- -
- 100%
- +
Глава 1
Свой почерк Полина узнала бы в темноте. И вот, надо же: именно в темноте она его и узнала.
Письмо лежало внутри книги, как закладка, и первое, что она подумала, вглядываясь в строчки при свете фонарика, было: я этого не писала. Второе: я это писала. Третье, самое глупое и самое верное: я это ещё не написала.
«Илья, я видела его. Я всё видела. Прости».
Дата внизу стояла аккуратная, выведенная тем же синим: 13 ноября 1968 года. Подпись - одна буква М с завитушкой, которую Полина выводила всю жизнь на каждом черновике, потому что в девятом классе ей попались французские прописи, и она решила, что это красиво.
Она выругалась, коротко и негромко, и фонарик в зубах дёрнулся. Тьма в подвале была плотная, тёплая и пахла тем особым запахом, который реставраторы между собой называют «мокрая смерть»: плесень, старая бумага, железо, немного мышей. Вода стояла по щиколотку и чуть шевелилась, когда где-то в трубе вздыхало.
Тремя часами раньше всё было суше.
Автобус Ярославль - Крутояр шёл три часа сорок минут и пах, как кабинет химии в школе: мокрая шерсть, сосновый освежитель и бензин. Полина сидела у окна, с краю, и упиралась лбом в холодное стекло. За окном шёл дождь, начавшийся ещё в Рыбинске и, кажется, решивший не заканчиваться никогда. Мимо ползли поля в коричневой щетине, покосы, чёрные коробки ферм, одинокий аист на столбе, похожий на забытую кем-то кепку.
Рядом ехала женщина с бидоном. Бидон стоял у неё на коленях, закутанный в клетчатый платок, и женщина время от времени его поглаживала, как кота.
- Грибы везёте? - спросила Полина, чтобы сказать хоть что-то.
- Грибы, - сказала женщина. - Грузди. Дочь в Ярославле живёт, у неё день рождения в субботу. А грузди в Ярославле не те, ты не пробуй, там всё магазинное.
- Не буду.
- И не пробуй, - повторила женщина и замолчала с видом человека, сказавшего всё, что хотел.
- Я в Крутояр впервые, - сказала Полина.
- Город как город, - сказала женщина. - У нас библиотека тонет. Уже десятый год тонет. Сначала трубу прорвёт, потом крышу. А теперь, говорят, и вовсе сносить будут.
Полина вздрогнула, но промолчала. Она ехала именно за этим: спасать тонущую библиотеку, три тысячи книг, часть из которых, судя по описи, относилась к восемнадцатому веку и должна была лежать совсем в других условиях. Начальство в Москве сказало: «Поля, съезди, посмотри, скажи им, что можно вытащить, а что уже нельзя». Денег дали немного, командировку на две недели и фразу: «Ты там одна, особо не расстраивайся».
Она не расстраивалась. Ей, честно говоря, было всё равно, где расстраиваться: в Крутояре, в Москве или на Марсе. Весной ушёл Антон, и Полина с изумлением обнаружила, что горевать особенно не о ком: пять лет они жили рядом, как два аквариума на одном шкафу, свет один, а вода разная. После его ухода она две недели ходила по квартире и трогала вещи, пытаясь понять, какие из них его. Оказалось - почти никакие. Остался только кот Фёдор, рыжий, наглый и совершенно её.
Кота она оставила подруге Даше. Даша сказала: «Ну наконец-то ты куда-то поехала. Я бы на твоём месте завела роман с полярником».
Полярников в Крутояре не водилось, но река там была, и мост, и, по слухам, спасательный пост с двумя катерами.
Автобус дёрнулся, заехал в лужу размером с небольшое море и остановился на площади, обсаженной тополями. Дождь не кончился. Площадь была пустая, серая, с памятником Ленину, которого Полина сначала приняла за столб, и зданием администрации с вывеской, где одна буква не горела: «АДМИ ИСТРАЦИЯ».
Из автобуса вышли трое: Полина, женщина с бидоном и худой парень в куртке с надписью «СПАСАТЕЛЬ» на спине. Парень вытащил из багажного отделения две сумки, одну свою, одну Полинину, поставил их в лужу и сказал:
- Осторожно, тут глубина.
Полина посмотрела на его спину, потом на лужу, потом на свои ботинки.
- Спасибо.
- Не за что, - сказал парень и пошёл через площадь, даже не оглянувшись.
Женщина с бидоном скрылась в переулке, бросив напоследок: «Ты в библиотеку? Там у них теперь гостиница».
Гостиница «Снежа» действительно оказалась закрыта: на двери висела бумажка от руки - «Уважаемые граждане! Ремонт по 20.10. Обращаться в отдел культуры». Отдел культуры помещался в том же здании администрации, на втором этаже, и пах там не плесенью, а совсем наоборот: кофе, духами и осенними яблоками, которые лежали в вазе на подоконнике.
Валентина Сергеевна Клюева, заведующая, оказалась женщиной плотной, с твёрдой прической и взглядом человека, который тридцать лет согласовывает то, чего не будет.
- Гущина? Из Москвы? - она сверилась с листком. - Очень хорошо. Значит, так. Гостиница у нас на ремонте, это правда. Есть частный сектор, у Клавдии Ивановны, сорок минут пешком, триста рублей, но я вам не советую, у неё козёл.
- Козёл? - переспросила Полина.
- Живой. Во дворе. Вы же городская, вы испугаетесь.
- Я не испугаюсь.
- Ну, как знаете. А вообще, у нас при библиотеке комнатка есть, бывшая сторожка. Мы её держим для проверяющих. Там кровать, тумбочка, электрический чайник и окно, которое не открывается. Открывать не надо, там рама гнилая, упадёт. Ключи вам дам. Но предупреждаю: дом старый, ему сто десять лет, вода в подвале, свет по вечерам мигает, и вообще.
И Валентина Сергеевна сделала рукой жест, который означал сразу очень многое: всё плохо, денег нет, вы здесь никто, а я здесь тридцать лет, и мне всё равно.
- Меня устроит, - сказала Полина.
Ключи ей выдали на связке с брелоком в виде маленького конвертика. Полина вертела этот брелок в руках всю дорогу через площадь и думала, что конвертик очень подходит к её работе: она всю жизнь разбирала чужие письма, которые кто-то когда-то не решился отправить.
Дом на Соловьиной, 14, стоял на высоком берегу, спиной к реке, лицом к тополям. Двухэтажный, кирпичный, с белыми колоннами, облупившимися так, что они походили на старые свечи. Когда-то на первом этаже была почта и телеграф, на втором - библиотека. Теперь на первом было пусто и заколочено, а на втором оставались стеллажи, стол дежурного и табличка «Не сорить».
Полина открыла дверь своим ключом, с трудом, потому что замок заело, и сразу услышала воду.
Вода журчала где-то снизу, как будто в доме кто-то мыл посуду с закрытым ртом.
Она поставила сумку на стол дежурного, нашла на стене выключатель, щёлкнула. Лампочка мигнула, не загорелась, мигнула снова и дала тусклый жёлтый свет. Стеллажи уходили в темноту рядами, как замёрзший лес.
- Здравствуй, дом, - сказала Полина вслух, потому что одной было неловко. - Я Поля.
Дом ответил ей звуком капающей воды.
Комнатка сторожа оказалась узкой, с топчаном, тумбочкой и чайником, покрытым слоем пыли такой плотности, что его можно было бы принять за фетр. Окно действительно не открывалось, но в раму дуло. Полина потрогала батарею: холодная. Раздеваться не хотелось, есть хотелось, спать хотелось больше всего на свете, но сначала надо было спуститься в подвал и посмотреть, что там. По описи, именно в подвале хранился старый фонд, и именно оттуда в Москву пришла фотография: книги по колено в воде, и на одной из них написано «Крутоярское земское собрание. Отчёт за 1897 год».
Лестница в подвал была каменная, скользкая, с железными перилами, которые шатались. Полина спускалась медленно, считая ступени, и досчитала до четырнадцати, когда вода сомкнулась над её ботинком.
Подвал оказался длинным, с низким потолком и двумя окошками под самым перекрытием, забитыми досками. Стеллажи стояли в два ряда. Нижние полки ушли под воду целиком, верхние ещё держались. Пахло так, что Полина на секунду зажмурилась, и в этой темноте она впервые за долгое время почувствовала себя на месте: вот это она умела, вот это было её.
Она работала фонариком, как карандашом, водила лучом по корешкам, выхватывая то «Собрание сочинений» с выцветшим золотом, то учебник географии за 1953 год, то подшивку газет, вспухшую от воды, как тесто. Часть фонда пропала: бумага, пропитанная водой, превращается в картон, а картон - в труху, и это уже не отреставрируешь, это можно только описать и списать.
Но часть держалась.
Полина забралась на ящик, дотянулась до верхней полки, взяла наугад книгу. Паустовский, 1958 год, «Повести и рассказы», переплёт покорёженный, но страницы целые. Она открыла её, чтобы проверить, как держится бумага, и оттуда, из середины, на её ладонь скользнул сложенный вчетверо листок.
Пожелтевший, с рыжими пятнами по краям, но сухой. Книга лежала сверху, вода до неё не дошла.
Полина развернула листок при свете фонарика.
И увидела свой почерк.
Тот же наклон влево, та же петля у «д», та же привычка писать букву «я» с длинным хвостом, уходящим вниз, как будто буква спотыкалась. У неё в Москве на работе был смешной случай: коллега перепутала её записку с запиской другой сотрудницы, и они потом долго хохотали. Но у другой сотрудницы почерк был просто похож. А здесь был не «похож». Здесь был он, её, только чуть нервнее, с нажимом, от которого на обороте проступали борозды.
«Илья, я видела его. Я всё видела. Прости».
И ниже, другим движением, будто руку дёрнули: «Не могу. Боюсь».
Полина перевернула листок. На обороте, внизу, карандашом, чужой, мужской рукой, было нацарапано три слова. Она не сразу разобрала, что там, потому что карандаш почти стёрся.
Она наклонилась ближе, почти коснулась бумагой щеки, и прочитала: «А я тебя нет».
И в ту же секунду сверху, из библиотеки, со второго этажа, раздался шаг. Один.
Потом второй.
Кто-то шёл по залу над её головой - спокойно, не торопясь, не скрываясь, и половицы под ним поскрипывали так, как скрипят только под тяжестью живого человека.
Глава 2
Полина не кинулась наверх с криком, потому что была человеком осторожным: в московской мастерской её учили, что любая книга, на которую вы кричите, ответит вам плесенью. Она сунула письмо во внутренний карман куртки, зажала фонарик в зубах и пошла наверх так тихо, как только могла, ставя ногу с пятки и держась за перила, которые шатались.
Наверху в зале горел всё тот же тусклый жёлтый свет.
Никого.
Стеллажи стояли ровными шеренгами. Стол дежурного был на месте, на нём её сумка. Окно на втором этаже выходило на тополя, и в стекле отражалась она сама: мокрые ботинки, растрёпанная, с фонариком в зубах, похожая на грабительницу, у которой ничего не вышло.
- Есть кто? - спросила она. Голос прозвучал негромко и как-то по-домашнему, будто она спрашивала у кота, не съел ли он её котлету.
Тишина ответила ей. А потом половица скрипнула. Не под ней - в дальнем конце зала, у окна, которое выходило на реку.
Полина пошла туда, обходя стеллажи, и на десятом шагу увидела на полу то, от чего у неё засосало под ложечкой: на пыли, ровным слоем лежавшей на половицах, ясно отпечаталась цепочка следов. Босые. Маленькие. Детские.
Они вели от окна к стеллажу с детской литературой и там обрывались, как будто ребёнок дошёл и растворился.
Полина присела, не дыша, и потрогала след пальцем.
Пыль была сухая. Совсем сухая, хотя на улице лил дождь, а у неё самой ботинки хлюпали.
- Хорошо, - сказала она в пустоту. - Хорошо, дом. Я тебя услышала. Ты не пустой.
Она выпрямилась и тут же, без всякого перехода, услышала снаружи резкий, противный, рвущий воздух звук - так воет старая сирена, которую забыли выключить.
Через минуту в дверь постучали. Громко, ладонью, по-мужски.
Полина пошла открывать, с удовольствием думая, что сейчас скажет этому человеку что-нибудь очень спокойное и очень длинное про то, что она из Москвы, что она здесь по делу, что дом на замке, и вообще.
На крыльце стоял худой парень из автобуса, в той же куртке с надписью «СПАСАТЕЛЬ». Надпись намокла и теперь читалась как «СПА АТЕЛЬ».
- Вы чего здесь делаете? - спросил он вместо здравствуйте.
- Живу, - сказала Полина. - Пока. А вы?
- Я работаю. Сигнал пришёл: сработка по воде. Дом на учёте как аварийный, у нас датчик стоит, старый ещё, с девяностых. Он от сырости орёт. Вы его случайно не задели?
- Я в подвале была.
- Ну вот. Там датчик на стене слева, на высоте метр. Вы мимо проходили, рукой махнули, он и взбесился.
Он говорил быстро, сердито и как-то обиженно, как человек, которого в четвёртый раз за месяц вытаскивают из тёплой машины в дождь. Полина смотрела на него и думала, что у него очень светлые глаза на тёмном лице, будто кто-то специально протёр их наждаком.
- Я Полина, - сказала она.
- Я знаю, - сказал он. - Валентина Сергеевна мне звонила: «Егор, там москвичка в библиотеку заселилась, ты проверь, чтобы она там не утонула». Я Егор. Егор Лавров. Спасательный пост, это вниз по улице, у причала.
- Лавров, - повторила Полина, потому что фамилия показалась ей знакомой, и она тут же поняла, почему: Лавров, лавр, лист. Ерунда.
- Я не утону, - добавила она.
- Все так говорят. Вы ключи от подвала не брали?
- Не брала. Там дверь была открыта.
- Вот и зря, - сказал Егор. - Там ступени гнилые. Третья снизу особенно. Вы не на третью не наступайте.
Он прошёл в зал, посветил фонарём - у него фонарь был в три раза мощнее, - постоял, глядя на стеллажи, потом вернулся и встал так близко, что Полина почувствовала запах дождя и мокрой куртки.
- Слушайте, - сказал он. - Вы вот что. Вы наверх не ходите одна. Здесь второй этаж вообще закрыт с прошлого года, перекрытие подгнило. И если вам покажется, что кто-то ходит, не надо проверять. Здесь ветер, старые половицы и трубы. В старых домах всегда кто-то ходит. Это физика, а не мистика.
- А следы? - спросила Полина.
- Какие следы?
- На полу. Босые. Детские.
Егор помолчал ровно секунду. Потом пошёл к окну, посветил, присел, провёл рукой по половице.
- Пыль сухая, - сказал он.
- Вот и я говорю.
- Я вам говорю: здесь физика. Конденсат, сквозняк, пыль ложится полосами. - Он выпрямился и посмотрел на неё сверху вниз так внимательно, что Полина почувствовала себя экспонатом. - Вы из Москвы, да?
- Да.
- В Москве всякое бывает. А у нас в Крутояре всё просто. Дом старый, денег нет, людей мало. И если вы начнёте здесь видеть следы, вы через неделю сами начнёте их оставлять. Понятно?
Полине хотелось сказать что-то едкое. Но она только кивнула, потому что он был прав в главном: она сама была не в лучшей форме, спала последние два месяца по четыре часа, а в такой форме человеку мерещится всякое, даже в собственной квартире.
- Понятно, - сказала она. - Спасибо за лекцию.
Егор хмыкнул, пошёл к выходу, в дверях обернулся.
- Чайник у вас работает?
- Не знаю. Пыльный.
- Работает. Мы его в августе включали, когда комиссия приезжала. А батареи не будет до пятнадцатого октября, отопительный сезон у нас начинается, когда на улице минус. Так что одевайтесь теплее. И если датчик опять взбесится, звоните, не стесняйтесь. Только не в час ночи, ладно?
- А сейчас который?
- Половина одиннадцатого.
Он ушёл. Полина закрыла дверь, постояла, прислушиваясь к дождю, и поняла, что есть всё-таки хочет до дрожи в коленках. В сумке лежали два ярославских сырка, купленных на вокзале, пачка печенья и пакетик чая «Крепкий», который Даша сунула со словами «на случай ядерной войны».
Она включила чайник, сполоснула кружку, нашла в тумбочке старую газету «Крутоярский рабочий» за март и постелила её на стол вместо скатерти. Чайник гудел так уютно, что Полина на секунду закрыла глаза.
На газетной полосе был портрет передовика, заметка «В район пришла зима», и объявление: «Дом культуры приглашает на вечер самодеятельности. Начало в 18.00. Вход свободный».
Она доела сырок, выпила чай, разделась, залезла под одеяло, которое пахло казённым складом, и долго лежала с открытыми глазами, глядя, как на потолке шевелится тень от тополя за окном.
Сон не шёл.
Она считала до ста, потом считала капли, потом считала свои глупости: Антона, квартиру, разговор с начальником, фразу Даши «завела бы роман с полярником», кота Фёдора, который, наверное, уже спит у Даши на животе и не вспоминает её вообще.
А потом, когда она почти провалилась в сон, сверху опять раздался шаг.
Один. Второй. Третий.
И ещё: скрип половицы в том самом месте, где кончалась цепочка детских следов.
Полина села на топчане. Сердце стучало не страшно, а как-то деловито, как будто говорило: ну, поехали.
Она натянула куртку, взяла фонарик и пошла в зал, твёрдо решив, что сейчас откроет окно, высунется и убедится: там просто тополь, просто ветер, просто физика.
В зале было темно, потому что лампочка наконец перегорела.
Полина посветила фонариком в угол, где были следы.
Их не было.
Пол был чистый, ровно подметённый, как будто кто-то прошёлся по нему мокрой тряпкой от окна и до самого порога её комнаты.
Она пошла по этой мокрой дорожке, чувствуя, как холод пробирается через носки, и остановилась у своей двери. Дверь была приоткрыта. Она закрывала её? Она не помнила.
Внутри, на тумбочке, рядом с чайником, лежал листок.
Белый, ровно сложенный треугольником, как складывали письма в войну и как её бабушка складывала записки, когда уходила на рынок: «Поля, суп в кастрюле».
Полина подошла, не дыша, и развернула его.
На листке, её собственным почерком, с той же французской буквой «я» с длинным хвостом, было написано одно слово.
«Останься».
Глава 3
Утром дождь кончился, и Крутояр оказался совсем другим городом: золотым, мокрым, шумным и очень холодным. Из труб шёл дым ровными столбами, будто город курил и думал. Полина, идя по Соловьиной мимо палисадников с георгинами, думала, что всё это похоже на иллюстрацию к старому учебнику, который надо срочно реставрировать.
Она шла в столовую, которую ей посоветовала Валентина Сергеевна: «У Палыча. Там кормят, как в самолёте, только дешевле и больше».
Столовая «У Палыча» помещалась в одноэтажном здании бывшего райпо, над входом висела вывеска с нарисованной тарелкой, а на двери - расписание, написанное от руки: «Завтрак с 8.00. Обед с 12.00. Комплекс. Борщ. Второе. Компот».
Внутри пахло жареным луком и хлебом, было пусто, и за прилавком сидел мужчина лет шестидесяти с лицом, похожим на хорошо выпеченный каравай: круглым, румяным и почему-то добрым.
- Вы Палыч? - спросила Полина.
- Я Палыч, - сказал мужчина. - А вы москвичка, которая будет спасать библиотеку.
- Откуда вы знаете?
- У нас город одиннадцать тысяч человек, - сказал Палыч. - У нас утро начинается с того, что все знают, кто к нам приехал и зачем. Я в шесть уже знал, что вы вчера сирену включили. Егор звонил, ругался.
- Я случайно.
- Все случайно. Вам комплекс?
- Да.
Полина получила поднос с борщом такой густоты, что ложка стояла, котлетой, похожей на блин с характером, и компотом из яблок. Она села у окна, за которым ходили люди с сумками, и ела так, как едят только после бессонной ночи в сыром доме: сосредоточенно и благодарно.
За соседним столом сидели двое рабочих в оранжевых жилетах и спорили о бетоне. Один говорил: «Я тебе говорю, до морозов надо фундамент залить», а другой отвечал: «До морозов? Григорий Аркадьевич сказал, к декабрю объект сдать».
- К декабрю? - переспросил первый. - Ты сам-то веришь?
- Я не верю, я работаю.
Полина доела борщ и спросила Палыча, который протирал прилавок:
- А что за объект?
- Гостевой дом «Заречье», - сказал Палыч, не поднимая головы. - Зотов строит. На месте библиотеки.
Полина поставила ложку.
- На месте библиотеки? Мне Валентина Сергеевна сказала, дом аварийный и его будут сносить.
- Аварийный, - согласился Палыч. - Оно и гостевой дом будет аварийный, если Григорий Аркадьевич песок опять с экономией завезёт. Вы не смотрите на меня так. У нас в городе три новости: кто умер, кто родился и что Зотов построил.
- А что плохого в гостевом доме? - спросила Полина, хотя уже чувствовала, что сейчас ей скажут что-то неприятное.
- Ничего плохого, - сказал Палыч. - Работа, налоги, люди будут приезжать. Только место там...
Он запнулся и посмотрел в окно.
- Что место?
- Место нехорошее, - сказал Палыч. - Там, за библиотекой, овраг, а в овраге река, а за рекой деревня Заречье, где школы нет уже тридцать лет. И старики говорят, что дом этот на Соловьиной стоит не просто так. Не любят его.
- Кто не любит?
- Ну, старики не любят. Молодые не знают. А те, кто знает, молчат. Вы, девушка, ешьте, не слушайте меня, я старый дурак, мне говорить хочется.
Полина съела котлету, которая оказалась удивительно вкусной, и пошла в администрацию.
Валентина Сергеевна встретила её так, как встречают человека, пришедшего за деньгами: вежливо и настороженно.
- Ну как вам у нас? - спросила она. - Не страшно?
- Мне нравится, - сказала Полина. - А мне вчера в столовой сказали, что дом будут сносить.
- Не сносить, - поправила Валентина Сергеевна, - а расселять и демонтировать. Это разные слова для одних и тех же действий, но бумага любит слова подлиннее. У нас есть постановление. Дом признан аварийным в прошлом году, фонд вывезен частично в школу, частично - в подвал, как вы видели. Средств на реставрацию нет, такого объекта у нас в районе два, второй в Заречье, там вообще крыши нет.
- А дата?
- Какая дата?
- Сноса.
Валентина Сергеевна положила руки на стол, переплела пальцы и посмотрела на свои руки так, как будто там было написано что-то очень важное.
- Пятнадцатого ноября, - сказала она. - Договор с подрядчиком. Вы, Полина Андреевна, поймите меня правильно: я тридцать один год в культуре. За это время я похоронила два Дома культуры, одну музыкальную школу, один кинотеатр и, кажется, собственную молодость. Если бы я каждый раз билась головой о стену, у меня сейчас была бы не голова, а кулак. Я вам дам всё, что могу: ключи, свет, пропуск в архив. Но вы поймите: ваша задача - описать, что можно спасти, и вывезти. Не спасти дом. Дом не в вашей компетенции.
Полина посмотрела на неё и вдруг поняла, что эта женщина не злодейка и не бюрократка, а просто человек, который выучил единственный способ выживать: не надеяться. У неё на столе лежала фотография в рамке: два мальчика, один с рыболовной удочкой, другой с арбузом. И ещё она заметила, что у Валентины Сергеевны на запястье - след от браслета, который она сняла давно и не носит.
- Хорошо, - сказала Полина. - Опишу и вывезу. А архив?
- Архив в подвале. Берите. Там, правда, половина - это газеты и отчёты, которые никому не нужны. Но если найдёте что-то ценное, я буду только рада.
- Спасибо.
- И ещё, - сказала Валентина Сергеевна ей в спину. - Не связывайтесь с Зотовым.
Полина обернулась.
- Почему?
- Потому что он хороший человек, пока ему не мешают, - ответила Валентина Сергеевна. - А вы, по-моему, собираетесь ему помешать. У вас такое лицо.
Полина вышла на площадь, где уже припекало солнце и где памятник Ленину при свете дня оказался не столбом, а всё-таки Лениным, только маленьким и как будто удивлённым. Она купила в ларьке тетрадь, ручку, пачку салфеток и, подумав, резиновые сапоги сорокового размера, которые продавала женщина в платке, сказав: «Они на три размера больше, зато не промокнут никогда, мой покойный муж в них на рыбалку ходил, не жаловался».
Потом она пошла на почту, потому что обещала Даше написать, что доехала, и к обеду, нагруженная пакетами и сапогами, вернулась на Соловьиную.
И остановилась у дома.
У колонны, облупившейся, как старая свеча, стоял мужчина лет сорока в сером пальто, которое очень шло ему, как шла ему и светлая голова, и неторопливая манера говорить по телефону. Он говорил коротко:
- Да. Нет. К пятнадцатому. Не надо мне объяснять.
Положив телефон в карман, он достал из другого кармана строительный карандаш - жёлтый, толстый, пахнущий лаком - и написал прямо на кирпиче рядом с колонной две цифры.
15.11.
Обвёл их кружком.
Потом посмотрел на свою работу, остался доволен, сунул карандаш обратно и повернулся к Полине.
- Вы, должно быть, из Москвы, - сказал он. У него был голос человека, который привык, что его слушают. - Гущина?
- Да. А вы?
- Григорий Аркадьевич Зотов. Я здесь строю.
Она ожидала, что он скажет что-нибудь про то, что «старое должно уступить место новому». Но Зотов улыбнулся, показал рукой на дом и сказал: