Пекарня на набережной

Сергей Тимин

ПЕКАРНЯ НА НАБЕРЕЖНОЙ

Часть первая. Закваска

Глава 1

Закваску я везла в банке из-под огурцов.

Банка была обёрнута бабушкиным пуховым платком и пристёгнута ремнём безопасности на переднем сиденье - я решила, что если уж кто-то в машине и достоин пристегнуться, то точно не коробка с моими грамотами, которую я не открывала со времён колледжа.

Тёмные пузыри поднимались к крышке медленно, с достоинством. Сорок лет жизни. Такую закваску нельзя везти в багажнике, потому что от тряски она обижается и потом три дня подходит с укором.

Восемь часов от Москвы. Три остановки, один кофе в пластиковом стакане, который пах горячим картоном, и одно сообщение от Максима: «Ну ты подумай, Вер. Место в Москве за так никто не держит».

Думаю. Очень стараюсь.

На подъезде к Угличу навигатор отработал фразу: «Вы прибыли в пункт назначения», хотя передо мной была заправка с вывеской «Дизель, 24 часа» и дед в панаме, который ласково мыл старенькую «Ниву» из шланга. Дед посмотрел на мою машину, потом на меня, потом опять на машину - так смотрят люди, у которых есть версия. Версии у него, к счастью, не нашлось.

Углич стоял в жаркой дымке. Волга блестела как фольга, у причала дремал теплоход с надписью «Николай Карамзин», экскурсовод скучал в тени и громко объявил в никуда, что налево будет церковь Димитрия на Крови, а направо - торговые ряды с сыром и медовухой. Я была здесь в последний раз шесть лет назад, привозила бабушке новый чайник и плед, и город тогда казался мне декорацией к бабушкиной жизни: маленькой, хорошо вымытой, без меня.

Я включила поворотник на Спасскую и почти сразу поняла: декорации перекрасили. На месте старого унылого ларька стоял модный кофе-поинт с чёрными рамами, за стеклом девушка в фартуке улыбалась ровно на двадцать рублей. Над вывеской «Угличский сыродельный» висела гирлянда. На улице пахло сыром, нагретым асфальтом и Волгой - тем особым запахом реки, от которого в груди становится тесно, будто кто-то присел рядом.

Бабушкин дом я увидела сразу, как обычно и видишь то, что не хочешь видеть.

Двухэтажный, тёмно-зелёный, с белой лепниной по краю крыши, местами обвалившейся, - он стоял, вжавшись в землю, между отремонтированным с иголочки «Домом купца Баженова» и забором стройки. Ниже первого этажа шла пекарня: три окна, за которыми я тридцать лет подряд видела одно и то же - бабушку, тряпку, руки в муке. Про то, что бабушка умерла в марте, я помнила. Про то, что вместе с бабушкой умерла вывеска «Коврижка» - нет, потому что вывеску я оплачивала сама и была уверена, что она на месте.

Вывески не было. Вместо неё на фасаде висел пластиковый баннер: «Каменный ручей. Исторический квартал. Гастрономия. Отель. 2027». Внизу, мельче: «Строительство с сентября».

На двери пекарни висел замок. Большой. Новый. Такой большой, что я на секунду задумалась, не взял ли его кто-то из другого, взрослого мира, где делают нормальные замки и нормальные деньги.

Красная лента была натянута от угла к столбу и обратно, а на ней, щурясь от солнца, сидел кот.

Толстый. Дымчатый. С усами как у валенка.

- Профитроль, - сказала я.

Кот посмотрел на меня, как смотрят старые бухгалтеры на стажёров, и отвернулся.

Под лентой, в тени у пристройки, стояла баба Люба - соседка, которая сорок лет держала с бабушкой одну грядку с укропом и одну вечную ссору из-за грядки. Она держала на весу эмалированную кружку и смотрела на меня без удивления, будто я в этом дворе и не выходила.

- Приехала, - сказала она. - Три месяца ехала. Ну, здравствуй, Верка.

- Здравствуйте, Любовь Григорьевна.

- Не «здравствуйте». Меня бабки во дворе Любкой зовут, а ты мне не чужая. Хотя, - она оглядела меня, мою машину и моё платье, - выросла ты в кого-то из Москвы.

- Кругом мужика в галстуке? - спросила я.

- Кругом штукатурки на три этажа. - Она сунула мне кружку. - Пей, простынет. Крыжовник с мятухой. Замок твой сволочи поставили. Я им сказала: не имеете права, наследница есть. А они говорят: участок выкупается по частям, дом ваш, а лента от соседнего.

- Кто выкупает?

- Савельев, - сказала баба Люба и посмотрела на меня внимательно, как будто на экзамене. Пауза вышла аккуратной, даже вежливой.

Я вдруг сильно захотела сесть. Не потому что фамилия, а потому что за спиной раздались шаги - уверенные, быстрые, в туфлях по гравию, - и голос, который произнёс:

- Вера?

Я обернулась.

Через ленту, в белой рубашке с закатанными рукавами, с папкой и телефоном в одной руке, стоял мужчина. Загорелый до неприличного, с короткой стрижкой и щетиной, которая только что перестала быть щетиной и стала бородой. Он смотрел на меня так, как смотрят на неожиданную цифру в расчётах: и пересчитать хочется, и признать неприятно.

- Вера Андреевна, - сказал он. - Дёгтева.

Он знал мою фамилию. Из документов. Это было объяснимо, и всё-таки от того, как он это выговорил - чуть медленнее, чем нужно деловому человеку, - у меня внутри что-то опрокинулось.

- Мы знакомы? - спросила я.

Мужчина помолчал.

- Мы знакомы, - сказал он. - Хотя, судя по лицу, ты собираешься это опровергать.

Кот спрыгнул с ленты, пошёл через двор к нему, лениво потёрся о брюки и сел у его ног. У его ног. У незнакомого, между прочим, человека. Изменщик.

- Егор, - сказал он и протянул руку. - Егор Савельев. Частный инвестор. Нам надо поговорить про ваш дом.

Я смотрела на протянутую руку, на своё имя, которое он произнёс как пароль, и думала о банке с закваской, пристёгнутой ремнём в машине. Как будто тамошняя тёмная, сорокалетняя, терпеливая моя родня смотрела на эту сцену из платка и делала выводы.

- Нам не о чем говорить, - сказала я. - Дом не продаётся.

- Тогда тем более, - сказал Егор Савельев и убрал руку в карман, спокойно, как человек, который умеет ждать. - Потому что с третьего сентября тут будет стройка.

Баба Люба громко вздохнула у меня за спиной.

А я стояла на улице своего детства, с горячей кружкой крыжовникового чая, в платье, которое купила на собеседование, и отчетливо понимала простую вещь: на три дня я не укладываюсь.

Глава 2

Нотариус Галина Борисовна сидела в маленьком кабинете на Спасской, где на подоконнике цвела герань, а под стеклом лежали вышитые салфетки. Такой кабинет скорее подошёл бы не нотариусу, а человеку, который тайно разводит фиалки.

- Значит, вступаешь, - сказала она, перелистывая дело. - Дом, участок восемь соток, гараж значит... гараж не доделан.

- Бабушка начинала. Тридцать лет начинала.

- У всех нас незаконченный гараж, - вздохнула Галина Борисовна. - Так, девочка, слушай меня внимательно, потому что тебе никто больше не скажет. Дом твой. Пекарня твоя, помещение с четырнадцатого года оформлено как торговое, разрешения там все в порядке, санэпидстанция принимала, я проверяла. Термометр старый, но это не моя епархия. Дальше. У бабушки есть - ой, то есть была - задолженность.

- Большая?

- Газ, электричество, налоги, плюс она в прошлом году брала рассрочку на печь. Восстановление кладки оплачивала. - Галина Борисовна подняла глаза. - Триста восемьдесят четыре тысячи. Ты не думай плохо, она платила аккуратно, просто не успела.

Триста восемьдесят четыре тысячи. У меня на карте было сто двенадцать, из них пятьдесят я отложила на депозит за квартиру, если вернусь в Москву. То есть сто двенадцать тысяч.

- И вот ещё. - Нотариус достала из папки лист. - Тут сосед предлагал выкуп. Заявка официальная. ООО «Каменный ручей».

- Не продаём.

- Я и не уговариваю. Я тебе цифру показываю, чтобы ты потом не удивлялась, почему к тебе в город сбегаются. - Она показала. Цифра была такая, что у меня зачесалась левая ладонь. - И предупреждаю: у них там весь квартал скуплен, кроме твоих двух участков и ещё один дом, где старуха Плетнёва живёт. А Плетнёва, чтобы ты знала, не продаст ни за какие деньги, потому что она мне ещё в двухтысячном сказала, что умрёт на своей кухне, и слово, между нами, держит.

Я подписала, где надо. Бумага была прохладная, как лёд на реке в марте. Восемь подписей, и я официально стала человеком с домом.

- Галина Борисовна. - Я сложила документы в папку. - Вы Савельева знаете?

- Егора-то? - Нотариус улыбнулась. - Ты у меня первая, кто спрашивает так осторожно. Он тут с апреля. Приехал после отца, Пётр Егорович зимой умер, ты, наверно, помнишь, мукомол, он ещё на комбинате работал, вечный спор у них с бабушкиным мужем был из-за элеватора, но это не твоё дело. Так вот. Егор приехал, купил мельницу на ручье, реставрирует, вкладывает, это, между нами, для города хорошо и для меня лично: у меня окна напротив, я наконец увижу, как эта развалина отмоется.

- И дом он хочет снести, - сказала я.

- Дом он хочет купить, - поправила Галина Борисовна. - А уж что он с ним сделает, это ты решишь. Дом-то пока твой.

Пекарня пахла так, что я встала в дверях и не сразу смогла зайти.

Пыль, мука, чуть-чуть дрожжей, старая древесина, сушёные травы в тряпичных мешочках, которые бабушка развешивала по углам от моли, и сверху всё это - железо остывшей печи. Запах был не грустный. Запах был рабочий. Как будто тут просто сделали перерыв.

- Она перед смертью сюда приходила, - сказала баба Люба, входя следом и вытирая ноги о половик с невероятным усердием. - Руками месила. Я ей говорю: Марфа, у тебя ноги, ты совсем. А она: я не мешу, я разговариваю.

- С кем?

- С тестом. С кем ещё.

Я открыла крышку ларя. Мука была свежая. Баба Люба, поймав мой взгляд, пожала плечами: мол, что я, не человек.

В подвале, в деревянной кадке под полотенцем, жила она. Моя ровесница, моя наследница, моя тёмная, пузырящаяся родня. Закваска. Ей было сорок один год по бабушкиным записям, она пахла уксусом и яблоками, и она была жива, потому что соседка каждый день спускалась в подвал кормить её мукой, как кормят кота, потому что «кот помрёт, а закваска помрёт - и всё, конец роду».

- Любовь Григорьевна, - сказала я в подвал, - вы ей поклоны бьёте?

- Я ей молоко ношу, - отрезала баба Люба сверху. - Деревенское. Ты давай не умничай, ты в городе своём умная. Тут всё просто: она тебя ждала. Теперь твоя очередь.

Я стояла в подвале, в темноте, и держала в руках полотенце с бабушкиной вышивкой, и мне страшно хотелось, чтобы никто этого не видел.

Вечером я сидела на кухне, ела бабушкины сушки из жестяной коробки, которые зачерствели до состояния камня, и листала её тетради. Их было одиннадцать. В клетку, в линейку, три обгоревших по краю.

В десятой, между страницами с рецептом коврижки, лежал лист с короткой записью. Бабушкин почерк к старости стал мелким, как будто она экономила бумагу, но здесь буквы стояли крупно и были продавлены так, что читались с обратной стороны.

«Если Верка приедет - сразу пошли её в мастерскую, там всё горит. Ключ под сиренью. Савельеву не верить. Про письма не говорить.»

Я прочитала трижды. Повернула лист. На обороте было пусто, если не считать высохшего пятна чая.

Савельеву не верить. Про письма не говорить.

Я знала про бабушку одну вещь: она ничего не писала просто так. Она вообще была человеком, который считает слова дороже денег, а деньги - дороже чувств, и если уж она вывела буквы размером в полстраницы, значит, за этим стояло что-то, о чём в этом доме не разговаривали.

Ключ под сиренью я нашла. Сирень у пристройки, старая, разросшаяся, забрала себе полдвора, и под ней лежала жестянка из-под леденцов. В жестянке, кроме ключа от мастерской, был ещё один ключ, маленький, от навесного замка, и записка: «Егорке не верь».

Я закрыла жестянку, сунула её в карман и пошла спать на бабушкину кровать, которая скрипела всеми четырьмя пружинами.

В два часа ночи за окном кто-то ходил. Я слышала шаги по гравию - раз, другой, третий, - и голос, негромкий, короткий, деловой. Потом хлопнула дверца машины.

Я лежала и думала: если бы три месяца назад мне сказали, что я буду ночевать в пустом доме в Угличе, сторожа его от мужчины, которого двенадцать лет старалась не вспоминать, я бы посмеялась. Ладно. Утром я пойду в мастерскую.

Ключ, подумала я, засыпая. Что за мастерская? У бабушки никогда не было никакой мастерской.

Глава 3

Мастерская оказалась бывшим сараем, пристроенным к пекарне с торца, и я честно отказывалась понимать, как я за тридцать лет ни разу не заглянула внутрь.

Ну как не заглянула. Заглядывала. В детстве там стояли банки с краской и висели лыжи с отвалившимися креплениями, и бабушка говорила: «Не лезь, там мужское». Мужское - значит, лыжи и краска. Логично.

Сейчас внутри действительно всё горело.

В смысле, там был свет. Электрический. Кто-то провёл туда провод, поставил новый щиток, лампы дневного света на потолке, и посреди сарая стоял верстак, а на верстаке лежал чертёж, придавленный молотком. На стене висели инструменты - аккуратно, по размеру, как в операционной. В углу стоял деревянный стеллаж, забитый старыми вещами: самовар, швейная машинка, фанерный чемодан с наклейками, радиоприёмник, весы с чашками на цепочках каких-то гипертрофированных размеров.

Я подошла к чертежу, наклонилась и прочитала в правом нижнем углу: «УГЛИЧ. КОВРИЖКА. РЕСТАВРАЦИЯ ФАСАДА. АРХ. МЕЛЬНИКОВ».

Савельев не собирался сносить дом.

Савельев собирался его чинить, судя по штампу, ещё с июня.

Я села на табурет и просидела так, наверно, минуты две, глядя на аккуратную линию карниза, вычерченную чужой рукой. В голове было пусто и по-дурацки обидно, как бывает, когда ты всю ночь готовила речь, а человек вышел к доске и всё уже написал.

- Ключ под сиренью, - сказала я вслух. - Спасибо, бабуля. Очень помог.

Днём я нашла контору «Каменного ручья». Она была в бывшем магазине «Часы» на Спасской, где ещё при мне за стеклом висели «Чайки» на подушечках, а продавщица Раиса Ивановна говорила каждому посетителю: «Внучка, это часы с историей, город на них работал». Теперь в витрине стоял макет квартала: отель, гастрономия, набережная, свет маленьких светодиодов, обозначающих фонари, и в углу - тёмно-зелёный домик с надписью на пьедестале: «Пекарня. 1913 г. Реставрация».

Домик был мой.

Егор Андреевич Савельев сидел за столом, на котором не было ни одной лишней вещи. Степлер, ноутбук, стакан с водой, папка. Такие столы бывают у людей, которые либо очень организованны, либо очень устали.

- Добрый день. - Я села, не дожидаясь приглашения, и положила перед ним ключ от мастерской. - Это ваш. Я разобралась, кто там свет включил. Вы, по-моему, заходите в чужой дом через сарай.

- Я заходил проверять, не утечёт ли крыша. - Он даже не отвёл взгляд от ключа. - До того, как дом стал ваш.

- Он был бабушкин.

- Он был ничей четыре месяца, - сказал Егор. - Пока ты не приехала. У нас на объекте прошлой осенью в таком же доме обрушился марш, потому что с декабря по март никто не следил. Я не хотел повторения.

- Как трогательно.

- Вера. - Он сложил руки на столе. - Давай мы сейчас не будем про трогательно.

- Давай, - согласилась я. - Давай про то, что с третьего сентября тут стройка, про которую вы мне сказали вчера, стоя у красной ленты. Чей это участок?

- Участок Плетнёвой. Она не продаёт, я знаю. Я про другое: подъезд к кварталу с вашей стороны. Если вы не продаёте дом, у меня тупик. Машины не пройдут.

- То есть вам не дом нужен, а проезд, - сказала я. И вдруг поняла, что мне стало легче. - Вы потому и купили участок сбоку.

- Я купил участок сбоку, потому что там стоял сгоревший киоск и мусор. - Он откинулся на спинку. - И да, мне нужен проезд. Дом отдельно.

- А что мне отдельно?

- Дом. - Он помолчал. - С пекарней. Если вы её открываете.

Я не сразу поняла, что он сказал.

- С чего вы взяли, что я её открываю?

- Вы привезли закваску. - Егор смотрел ровно. - У вас в машине, на переднем сиденье, в банке из-под огурцов. Я видел вчера.

- Вы вчера смотрели в мою машину?

- Я вчера смотрел на вашу машину, потому что она стояла на газоне под кустом, и я думал, как её оттуда вытащить, если вы уедете в ночь. - Он отчётливо вздохнул. - Вера, ты спалилась. Давай по делу.

И от этого «ты» у меня в горле стало сухо.

- По делу так по делу. Ваша стройка перекрывает мне гараж, ваш проезд отрезает мне двор, ваш квартал тянет мне арендные ставки вокруг, которые, спасибо, уже выросли так, что я не заплачу налог. У меня долги бабушки, четыреста тысяч, у меня печь с трещиной, у меня... - я хотела сказать «у меня сорок дней отпуска и сто двенадцать тысяч», но сказала другое: - У меня ничего нет, кроме этого дома.

Егор молчал. Долго, секунд десять, и в этой тишине было слышно, как за стеной, в соседнем помещении, кто-то из его сотрудников разговаривает по телефону про сухую смесь.

- Мне нужен хлеб, - сказал он наконец.

Глава 4

- Что?

- На открытии «Мельницы» тридцать первого декабря. Не торт. Не десерт. Хлеб. Коврижка, которую я ел последний раз четырнадцать лет назад. Твоя.

- Моя коврижка четырнадцать лет назад была из бабушкиной печи, - сказала я. - Которая с трещиной.

- Значит, будет из печи без трещины. - Он открыл папку и развернул ко мне лист. - Вот предложение. Договор до тридцать первого декабря. Ты - шеф-пекарь проекта «Мельница». Разрабатываешь хлебную программу, два вида хлеба на закваске, коврижка, сезонные позиции к праздникам. Ставка, плюс премия по открытию. Из денег выходят твои долги и ремонт печи. Плюс я даю тебе помещение - в гастро-квартале, первый корпус, шестьдесят метров, три года по ставке, за которую у нас в городе не сдают углы. И проезд я перекладываю в другую сторону, это моя забота.

Я смотрела на цифру. Цифра была нормальная. Обидно нормальная. Такие цифры не предлагают людям, чтобы их унизить. Такие цифры предлагают, чтобы получить результат.

- Зачем вам я? - спросила я. - В Ярославле десяток пекарен. В Москве - тысяча. Вы берёте человека, который вчера на вас кричал у красной ленточки.

- Я беру человека, который вчера не отдал мне участок, - сказал Егор. - Мне для проекта нужны люди, которые не сдают. И ещё. - Он чуть помедлил. - Я не собираюсь тебе врать: у меня личный интерес. Я двенадцать лет не ел такого хлеба. Я хочу его на открытии. Это всё.

Мы смотрели друг на друга через стол. За окном проехал экскурсионный паровозик, из динамиков играла песня про Волгу. На стене тикали часы - настоящие, с маятником, из той самой витрины «Чайки».

- Дом не сносить, - сказала я. - Никогда. И не переделывать фасад так, чтобы бабушка не узнала свою пекарню. Это в договор.

- Внесём.

- И я не живу на объекте и не ношу ваш корпоративный фартук.

- Фартук твой, - сказал Егор. - Кстати. Хорошо, что ты заговорила про условия. Потому что у меня есть одно, и оно не обсуждается.

- Какое?

Он перевернул лист и ткнул пальцем в пункт, который был набран мелко, в самом конце, там, где обычно прячется то, что автор договора считает справедливым.

Я прочитала. Подняла глаза. Прочитала ещё раз, хотя это была одна короткая строка.

«Исполнитель обязуется ежедневно, в течение всего срока, находиться на объекте заказчика не менее шести часов, включая выходные, в связи с непрерывным технологическим циклом».

- Шесть часов в день, включая выходные, - сказала я. - Тридцать первое декабря вы тоже считаете выходным?

- Нет, тридцать первого - рабочий день, - спокойно ответил Егор Савельев. - Четыре месяца. Подписывай, Вера. Дом твой остаётся домом.

Я подписала.

Вышла на улицу, прищурилась от солнца, и в этот момент на углу, где стоял старый дом с мезонином - тот самый, где до восьмидесятых была городская библиотека, а потом ничего, - заработал экскаватор. Стрела поднялась, развернулась, и угол дома неторопливо, без всякой трагедии, ссыпался вниз кирпичной крошкой.

Я стояла с договором в руках и смотрела, как чужая история ровно за три минуты становится щебнем.

У меня в машине, на переднем сиденье, была пристёгнута ремнём банка из-под огурцов. Ей было сорок один год, ей было на меня плевать, и она была единственным в этом городе, что не имело ко мне никаких условий.

Глава 5

«Мельница» стояла на Каменном ручье и была похожа на человека, с которого сняли бинты: кирпич отмыт до розового, окна вставлены, стропила новые, а по центру фасада сохнет огромная побелка, где старыми буквами, ещё с позапрошлого века, написано «МУКОМОЛЬНЯ».

Внутри пахло цементной пылью, лаком и какими-то рабочими надеждами. Возле стены на козлах лежала дверь, завёрнутая в плёнку. По полу тянулся оранжевый кабель. В углу, под чехлами, угадывалась кухня: плита, тестомес, холодильные шкафы. Большая кухня. Такая большая, что в моей московской кондитерской на такой разместилось бы три «Кремовых».

- Вера Андреевна? - сказала женщина, стоящая у плиты с планшетом в руке.

- Кристина Ланская, инвестиционный фонд «Верхний город». Мы с Егором Андреевичем партнёры. Покажите руки.

- Что?

- Руки, - повторила Кристина. - Покажите. У вас хлеб на закваске, я хочу понять, вы печёте или управляете.

Я показала. Ладони были в муке, ссадина от ножа, средний палец заклеен пластырем.

- Хорошо, - сказала Кристина, и это прозвучало как «допущена». - У вас час. Инвесторы придут в три. Это господин Гуляев, он вкладывает в отели, и его жена, она вкладывает в то, что он вкладывает. Нам нужно, чтобы они попробовали ваш хлеб и сказали «это место надо оставить в проекте», а не «это лишние восемьдесят миллионов в смете».

- Восемьдесят миллионов, - сказала я.

Печь в «Мельнице» была новая, итальянская, с такими кнопками, что я поняла: мы с ней враги. Я пекла всю жизнь в кирпичной бабушкиной печи и в двух московских конвекторах, а эта была гордая, цифровая и явно считала себя важнее человека.

Тесто я замесила своё. Закваску принесла в банке, в которой везла её из Москвы, и Кристина, увидев банку, подняла бровь.

- Это что?

- Это закваска. Сорок один год.

- Её у нас можно вывести за двое суток, - сказала Кристина.

- Её можно и за сутки, - согласилась я. - У вас получится хлеб. И ни одного человека, который про него потом будет вспоминать.

Кристина посмотрела на меня долгим взглядом и записала что-то в планшет.

Инвесторы приехали в три. Господин Гуляев был большой, весёлый, с часами, которые я видела только в витринах. Его жена, Аделаида Марковна, была маленькая, сухая и опасная, как гвоздика в чае. С ними приехала ещё одна женщина, молчаливая, с блокнотом, - то ли помощница, то ли аудитор, я так и не поняла.

Егор стоял у двери. Он был в тёмной рубашке без галстука, держал руки за спиной и смотрел на кухню так, как смотрят на чужую операцию через стекло: он там ничего не решает, но жить без этого не может.

Я вынесла хлеб на доске. Второй - коврижку - держала наготове под полотенцем.

- Что это? - спросила Аделаида Марковна, тыкая пальцем в первый батон.

- Хлеб на закваске. Ржаная мука, четверть цельнозерновой, тмин, солод. Восемнадцать часов холодной расстойки.

- Восемнадцать часов, - сказала Аделаида Марковна. - За это время можно продать два отеля.

Она откусила. Пожевала. Проглотила. Посмотрела на мужа.

- Юра, - сказала она. - Где ты в Москве такое ел? Нигде. В Москве такого нет.

Гуляев отломил корочку. Потом вторую. Потом подцепил масло, потом сыр, который принёс с собой в термосумке дядя Слава с фермы, потом жареный лук из маленькой сковородки, которая стояла на плите для другого блюда. Через семь минут он стучал по столу пальцем и говорил Егору:

- Берём. Только вот что: пекарню я хочу видеть в витрине, чтобы её отовсюду было видно. Пекарь в окне. Люди любят, когда хлеб делают при них.

- И ещё, - сказала Аделаида Марковна, поднимая глаза от доски. - Кто ваша девушка?

- Мой шеф-пекарь, - сказал Егор.

- Шеф-пекарь у вас будет в феврале, - сказала Аделаида Марковна. - А кто она вам сейчас?

- Мы знакомы с детства, - сказала я. - Дальше не продолжаем, потому что это никак не относится к хлебу.

У господина Гуляева сделалось лицо человека, который только что понял, зачем ему продают именно этот отель, и он захохотал так, что Аделаида Марковна поставила чашку.

- Детство, - сказал он. - Это отлично. Это лучше любого дизайна. Но чтобы потом не было скандала, вы мне в отчёте напишете: это частная история или корпоративная?

- Корпоративная, - сказала Кристина, одновременно со мной.

- Частная, - сказала я.

Кристина медленно повернула ко мне голову.

Коврижку я разрезала молча и вынесла на середину стола. Про неё не надо было ничего говорить. Коврижка говорит сама: мёд, корица, гвоздика, чёрный перец на самом кончике ножа, тесто, которое держишь между пальцами и чувствуешь, как оно живое. Бабушка учила: «Хорошую коврижку не хвалят, её молча едят и потом просят добавку».