух шагах.

Ближняя к нему змея лежала у самой стенки. Он видел её голову.

Он протянул руку.