Лейтенант Громов. Назад в 1980

Глава 1. Папка с тесёмками

Отец умер в марте, а папку я открыл только в июле. Четыре месяца она лежала у меня на антресоли, между коробкой с ёлочными игрушками и сломанным пылесосом. Серая, картонная. На обложке шариковой ручкой, отцовским почерком с наклоном влево: «Таня».

Мне казалось, я знаю, что там.

В нашей семье о тёте Тане не говорили. Была фотография на серванте у бабушки: девчонка лет семнадцати, чёлка, смешные уши, на шее фотоаппарат. Бабушка протирала рамку каждое утро, как другие протирают икону. Если я спрашивал, она уходила на кухню и начинала греметь кастрюлями. Дед вообще молчал. Он умер, когда мне было шесть, и я помню только его руки, пахнущие машинным маслом.

Отец пил. Не до канавы, а тихо, по-уральски, с достоинством. Бутылка в неделю, потом две. Сердце сдало в пятьдесят пять. На поминках его друг, дядя Женя, выпил третью рюмку и сказал мне в коридоре:

- Он из-за Таньки такой был, Глеб. Всю жизнь себя грыз. Ему десять лет было, а грыз себя, будто взрослый мужик не уберёг.

Я кивнул. Я тогда много кивал.

В июле жена, бывшая жена, увезла Соньку на море, и квартира стала гулкой, как спортзал после уроков. Я работаю в службе безопасности банка. До этого двенадцать лет был опером на земле, потом в МУРе. Ушёл, когда понял, что начинаю разговаривать с потерпевшими тем же тоном, что с задержанными. Сейчас ловлю сотрудников, которые сливают клиентские базы. Скучно, зато никто не стреляет.

В пятницу вечером я достал папку, налил себе чаю и сел на кухне.

Внутри были ксерокопии. Бледные, с серыми разводами. Уголовное дело номер такой-то, возбуждено одиннадцатого августа тысяча девятьсот восьмидесятого года Нижнереченским ГОВД Свердловской области. По факту безвестного исчезновения Самариной Татьяны Павловны, шестьдесят третьего года рождения.

Отец, видно, раздобыл копии в девяностые, когда за бутылку коньяка в архиве можно было взять хоть дело Кирова. Я представил, как он сидит над этими листами, трезвый, с сигаретой, и мне стало нехорошо.

Я читал медленно, как привык на работе. Сначала протоколы, потом справки, потом всё остальное.

В ночь с девятого на десятое августа Таня ушла из дома и не вернулась. Последний раз её видели около десяти вечера у Дома культуры. Мать, моя бабушка Нина Григорьевна, подняла тревогу утром. Искали две недели. Водолазы, собаки, дружинники, весь завод «Импульс» прочёсывал лес. Не нашли ничего.

А утром десятого августа под Старым мостом через реку Нижняя Реча выловили тело лейтенанта милиции Громова Алексея Николаевича, двадцати пяти лет, инспектора уголовного розыска того же ГОВД.

Я перечитал эту строчку дважды.

Акт вскрытия: утопление, в крови алкоголь, средняя степень опьянения. Ссадина на затылке, «вероятно, получена при падении с моста о сваю». Опись вещей: удостоверение, ключи, тридцать восемь копеек, наручные часы «Полёт», остановились в три часа сорок минут. И заколка для волос в виде бабочки, металл, синяя эмаль.

Бабушка опознала заколку. Танина. Подарок на выпускной.

Дальше всё было очень гладко. Слишком гладко, сказал бы я, если бы это дело положили мне на стол. Показания двух свидетелей о том, что лейтенант Громов «проявлял к Самариной нездоровый интерес». Характеристика с места службы: «замкнут, склонен к нарушению дисциплины». Рапорт о том, что вечером девятого Громов купил в гастрономе бутылку водки. И заключение: имеются основания полагать, что исчезновение Самариной связано с действиями Громова, который, будучи в состоянии опьянения, совершил в отношении неё преступление, после чего погиб в результате несчастного случая. Дело приостановить в связи со смертью подозреваемого.

Внизу подпись. Начальник уголовного розыска Нижнереченского ГОВД капитан милиции С. И. Бородин.

Размашистая, уверенная, с завитушкой на букве «Б».

Я закрыл папку и долго сидел, глядя на холодильник. На холодильнике висел Сонькин рисунок: кот в сапогах, почему-то зелёный.

Мне не понравилось это дело. Сразу и целиком. Двадцатипятилетний лейтенант, который напился, убил девчонку, спрятал тело так, что его не нашли сто человек с собаками, а потом аккуратно упал с моста. С её заколкой в кармане. Как с визиткой.

Я слишком много лет проработал на земле, чтобы верить в такие подарки.

В понедельник я взял отпуск.

До Нижнереченска от Екатеринбурга три часа на автобусе. Городок оказался таким, какими бывают все уральские городки, которые когда-то строили вокруг завода. Пятиэтажки, сталинский квартал, Дом культуры с облупленными колоннами. Завод «Импульс» закрылся в две тысячи девятом. Теперь в его корпусах продавали шины и стройматериалы.

Я снял номер в гостинице «Уют» и пошёл гулять.

Бабушкин дом я нашёл быстро. Улица Мира, двенадцать. Двухэтажный барак, обшитый сайдингом, с тарелками спутниковых антенн. Здесь жили дед, бабушка, Таня и маленький Витька, мой отец. Я постоял у подъезда.

Дом культуры имени Гагарина стоял на площади, как и сорок лет назад. От него до реки было минут десять пешком. Старый мост я нашёл в конце улицы Заводской. Железный, клёпаный, довоенный. С двух сторон его перегородили бетонными блоками, на блоках висела табличка: «Проход закрыт. Мост подлежит демонтажу». Ниже кто-то маркером дописал: «И вы тоже».

Нижняя Реча текла внизу, тёмная, быстрая, с воронками у свай. На том берегу темнел лес.

Я перелез через блок. Опер, даже бывший, всегда хочет посмотреть на место происшествия. Даже через сорок шесть лет. Это как зуд. Пока не встанешь там, где всё случилось, ничего не поймёшь.

Я дошёл до середины. Перила были низкие, мне по пояс. Старая краска слезала с них лохмотьями. Я перегнулся и посмотрел вниз. Метров восемь, не меньше. Вода у сваи закручивалась воронкой.

Громов упал отсюда. Или его сбросили.

Если сбросили, то тот, кто это сделал, знал, что делает. Ударил по затылку, влил водку, может, заранее, может, уже бесчувственному. Сунул в карман заколку. Одним махом закрыл два вопроса: пропавшую девчонку и лейтенанта, который, вероятно, слишком много знал.

И подписал заключение красивой подписью с завитушкой.

Я простоял на мосту до темноты. Потом поужинал пельменями в гостиничном кафе, выпил сто граммов для сна, но сон не пришёл. Около двух ночи началась гроза. Настоящая, уральская, когда небо трескается пополам и вода льётся стеной.

Я лежал и слушал, как гром катается по крышам. И думал о бабушке, которая каждое утро протирала рамку. И об отце, который грыз себя пятьдесят лет за то, что в десять лет «не уберёг».

В начале четвёртого я оделся и вышел.

Сейчас я понимаю, что это было глупо. Взрослый мужик, бывший майор, в грозу идёт на закрытый мост. Но тогда мне казалось, что я должен быть там именно ночью. Именно в тот час, который показывали остановившиеся часы «Полёт».

Мост гудел под ногами. Вода внизу ревела. Молнии били где-то за лесом, и каждый раз мост вспыхивал белым, как на фотографии со вспышкой.

Я встал на то же место, у средней опоры. Достал телефон. Экран был мокрый, я вытер его о куртку.

03:39.

Я держался за перила и смотрел в воду. И думал: ну и что, Самарин? Что ты здесь нашёл? Ржавчину и сырость. Иди спать.

03:40.

Молния ударила совсем рядом. Так близко, что я почувствовал её кожей, как будто меня окатили горячей водой. Под рукой что-то хрустнуло. Перила, державшиеся на честном слове с тысяча девятьсот тридцать девятого года, просто ушли вниз вместе со мной.

Я помню короткий полёт. Помню, как холодная вода ударила в спину, будто доска. Помню, как меня потащило вниз, в воронку у сваи, и как я подумал, совершенно спокойно: вот и всё, как у Громова.

Потом была темнота.

А потом кто-то тяжёлый и тёплый сел мне на грудь и заурчал.

Я открыл глаза. Надо мной был потолок с жёлтым пятном в форме Австралии. Солнце било в окно сквозь тюль. На груди сидел огромный рыжий кот и смотрел на меня с глубоким презрением.

А из-за стены бодрый мужской голос по радио сообщал:

- Доброе утро, товарищи! Сегодня, девятнадцатого июля тысяча девятьсот восьмидесятого года, в Москве на Центральном стадионе имени Ленина состоится торжественное открытие Игр Двадцать второй Олимпиады!

Глава 2. Чужое лицо

Первые минут пять я лежал и ждал, когда проснусь по-настоящему.

Так бывает после наркоза. Мне однажды вырезали аппендицит, и я потом полчаса был уверен, что меня везут в автозаке на опознание. Мозг любит пошутить, когда его выключают и включают обратно.

Кот переступил лапами и продолжил урчать. Весил он килограммов восемь. Реальнее некуда.

Я осторожно поднял руку и посмотрел на неё. Рука была не моя. Моложе, тоньше, с белым шрамом на костяшках и обкусанными ногтями. Я свои ногти никогда не грыз. Даже в школе.

- Так, - сказал я вслух. Голос тоже был не мой. Выше, с хрипотцой. - Спокойно, Самарин.

Кот зевнул, показав розовую пасть, и спрыгнул на пол.

Комната была метров двенадцать. Железная кровать с шариками на спинке. Шкаф с зеркалом на дверце. Стол, накрытый клеёнкой в мелкий цветочек. На столе стакан с недопитым чаем, пепельница из консервной банки и стопка журналов «Советская милиция». На стуле висел китель. Серо-голубой, с лейтенантскими погонами.

Я встал. Пол качнулся, но устоял. Я подошёл к шкафу и посмотрел в зеркало.

Из зеркала на меня глядел парень лет двадцати пяти. Тёмные волосы, подстриженные коротко, по уставу. Узкое лицо, острый подбородок, усы. Жиденькие, но старательные, как у всех, кто в семидесятые хотел выглядеть старше. Глаза карие. Мои серые, а эти были карие, с жёлтыми точками.

Я поднял руку. Парень в зеркале поднял руку. Я скорчил рожу. Он тоже скорчил, и получилось глупо.

- Громов, - сказал я. - Алексей Николаевич. Здравствуй.

Я не сошёл с ума. Это я знал точно, потому что сумасшедшие в этом не сомневаются. А я сомневался во всём, кроме одного: я Глеб Самарин, мне тридцать девять лет, и я только что упал с моста в две тысячи двадцать шестом году.

Я сел на кровать и начал делать то, что делал всю жизнь на месте происшествия. Осматриваться.

В кармане кителя нашлось удостоверение. Красная корочка, фотография того самого парня, только без усов, печать. «Громов Алексей Николаевич, лейтенант милиции, инспектор уголовного розыска Нижнереченского ГОВД». Выдано в сентябре семьдесят девятого. Значит, служит здесь меньше года.

В другом кармане пачка «Явы», спички, ключ на верёвочке и сложенная вчетверо квитанция из прачечной. На столе лежали часы. «Полёт», с металлическим браслетом. Я взял их, и у меня похолодела спина.

Стрелки стояли на трёх сорока.

Я потряс часы, покрутил заводную головку. Секундная стрелка дёрнулась и пошла. Тик-тик-тик. Как будто ничего и не было.

В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, в комнату заглянула старушка в цветастом халате и платке. Маленькая, сухая, с лицом, как печёное яблоко.

- Алёша, ты живой? Я стучу-стучу. Там радио Олимпиаду объявляет, а ты спишь, как сурок. Маршал, брысь отсюда, опять человеку на голову лез?

Кот гордо удалился.

- Живой, - сказал я. - Доброе утро.

- Доброе. - Она прищурилась. - Ты чего такой белый? Пил вчера?

- Нет. Сон плохой приснился.

- А, это к дождю. - Старушка махнула рукой. - Чай на плите, оладьи на столе. Я на рынок. Кваса тебе взять?

- Возьмите, - сказал я и добавил на всякий случай: - Спасибо.

Она посмотрела на меня ещё раз, внимательно, как смотрят бабушки, и ушла. Хлопнула входная дверь.

Я нашёл на кухне оладьи и съел их все, штук восемь, со сметаной. Тело Громова хотело есть, как голодный подросток. На стене висел отрывной календарь. Верхний листок: «19 июля. Суббота. Восход 4.12, заход 21.06». Ниже было напечатано про какого-то революционера, родившегося в этот день.

Девятнадцатое июля. Таня исчезнет в ночь с девятого на десятое августа.

Я посчитал на пальцах. Три недели. Двадцать один день.

Потом я вышел во двор, потому что в комнате стало душно.

Двор был зелёный и шумный. Бельё на верёвках, лавочка, на ней две женщины в халатах лущили горох. Мальчишки гоняли мяч между сараями и орали друг на друга. Из открытого окна на первом этаже неслось:

- Ах, Арлекино, Арлекино, нужно быть смешным для всех!

У сарая стоял мотоцикл «Урал» с коляской, накрытый брезентом. Пахло сиренью, кошками и горячим асфальтом.

Я вышел на улицу. Табличка на углу сообщила: «ул. Октябрьская». Я знал эту улицу, в две тысячи двадцать шестом на ней был «Магнит» и салон сотовой связи. Сейчас там был магазин «Овощи-фрукты» с пустой витриной и очередь из пяти человек за чем-то, что привезли.

По улице ехал жёлтый автобус «ЛиАЗ», похожий на буханку. На остановке стояла женщина в кримпленовом платье. Мимо прошли две девушки в сарафанах, и одна из них мне улыбнулась. Точнее, улыбнулась она лейтенанту Громову. Я на всякий случай кивнул.

На углу стояла жёлтая бочка «Квас». Толстая продавщица в белом халате наливала в кружки. Я сунул руку в карман и нашёл мелочь.

- Маленькую, - сказал я.

- Три копейки, - сказала продавщица, даже не взглянув на меня.

Три копейки. Я отдал монету и выпил кружку. Квас был холодный, кислый и настоящий. У меня защипало в носу. Я не знаю почему. Наверное, от газа.

На стене Дома быта висел плакат: улыбающийся медвежонок с олимпийскими кольцами на поясе. «Олимпиада-80. Москва». Под ним кто-то приклеил объявление: «Меняю двухкомнатную на две однокомнатные, с доплатой». Мимо прошёл мужик в майке-алкоголичке, с авоськой, в которой перекатывались три бутылки кефира с зелёными крышками.

Я смотрел на всё это и понимал, что не сплю. Сны так не пахнут. Во сне не бывает кефира с зелёными крышками.

Значит, так. Я в теле человека, которого через двадцать один день найдут мёртвым под мостом. Меня. Нас. В общем, найдут.

Я в городе, где живёт моя семья. Молодые. Бабушке сорок два. Деду пятьдесят. Отцу десять лет. А тёте Тане семнадцать, и она не знает, что у неё осталось три недели.

Я не знал, как я сюда попал. Не знал, надолго ли. Не знал, могу ли я что-то изменить или всё уже записано, как в той папке с тесёмками. Но я знал одно. Когда я только пришёл в розыск, мой первый наставник, Михалыч, сказал мне: «Самарин, запомни. Мы не знаем, почему люди умирают. Мы знаем только, кто им помог».

Я знал, что Тане помогли. И Громову помогли. Я только не знал кто.

Я вернулся домой, если это можно было назвать домом. Во дворе меня ждал сюрприз.

У подъезда, прислонившись к стене, стоял сержант милиции. Молодой, лопоухий, с веснушками на носу и фуражкой, сдвинутой на затылок. Рядом стоял жёлтый мотоцикл с коляской и надписью «Милиция». Сержант курил, пряча сигарету в кулак, по-солдатски.

Увидев меня, он выплюнул окурок и расплылся в улыбке.

- Алексей Николаевич! А я вас ищу! Стучу, стучу, бабка ваша на рынок ушла, кот в форточку смотрит, как прокурор. Вы где были?

Я понятия не имел, как его зовут.

- Квас пил, - сказал я.

- Квас! - Сержант хлопнул себя по коленке. - Там такое, а он квас пьёт. Семён Ильич велел вас срочно доставить, хоть из-под земли.

Семён Ильич. С. И. Бородин. Подпись с завитушкой.

- Что случилось? - спросил я, и голос мой прозвучал ровно. Спасибо двенадцати годам на земле.

- На «Импульсе» ночью сторожа избили. Игнатьича. Прямо у задних ворот. Его в больницу увезли, без памяти. А Лапин, замдиректора, говорит, ничего не пропало. Ну вы представляете? Человека чуть не убили, а ничего не пропало. Семён Ильич говорит, хулиганьё. А Туманов злой, как собака, у него ж сегодня Олимпиада, а тут такое.

Он говорил быстро, как пулемёт, и мне это было на руку. Я узнал больше, чем за всё утро.

Я глянул на свои руки. На руки Громова. Потом на часы. Секундная стрелка бежала по кругу, как ни в чём не бывало. Одиннадцать ноль две.

- Поехали, - сказал я и полез в коляску.

Сержант удивлённо моргнул.

- Так вы ж всегда сзади ездите, Алексей Николаевич. Говорите, в люльке только покойников возят.

Я глянул на него снизу вверх.

- Сегодня, - сказал я, - я очень хочу покататься в люльке. Заводи.

Глава 3. Добрый капитан

Нижнереченский ГОВД помещался в двухэтажном здании из красного кирпича, бывшем купеческом доме. На фасаде висела доска с гербом, под окнами росли мальвы, а у крыльца курили два постовых. Я знал это здание. В две тысячи двадцать шестом там была стоматология «Улыбка».

Внутри пахло хлоркой, табаком и мокрыми сапогами. В дежурной части орало радио, передавали репортаж из Москвы. Дежурный, толстый старшина с лицом обиженного моржа, поднял на меня глаза.

- Громов, тебя Бородин обыскался. Второй этаж, как будто сам не знаешь.

- Спасибо, - сказал я.

Старшина уставился на меня так, словно я сказал ему что-то неприличное. Видимо, лейтенант Громов «спасибо» говорил нечасто.

На втором этаже был коридор с крашеными в зелёный стенами и доской почёта. На доске висели фотографии передовиков, и я с интересом нашёл среди них себя. То есть Громова. Он смотрел в объектив так, будто его фотографировали для личного дела в колонии.

Дверь с табличкой «Уголовный розыск» была приоткрыта. Я толкнул её.

За столом у окна сидел мужчина лет пятидесяти. Крупный, широкий, с большой лысеющей головой и седыми усами щёточкой. Рубашка с коротким рукавом, погоны капитана. Он пил чай из стакана в подстаканнике и читал «Советский спорт». Увидев меня, он отложил газету и улыбнулся. Улыбка у него была хорошая, широкая, как у доброго дядьки на семейном празднике.

- Явился, - сказал он. - Громов, я уж думал, тебя русалки утащили. Садись. Чаю хочешь?

- Хочу, - сказал я и сел на стул напротив.

Бородин налил мне из большого эмалированного чайника. Положил три куска сахара, не спрашивая. Подвинул тарелку с сушками.

- Ешь. Небось не завтракал. Эх, молодёжь. Мухин тебе рассказал?

- В общих чертах.

- В общих чертах, - повторил Бородин с удовольствием. - Ты у нас сегодня прямо дипломат. Значит, так. Сомов Фёдор Игнатьевич, шестьдесят два года, сторож заводского склада. Ночью, около четырёх, его нашли без сознания у задних ворот. Голова разбита. Нашёл сменщик, пришёл пораньше, повезло деду. Сейчас в горбольнице, в реанимации. Врачи говорят, может выкарабкаться, а может и нет.

- Что с воротами?

- Ворота закрыты. Замок цел. Склад опечатан, печать на месте. Лапин с утра примчался, всё проверил, говорит, ничего не пропало.

- А зачем тогда бить сторожа?

Бородин развёл руками.

- А зачем вообще людей бьют? Выпили ребятки, пошли искать приключений, дед им что-то сказал. Он у нас языкастый был, Игнатьич. Ну, они его и приложили. У нас тут, Лёша, не Чикаго. Мы тут ковбоев не видали. Хулиганьё, пьянь, ну иногда кто жену топором. Всё.

Он говорил спокойно, ласково, как с ребёнком. И смотрел на меня поверх стакана. Глаза у него были светлые, голубые, выцветшие.

Я смотрел на его руки. Большие, с толстыми пальцами, на правой синела старая наколка, якорь. Руки держали стакан аккуратно, почти нежно.

Этот человек подпишет заключение о смерти Громова. О моей смерти. Сорок шесть лет назад, то есть через три недели.

Может быть, он просто ленивый. Может быть, он закрыл дело, потому что хотел закрыть. Так бывает, я видел сотни таких дел. Никто не хочет висяк, особенно когда есть удобный покойник. Это ещё не значит, что он убийца.

Но я запомнил якорь.

- Поедем на завод? - спросил я.

- Поедем, - согласился Бородин. - Туманов велел лично. Он у нас сегодня нервный, у него жена в Москву на Олимпиаду не попала, так он на нас отыгрывается. Мухин! - заорал он в коридор. - Мухин, заводи свою колесницу!

Так я окончательно запомнил, что лопоухого сержанта зовут Мухин.

Завод «Импульс» делал какую-то радиоаппаратуру. Какую именно, в городе знали все и никто, потому что половина цехов была «почтовым ящиком». Официально завод выпускал конденсаторы, реле и радиолы «Урал». Неофициально, как сказал мне Мухин, пока мы ехали, «такие штуки для ракет, что если скажу, меня посадят».

Задние ворота выходили на пустырь, заросший лопухами. За пустырём начиналась улица Заводская, а в её конце, я знал это, стоял Старый мост. Отсюда до него было минут десять пешком.

У ворот нас ждал худой высокий человек в светлом костюме и соломенной шляпе. Лет пятидесяти, с аккуратными седыми висками и золотыми часами на запястье. Он пожал Бородину руку, как старому другу.

- Семён Ильич, дорогой. Ну что за напасть. Бедный Фёдор Игнатьевич. Я уже позвонил в больницу, сказал, чтобы всё лучшее, лекарства любые, хоть из Свердловска. Завод оплатит.

- Аркадий Семёнович Лапин, заместитель директора по снабжению, - представил его Бородин. - А это Громов, наш молодой кадр.

Лапин протянул мне руку. Рука была сухая и прохладная.

- Очень приятно. Молодым везде у нас дорога, как говорится.

Он улыбался. Все здесь улыбались.

Я осмотрел ворота. Высокие, железные, выкрашенные зелёной краской. Замок амбарный, висячий, целый. Я присел и посмотрел на землю. Земля у ворот была плотная, утоптанная, ещё влажная после вечернего дождя. На ней отчётливо виднелись следы шин. Широкие, с крупным протектором. Грузовик. Следы уходили в ворота и выходили обратно.

- Здесь ночью была машина, - сказал я.

- Здесь каждый день машины, - сказал Лапин. - Это же хозяйственный въезд. Грузовики туда-сюда, с утра до вечера.

- А ночью?

- Ночью склад закрыт, молодой человек.

- Тогда почему следы свежие? - Я показал пальцем. - Видите, края не осыпались. Вчера вечером в семь часов был дождь, короткий. Следы поверх дождя. Значит, машина прошла после семи. А если склад закрыт с шести...

Я осёкся. Бородин смотрел на меня с интересом. Лапин смотрел на меня без улыбки.

Я вспомнил, что лейтенант Громов, судя по доске почёта, не выглядел человеком, который читает протекторы. И дождь я знал не потому, что видел, а потому что лужи во дворе утром ещё не высохли. Слишком много для первого дня.

- Ну, может, кто-то из водителей задержался, - сказал я уже мягче. - Проверить бы путевые листы.

- Проверим, - сказал Бородин. - Всё проверим, Лёша. Молодец. Глаз-алмаз.

Он хлопнул меня по плечу. Тяжело, по-отечески.

- Аркадий Семёнович, путевые листы дадите?

- Конечно, конечно. - Лапин снова заулыбался. - Всё, что нужно следствию.

Тут от проходной к нам направилась девушка. В джинсовой юбке, в клетчатой рубашке с закатанными рукавами, с блокнотом в руке и сумкой через плечо. Короткая стрижка, острый нос, очки в тонкой оправе. Она шла так, будто собиралась кого-то арестовать.

- Бородин, - сказала она без всякого «здравствуйте». - Мне сказали, у вас тут чуть не убили человека, а в сводке пишут «хулиганские действия». Это как понимать?

- Лидия Андреевна, - вздохнул Бородин. - Солнышко моё. У нас Олимпиада, праздник спорта. Какое убили? Дед подрался с пьяными. Напиши про наших передовиков.

- Про передовиков пусть «Правда» пишет. А я пишу в «Нижнереченскую правду» и хочу знать, что происходит в моём городе. - Она повернулась ко мне. - А вы кто?

- Громов, - сказал я.

- Я знаю, что Громов. Я вас на доске почёта видела. Вы там похожи на рецидивиста. Я спрашиваю, вы что думаете?

Я разглядывал её. Упрямый подбородок, чернильное пятно на пальце, очки, сползающие на нос. Мне она понравилась. Сразу, как нравятся люди, которые не боятся задавать вопросы.

- Я думаю, - сказал я, - что пьяные хулиганы редко бьют людей у запертых ворот в четыре утра. Им лень так далеко ходить.

Лида Королёва, так её звали, как я узнал позже, прищурилась. Бородин закашлялся. Лапин смотрел в сторону, на пустырь.

И тут я увидел её.

Метрах в тридцати, у забора, стояла девчонка лет семнадцати. Худенькая, в ситцевом платье в горошек, с чёлкой, падающей на глаза. На шее у неё висел фотоаппарат «Зенит» в коричневом кожаном футляре. Она смотрела на нас, на ворота, на Лапина. Смотрела очень серьёзно, закусив губу.

Смешные уши. Чёлка.

Фотография на бабушкином серванте. Каждое утро, влажной тряпочкой, сорок лет подряд.

У меня остановилось сердце. Не в переносном смысле. Оно на секунду действительно замерло, как часы «Полёт», а потом заколотилось так, что зашумело в ушах.

Девчонка подняла фотоаппарат, навела его на ворота и нажала на спуск.

Щелчок затвора прозвучал в тишине, как выстрел.

Глава 4. Улица Мира, двенадцать

Я не помню, как дошёл до забора. Помню только, что Бородин что-то крикнул мне в спину, а Лида Королёва сказала: «Ну вот, испугали ребёнка».

Девчонка опустила фотоаппарат и посмотрела на меня без всякого испуга. Скорее с любопытством.