- -
- 100%
- +
Особо запомнилась Саше один, очень существенный эпизод из его армейской жизни. Однажды, в разгар зимы, он ходил в дозоре с Иваном Ковалевым, добродушным парнем из Краснодарского Края, с которым он подружился еще в учебке. Ближе к полуночи, когда они спускались с сопки, проверяя контрольно-следовую полосу и заграждение, разыгралась нешуточная метель. В этом завывающем снежном мареве уже в двух шагах невозможно было что-то различить. Саша, по обыкновению, шел впереди, Иван - замыкающим. На какое-то мгновение Саша вдруг понял, что остался один. Он остановился, оглянулся. Сзади никого, только летящий в лицо снег и жуткий вой. Поправив на плече ремень автомата, он развернулся и пошел назад, чувствуя тревожный холодок в груди. Примерно в десяти метрах, на тропе, он едва различил снежный бугорок, а над ним дуло автомата с треугольным прицелом. Превозмогая сильный ветер и снег, он с трудом добрел до этого бугорка - это был Иван. Саша стряхнул снег с полушубка, рывком поднял напарника на ноги. По побелевшему лицу Ивана он понял все. Саша накинул его автомат на левое плечо, рядом со своим, положил руку напарника на свое правое плечо и буквально поволок обмякшее тело вдоль линии столбов, время от времени нащупывая рукавицами обледеневшие провода. Дойдя до ближайшей "розетки связи", Саша достал переносную трубку и вызвал с заставы тревожную группу, после чего обессилено опустился рядом с Иваном на снег. Он уже не помнил, как чьи-то сильные руки аккуратно подхватили его обмякшее тело, куда-то несли, мерно покачивая. Он был словно в забытьи. Пришел в себя Саша только на вторые сутки в санчасти погранотряда. Он лежал и прислушивался к себе: нет, у него ничего не болит. Пошевелил пальцами ног, почувствовал, как они шевелятся. Он сел на койке, натянул на себя больничную пижаму, подошел к окну палаты и поглядел в окно.
Во время утреннего обхода начальник санчасти, пожилой майор медицинской службы, в сопровождении старшего фельдшера в звании прапорщика, застал Сашу не лежащим на койке под казенным больничным одеялом, а стоящим у окна и задумчиво разглядывающим морозные узоры на окне.
Майор остановился в дверях палаты, поправил очки и искренне удивился:
- Это еще что за чудо природы? Товарищ младший сержант, почему не в койке?! Двое суток возле него выплясывали, думали, как минимум, воспаление легких подхватил, а он, глядите, уже у окна стоит. Ну, сынок, как себя чувствуешь?
- Совершенно здоров, товарищ майор. Ничего не болит. Только уж очень есть хочется, - честно признался Саша, вытягиваясь по струнке.
Врач подозвал Сашу, бесцеремонно пощупал уши, кончик носа, заставил показать пальцы рук и ног. Все было целым, без единого волдыря.
- Ну-с, герой, откуда родом? - добродушно спросил майор, прослушивая легкие стетоскопом.
- Северный Казахстан, товарищ майор. Целиноградская область. У нас зимой морозы минус сорок, да и ветра похлеще здешних.
- А, ну тогда понятно, - усмехнулся врач, пряча стетоскоп в карман халата. - Ребята с юга от одного вида здешнего бурана в лихорадке бьются, а у тебя, видать, вместо крови антифриз. Сердце как часы, в легких чисто. Силен ты, братец. Считай, в рубашке родился.
Когда Саша спросил про своего напарника, лицо майора сразу стало серьезным. Он вздохнул, переглянулся со старшим фельдшером и подошел к окну.
- А вот с Иваном твоим все гораздо сложнее, - тихо сказал офицер. - Ты сделал невозможное, не дал насмерть замерзнуть. Если бы не ты, его бы только весной откопали. Когда тревожная группа вас забирала, он уже ни на что не реагировал. Сильный термический шок, температура тела упала до критической отметки.
Майор подошел ближе и положил руку Саше на плечо:
- Лицо и руки он отморозил сильно, когда упал в снег. Мои ребята всю ночь над ним колдовали, отогревали по инструкции, капельницы ставили. Сейчас все стабилизировано, сердце работает, дышит сам. Но вот пальцы на левой руке... под большим вопросом. Мы отправили Ивана спецрейсом в окружной госпиталь, в Хабаровск. Там аппаратура, профессора. Будем надеяться, что сохранят парню руку. Но главное, что живой. И это полностью твоя заслуга, сынок.
В палате повисла тяжелая тишина. Саша смотрел на свои абсолютно здоровые руки и думал об Иване, который сейчас лежит в госпиталь, ожидая приговора врачей. Спустя два дня, когда Сашу выписали из санчасти, он не вернулся сразу на свою заставу. Вместо этого его привели в штаб погранотряда. Его провели по длинному коридору штаба, пахнущему мастикой и оружейным маслом, и пригласили в кабинет, где за столом сидели двое: начальник штаба и капитан с чистыми зелеными петлицами - представитель Особого отдела.
- Проходите, товарищ младший сержант, присаживайтесь, - вежливо и спокойно сказал капитан, указав на стул напротив. - Мы знаем, что Вы совершили подвиг. Но наша задача - по минутам восстановить картину той ночи. Расскажи все с самого начала: как вышли в дозор, что происходило во время дозора, почему отстал рядовой Ковалев. Все.
Саша сел, сжав шапку-ушанку в руках, и честно, без прикрас рассказал все, как было. Про начавшуюся снежную бурю, завывающий ветер, про то, как за секунды видимость упала практически до нуля, как он почувствовал отсутствие напарника, как нашел его, уже занесенного снегом, как возвращался назад вдоль полосы, ориентируясь по обледеневшим столбам. Особист внимательно слушал, записывая его слова в блокнот. Его особо интересовало, не было ли у Ивана признаков симуляции или умышленного отставания. В конце особист несколько секунд пристально глядел в глаза Саши.
- Скажите, Риммер, только честно. Был у Ковалева умысел на нарушение государственной границы? Прослеживалось с его стороны дезертирство? - прямо в лоб спросил капитан.
- Никак нет, товарищ капитан! - твердо отчеканил Саша. - Рядовой Ковалев честный парень, комсомолец. Его сбило с ног сильным порывом ветра, остальное доделал сильный мороз. И, товарищ капитан, Иван до последней секунды не выпускал автомат из рук, даже когда стал замерзать. Я, вообще-то, и нашел его, благодаря его автомату - он торчал из снега.
Офицеры переглянулись между собой. Начальник штаба удовлетворенно кивнул:
- У меня лично к младшему сержанту Риммеру вопросов нет. Он действовал строго по Уставу. Спас боевого товарища, оружие не бросил, установил связь с заставой. Проявил себя как настоящий пограничник.
Особист закрыл блокнот и впервые за весь разговор его губы тронула едва заметная улыбка:
- Ну что ж, младший сержант Риммер. На заставу Вам возвращаться пока рано. Завтра утром в гарнизонном клубе будет общее построение. Приедет начальник погранвойск округа. Так, что готовьте парадку, товарищ сержант.
На следующее утро огромный зал гарнизонного клуба был забит до отказа. На сцене под красными знаменами стояло командование погранотряда во главе с генерал-майором, прибывшим из Хабаровска.
- За мужество и героизм, а также за отвагу и высокую бдительность, проявленные при охране Государственной границы Союза Советских Социалистических Республик... - Голос адьютанта, зачитывающего Указ Президиума Верховного Совета СССР, эхом разносился по залу. - Наградить младшего сержанта Риммера Александра Викторовича медалью "За отличие в охране Государственной границы СССР". Приказом Командующий войсками Краснознаменного Дальневосточного пограничного округа присвоить младшему сержанту Александру Викторовичу Риммеру внеочередного звания "Сержант" и награждения нагрудным знаком "Отличник Погранвойск первой степени"...
Саша, чеканя шаг в отутюженном парадном кителе, вышел на сцену. Сердце бешено колотилось в груди. Генерал-майор шагнул ему навстречу, крепко пожал руку и приколол на грудь тяжелую, отлитую из серебра медаль. Чуть ниже разместился новенький блестящий нагрудный знак.
- Спасибо за службу, сынок! - громко сказал генерал, глядя Саше прямо в глаза. - На таких, как ты, держится вся наша граница. Твоим родителям я лично направил благодарственное письмо. Можешь гордиться.
- Служу Советскому Союзу! - четко и звонко отрапортовал Саша...
Другой случай произошел уже весной, незадолго до его демобилизации. В одну из ночей на заставе поднялся переполох. У молодого солдата Миронова из недавнего пополнения схватило живот. Он, скрючившись, лежал на койке, весь бледный. Временами терял сознание. Вызванный по тревоге фельдшер заявил, что ему нужна срочная операция. До госпиталя было далеко. До районной больницы не более сорока километров, но по разбитой, размытой талой водой дороге. Начальник заставы срочно вызвал Сашу к себе и коротко спросил: "Сможешь довезти?". Саша молча кивнул, завел "ГАЗ-66", разместил в кузове солдата и они поехали. Как не старался Саша вести грузовик аккуратно, его все-таки подбрасывало на колдобинах, колеса вязли в грязи. Саше несколько раз приходилось подкладывать под скаты ветки или вытаскивать машину лебедкой. Он довез Миронова за три часа и до самого рассвета ждал возле операционной, охраняя оружие и вещи солдата. У утру хирург вышел, усталый, но довольный. Сказал, что парня успели доставить вовремя. В то утро Саша впервые за долгие месяцы службы позволил себе просто сесть на ступеньки больницы и закурить.
Вместе с этим Саша увидел и другую сторону армейской жизни. Первые месяцы в учебке и на заставе ему, как впрочем и всем "молодым", пришлось испытать на себе прелести "дедовщины": подшивать воротнички, по ночам чистить сапоги старослужащим, терпеть тычки и ругательства в свой адрес. Он сжимал зубы, но не ломался, и никто не смог заставить его унижаться. Когда он сам стал "дедом", то твердо решил, что не будет поступать с "молодыми" так, как поступали с ним. Многие его сослуживцы, перенесшие первый год, ожесточались и потом вымещали свою злобу на новичках. Саша не мог. В нем жили слова Лены: "Саша, так нельзя". По возможности, он помогал молодым солдатам, недавно распределенным к ним на заставу с учебки, подсказывал, как лучше навернуть портянки, как быстро одеться за сорок пять секунд, делился сигаретами и, порой, сам ночами заступал за больных в наряд. У Саши не было прозвища, как у других. Для своих сослуживцев он был просто "Риммер". Но произносили его по-доброму, с уважением.
Письма из дома приходили раз в две-три недели. Он читал их по нескольку раз, потом складывал в свою тумбочку. Писала мать - коротко и скупо, как она привыкла писать, а дописывал ее письмо отец - всего несколько строчек в конце. Лена писала длинно и подробно, обо всем, что происходило в совхозе. Саша отвечал всем: интересовался здоровьем родителей, жизнь и работой сестры. Писал о своей службе, разумеется в рамках дозволенного. Писал, что скучает и ждет, когда пролетит время его службы и он вернется домой. Последние месяцы тянулись для Саши мучительно долго. Наступили "сто дней до приказа", и в казарме снова ожила старая традиция: "дед" Сашиного призывал подзывал в столовой кого-нибудь из "молодых" и громко спрашивал: "Ну-ка, сколько мне осталось до приказа?". Молодой должен был без запинки ответить, сколько дней и часов осталось, за что в награду получал от "деда" пайку хлеба с маслом. Саша тоже участвовал в этом ритуале, но по-своему. Он никогда не спрашивал "молодых", считая это унизительным, в первую очередь для себя, а просто отдавал свою пайку тому, кто выглядел голодным.
Настал долгожданный день. Саша получил документы, попрощался со своими приятелями по призыву, и вышел за ворота части. Он остановился, зажмурился от яркого солнца, глубоко вдохнул воздух. Он больше не солдат, подчиненный уставу, с автоматом на плече. Теперь он свободный человек. Два года своей жизни он отдал Родине, исполнив воинский долг до конца. Сейчас его путь лежал домой, в бескрайние казахстанские степи, где с нетерпением и радостью ждали любящие его родители и сестра.
Домой Саша решил приехать без предупреждения. Ни телеграммы, ни письма, ни звонка в совхозную контору или домой. Ему хотелось увидеть лица родных в ту самую секунду, когда он появится на пороге - бравый, подтянутый, в парадной форме с зелеными погонами, с яркими золотистыми нашивками на них, с заслуженной медалью и нагрудным знаком отличника. На автостанции райцентра он вышел из автобуса с чемоданчиком и остановился, жадно вдыхая знакомый с детства запах пыли, нагретого асфальта и степной полыни. Перехватив чемодан левой рукой, он зашагал по щебенке вдоль асфальта в сторону центральной усадьбы совхоза. Мимо него пронесся "ГАЗ-53" и проехав несколько метров вперед, затормозил у обочины. Немолодой шофер выглянул из кабины:
- Эй, служивый, тебе куда?
Саша снял фуражку, пригладил свои короткие волосы, снова надел:
- В Ленинское.
- Садись, подброшу.
Саша забрался в кабину, и дорога потекла мимо желтеющих полей, лесополос и редких телеграфных столбов. Водитель, пожилой усатый мужчина, был молчалив, и Саша, привалившись к дверце, смотрел на степь, которая не изменилась ни на метр, будто все это время стояла и ждала его возвращения. У дома он спрыгнул на землю, поблагодарил пожилого водителя, хлопнул дверцей и грузовик, чихнув выхлопом, помчался дальше. Дом встретил Сашу так, как встречал всегда. Из сарая доносилось довольное хрюканье поросят, по двору деловито расхаживали куры, а огород, гордость матери, как и раньше, стоял ровными, чистыми грядками. Саша усмехнулся про себя: мать так и не изменила свои привычки. Калитка оказалась запертой, но он без труда перемахнул через нее, как в юности, нашел под второй ступенькой крыльца потайное место, где Лена всегда прятала ключ, открыл дверь и вошел в дом. Тут же на него накатила волна воспоминаний. Те же самотканые коврики на дощатом полу, та же печь, у которой Лена читала ему книжки, а он внимал ее голосу, прижимаясь спиной к теплому боку печки в холодные зимние вечера. Те же покрывала на койках, аккуратно заправленные заботливой рукой. Он поставил чемодан у порога, прошел на кухню, опустился на привычный табурет у стола и, облокотившись на столешницу, закрыл глаза. Вереницей ярких образов перед ним проплыло его детство и юность, проведенное в семье. Вот он помогает Лене кормить поросят, вот она ведет его за руку в первый класс, вот они сидят за столом и Лена помогает ему правильно писать буквы, вот они на речке, прижавшись друг к другу, вдвоем удят рыбу, вот она показывает брату, как варить картошку в чугунке. Он даже вспомнил вкус первой "толченки", которую он приготовил вместе с Леной, когда мать, как обычно, задержалась в конторе.
Его мысли оборвал отчаянный визг тормозов. Саша вздрогнул, выглянул в окно и увидел, как у самой калитки, окутанный облаком пыли, замер грузовик, а к дому бежит высокая фигура отца. Саша едва успел встать с табурета, как дверь распахнулась и в кухню влетел Виктор Генрихович. Он замер на пороге, тяжело дыша, и несколько секунд просто смотрел на сына, не веря собственным глазам. Потом шагнул вперед, и они крепко, по-мужски, сжали друг друга в объятиях. Через минуту отец отстранился, взял сына за плечи и долго вглядывался в его лицо. Он узнавал и не узнавал его. Исчезли мальчишеская мягкость и округлость щек, плечи стали шире, в глазах появилось спокойствие и уверенность. Перед ним стоял уже не мальчик, а взрослый мужчина, его наследник, продолжатель его рода.
- Как ты узнал, что я приехал? - спросил Саша.
- Шофер, который тебя подвез, заехал к нам в гараж на заправку, - коротко ответил отец. Его голос чуть дрогнул. - Говорит: "Солдатика до села подбросил. Витя, это случайно не твой сын?". Ну я и бросил все...
Новость о приезде Саши мгновенно разлетелась по селу. Так всегда бывает там, где все друг друга знают. Эта новость скоро достигла конторы. Одна из соседок прибежала к Эмме Фридриховне и сообщила, что ее сын вернулся из армии. Та сидела не шелохнувшись, прикрыв рот рукой, словно не веря в только что услышанное. Лена, сидевшая рядом, тут же вскочила со стула:
- Мама, что ты сидишь?! Ведь наш Сашка вернулся!
Наскоро отпросились у председателя, сказав, что сын и брат вернулся из армии. Они вдвоем бежали к дому. Сердце матери колотилось как бешенное, дыхание было частым, лихорадочным, в голове пульсировала только одна мысль: "Приехал! Приехал!". Она первой подбежала к калитке. Увидела, как из дома по крыльцу спускается Саша, ее сынок, в парадном кителе, поблескивая медалью и нагрудными значками. Ноги вдруг подкосились и она из последних сил ухватилась за калитку, по щекам струились слезы. Саша быстро подошел к матери и крепко обнял. Она вцепилась в него обеими руками, прижала к груди, осыпая поцелуями щеки, лоб, стриженую макушку. Она плакала, не стесняясь своих слез. Следом подбежала Лена. Уткнулась лицом в плечо брата, и тихо заплакала. Саша стоял красный, смущенный, обнимая обеих и бормоча:
- Мам... Ленусь.. Ну, не надо... Не плачьте... Я же вернулся... Мам... Ленусь...
Наконец, Эмма Фридриховна взяла себя в руки. Она смахнула слезу, ее лицо озарила счастливая улыбка. Она еще раз провела ладонью по щеке сына:
- Саша, сынок, я так тебя ждала... И дождалась... Ну, идем в дом, сейчас кушать будем. Ты же голодный, с дороги. Или может сначала баньку?
Сын с улыбкой кивнул. Банька была бы сейчас в самый раз. Чистый и распаренный, Саша сидел у стола, наблюдая как мать суетится, хлопочет у плиты, бросая на сына счастливые взгляды. Лена помогала матери накрывать на стол, доставая из шкафа тарелки, ложки, вилки. Иногда Саша пересекался взглядом с сестрой. Ее глаза светились нежностью и любовью к своему братишке. Виктор Генрихович предложил сыну выйти на крыльцо, "освежиться", чтобы не мешать женщинам. Они сели рядом на нагретые солнцем ступеньки. Саша достал из кармана пачку сигарет, привычным движением вытащил одну, размял пальцами, закурил. Да, к сожалению, курить он начал в армии. Сначала вроде как баловство, чтобы скоротать время в наряде, потом втянулся. Курил он немного, но привычка уже укоренилась. Виктор Генрихович покосился на сына, помолчал, потом достал свою пачку папирос и тоже закурил. Выпустив струю дыма в сторону, он тих сказал:
- Сынок, ты перед матерью особо не афишируй.
Саша усмехнулся на замечание отца, но согласно кивнул. Они сидели, пуская дым в вечернее небо, и их разговор тек неспешно, по-мужски. Отец расспрашивал, как служилось, тяжело ли ему было, не обижал ли кто. Саша отвечал то подробно, то уклончиво, особенно когда речь заходила о первых месяцах: о таких вещах, считал он, лучше не рассказывать ни родителям, ни сестре. Зато охотно рассказывал другое. Как однажды утром они дозорной сменой нашли на контрольно-следовой полосе следы, каждый с блюдце, и старший смены, старшина, глядя на них с опаской, сказал, что в этих местах часто гуляет тигр. Рассказал, как спас зимой своего напарника в дозоре. Отец кивнул и усмехнулся:
- Да, мы тогда получили благодарственное письмо от твоих командиров. Мать не удержалась и потом все село знало, что ты получил награду и стал героем.
Саша рассказал, как вел по размытой весенней дороге грузовик с больным солдатом, утопая по колено в грязи и цепляясь лебедкой за стволы деревьев, как успел довезти парня до больницы. Услышав про лебедку, отец одобрительно хмыкнул:
- Вот тут ты правильно сделал. Ты ж у меня водитель от Бога.
В его голосе слышалась гордость за сына, которую он не мог и не умел выразить словами. Скрипнула дверь, и на крыльцо вышла Эмма Фридриховна, вытирая полотенцем руки:
- Мужчины, идите ужинать. У нас все на столе.
За кухонным столом, накрытым чистой скатертью, Саша снова рассказывал о своей службе, теперь уже матери и сестре, во многом повторяя то, что говорил отцу, только смягчая или пропуская самые неудобные, тревожные места. Мать слушала, прижав ладонь к губам. Она то и дело кивала, будто подтверждая каждое слово, сказанное сыном. Лена сидела рядом, сжав его руку в своей и не сводя с него глаз. Наконец, когда все слова были сказаны и радость встречи постепенно улеглась, Лена тихо попросила:
- Саш, пойдем, прогуляемся по селу. Как раньше.
Они вышли за калитку, когда день уже догорел и над крышами домов разливался мягкий красно оранжевый закат. Они шли медленно по знакомой улице, взявшись за руки, как в детстве. На лавочках у заборов сидели соседки, обменивавшиеся последними сплетнями. Завидев Лену с Сашей, они прерывали разговоры, кивали, здоровались и долго смотрели им вслед:
- Гляди-ка, Сашка, Риммеров сын вернулся. Какой он стал красивый да статный!
Лена шла рядом, чуть улыбаясь, и не торопилась с вопросами. Потом спросила брата:
- Что дальше, Саша? Учиться будешь? Или в гараж к отцу?
- Знаешь, Лен, я уже после школы решил. Я хочу учиться в автодорожном институте, в Омске. Понимаешь, мне мало просто возиться с этими железками. Мне хочется понять, как все это устроено, и может когда-нибудь сделать что-то свое.
- С этим понятно. А как у тебя с личной жизнью? Нашел кого? - спросила Лена, и в ее голосе проскользнула лукавая нотка. Саша рассмеялся:
- Нет, Ленусь, я даже не задумывался об этом. Да и рано мне еще жениться, хочу погулять, пока молодой. А у тебя как с этим?
Лена задумалась на минуту, а потом негромко сказала:
- Не встретила пока такого, кому готова открыть свое сердце.
Село медленно погружалось в сумерки. Где-то в траве затянули свою песню сверчки, откуда-то донесся лай собаки, потянуло дымком из чьей-то печи. Брат и сестра повернули к дому, где в окнах уже горел свет.
Как и всегда в семье Риммеров, судьба Саши решалась на семейном совете. Собрались в субботу за кухонным столом, когда все дела были переделаны. Первой не выдержала мать:
- Сынок, ты ж только вернулся, а уже собираешься снова уезжать. Да хоть бы в соседний район или в тот же Целиноград. Так нет. В Омск тебя потянуло, за сотни верст от дома. Я-то думала, что ты будешь с нами, рядом, на глазах. Нашли бы тебе невесту, женился бы, построили бы тебе дом, завел бы внуков нам с отцом на радость. По воскресеньям приходили бы к нам на штрудель или кребли.
- Мать права, - поддержал жену Виктор Генрихович. - Отучился бы в Целинограде три года в техникуме, поработал бы со мной в гараже лет пять. А потом я на пенсию, а ты на мое место. Все-таки должность хорошая, уважаемым человеком в районе стал бы. А Омск? Ну, что тебе там делать? А здесь и работа и семья. И потом, одним дипломом сыт не будешь.
Лена молчала, не принимая участие в семейной перепалке. С одной стороны, она хотела, чтобы брат остался рядом, на глазах. Но с другой стороны она слишком хорошо знала цену образованию, потому что сама выбилась в люди только благодаря ему. И потом высшее образование это фундамент семьи, оно особенно важно для мужчины, для будущего главы семьи, на плечах которого будет держаться дом. Наконец, после внутренней борьбы, Лена тихо сказала:
- Мама, папа, отпустите его. Пусть едет. Потом сам же нам спасибо скажет.
Спорили долго, до глубокой ночи. Были и уговоры, и упреки, и обиды, и недосказанные слова, от которых на кухне становилось тесно. В конце концов родители, скрепя сердце, согласились. Но окончательную точку в этом вопросе поставил не семейный совет, а председатель совхоза, к которому Виктор Генрихович зашел поговорить на следующий день. Выслушав завгара, председатель покачал головой и сказал:
- Эх, Витя, да ты должен быть счастлив, что у твоего сына такое большое желание получить высшее образование. Инженеры-механики нашему совхозу знаешь как нужны? Как воздух! Это тебе не на коленке кардан варить, тут нужны глубокие знания. А Сашка твой отучится и все равно вернется в родной совхоз. Об этом не беспокойся. У него здесь дом, семья.
Виктор Генрихович вышел из конторы задумчивый. Он молча сел в кабину, долго смотрел перед собой, а потом тихо сказал сам себе: «Ну что ж. Значит, так тому и быть».
Полгода Саша работал с отцом в гараже. Он хотел, чтобы руки вспомнили то, чему его учили до армии. Так что время до поступления для Саши не прошло даром. Накануне отъезда Виктор Генрихович позвонил в Омск. К слову сказать, телефон в доме Риммеров, как и положено семье, входящей в руководство, был подключен к совхозной автоматической станции, и ему не пришлось, как большинству сельчан, идти в отделение связи и ждать, пока телефонистка за коммутатором соединит его с городом. Он присел на стул в зале, снял трубку, набрал "восьмерку", дождался длинного гудка и аккуратно, цифра за цифрой, набрал код города и номер. Трубку взял Николай, бывший односельчанин, много лет проработавший с ним бок о бок в гараже, а потом переехавший в российский областной центр. Они были не просто коллегами, а старыми добрыми друзьями, с которыми не нужно долго подбирать слова. Виктор Генрихович коротко поздоровался, спросил о здоровье, о делах и только потом заговорил о главном:
- Слушай, Коля, Сашка едет поступать в автодорожный. Не хочу тебя напрягать, но если получится, присмотри за сыном, помоги с жильем.
Николай ответил без раздумий:
- Не беспокойся, Витя. Пусть приезжает, я присмотрю за ним.
Так обещают старому другу, коротко и без лишних слов. Ночью Саша не мог уснуть. Он долго ворочался на своей койке, вслушиваясь в тишину дома. Потом тихо оделся, вышел на крыльцо и сел на ступеньку, закурил, вглядываясь в ночное село. Над крышами висела огромная звездная россыпь, какой не бывает в городе, лаяла где-то вдалеке собака, пахло остывающей землей. Он почувствовал чье-то присутствие и обернулся. Рядом с ним на крыльцо присела Лена в ночной рубашке, накинув на плечи старую мамину шаль. Она тоже не спала. Долго смотрела на брата, будто хотела запомнить каждую его черточку, потом обняла его за плечи и прижалась щекой к его коротким волосам.