- -
- 100%
- +
Глава 1
Александр Риммер родился в семье немецких переселенцев в большом селе Ленинское на севере Казахстана, в брежневские времена. Само село официально считалось центральной усадьбой крупного совхоза "Красноцелинный". По местным меркам семья Саша была маленькой - отец, Виктор Генрихович, мать, Эмма Фридриховна и старшая дочь Лена, родившаяся на пять лет раньше брата. Риммеры жили не особо богато, но достаток имелся. Виктор Генрихович заведовал гаражом в районном объединении «Сельхозтехника», Эмма Фридриховна работала бухгалтером в совхозной конторе. Хозяйство у них было небольшое - пара поросят для откорма, да десяток кур. С утра до вечера родители пропадали на работе, поэтому корову не держали - ведь она требует внимание и уход, а времени на нее не было. Поросят Эмма Фридриховна кормила дважды в день, рано утром и уже вечером, вернувшись с работы. Курам просто насыпали зерна и ставили лоток с водой в загон на весь день. Корма, отруби и солому для поросят Виктор Генрихович регулярно выписывал через контору и сам привозил на совхозном грузовике. Как у всех сельчан, у Риммеров был свой огород. Под картошку отводился внушительный надел в пятнадцать соток на краю села. С наступлением весны Виктор Генрихович заранее договаривался со знакомым трактористом, и тот на своем "Беларусе" за полчаса перепахивал надел, нарезая ровными бороздами жирную, плодородную землю. Семье оставалось лишь дождаться выходных и высадить клубни. А вот грядки у дома были гордостью Эммы Фридриховны. Помидоры, огурцы, лук, укроп, несмотря на сухие казахские ветра, всегда были как по линейке: чистые, без единой сорной травинки. Каждый вечер, сменив строгие лакированные туфли на растоптанные калоши, она бережно поливала каждый кустик из тяжелых леек, чтобы осенью заполнить глубокий погреб аккуратными рядами банок с соленьями. Живность, картошка и огород здорово выручали семью долгими зимними месяцами. Отдельного разговора заслуживал сам дом, который Виктор Генрихович построил своими руками. Каждое бревно, каждая доска были подогнаны и уложены на совесть, каждый гвоздь забит по всем правилам. Главной же в доме была печь, которую сложил лучший в округе печник, покойный Матвей Захарович. Она была, как говорится, венцом печного искусства, и Риммеры не раз еще вспоминали мастера добрым словом.
Когда Саше исполнилось три года, его отдали в совхозный детский сад - интернат, где дети жили всю рабочую неделю. Эмма Фридриховна после декрета не захотела сидеть дома. Она привыкла быть среди людей и четыре стены, несмотря на поросят и огород, вгоняли ее в тоску. Лена к тому времени уже ходила во второй класс сельской общеобразовательной школы. Детсад Саша не любил. Всю неделю он считал дни до пятницы, когда за ним приходила сестра. В этот день мать с отцом возвращались домой затемно, а Лена, закончив учебу в группе продленного дня и сделав уроки, спешила в детсад за своим маленьким братишкой. Саша уже с нетерпением ждал ее и они вместе, взявшись за руки, шли по улице домой. Дома Лена кормила его, умывала, укладывала спать. Саша всегда просил, чтобы она почитала ему перед сном. Это был их ритуал. Лена присаживалась рядом с его кроваткой и читала вслух, даже когда у нее самой глаза слипались от усталости. Для маленького Саши она была не просто старшей сестрой, а самым близким человеком на свете.
Лена рано научилась помогать матери по хозяйству. Сперва Эмма Фридриховна поручала ей подсыпать зерно курам, выносить помои, мыть полы в доме и подметать двор. Став постарше, Лена научилась сама растапливать печь, варить картошку, кормить поросят, полоть сорняки и поливать грядки. Родители, приходя уставшими, находили в доме порядок и еще не успевший остыть нехитрый ужин. Сердце Эммы Фридриховны сжималось от гордости за дочь и смутной вины - Лена взрослела слишком быстро. Но время на раздумья не оставалось, и она лишь молча гладила дочь по голове. К шестнадцати годам Лена заменила в хозяйстве мать. Девушка успевала за утро и вечер сделать столько, сколько матери потребовался весь день. Это нисколько не влияло на ее успеваемость в школе, в классе Лена была отличницей и все схватывала на лету. Саша слушался сестру беспрекословно. Мать могла шлепнуть сына в сердцах за его непослушание, отец грозно хмурил свои густые, кустистые брови, сверкая глазами на шалости своего отпрыска. Но стоило Лене спокойно сказать: "Саша, так нельзя" и тот тут же молча отступал, виновато косясь на сестру. Не от страха. Он очень уважал ее и знал, что она плохого не посоветует,
Свой первый школьный день Саша запомнил на всю жизнь. Лена уже перешла в шестой класс. Первого сентября, утром она разбудила его чуть раньше, проследила, чтобы братишка умылся и почистил зубы. Помогла одеться, поправила воротничок на его с вечера отутюженной белой рубашке, ласково пригладила упрямые вихры на его голове. Прихватив свой портфель, она повела его в школу. На школьном дворе нашла его класс и представила его знакомой учительнице: "Лилия Михайловна, это мой брат, Саша Риммер". Прошептав брату на ухо слова поддержки и поцеловав его в макушку, Лена, оглядываясь, поспешила к своим школьным подругам. Теперь они вместе ходили в школу. Каждый день Лена находила время заглянуть в тетради брата. Она проверяла его как строгий учитель, не делая поблажек. Она никогда не кричала и не ругалась. Если в прописи буквы выходили кривыми, Лена мягко говорила: "Перепиши, ты же можешь лучше". Когда Саша запинался при чтении, она просила его перечитывать трудный для него текст еще и еще до тех пор, пока тот смог без запинки его прочесть. Теперь для мальчика сестра стала не просто близким человеком, но и наставником в учебе. Только с ее помощью и поддержкой Саша смог преодолеть трудности первых лет обучения в школе. Он впоследствии не раз повторял, что любовь к образованию привила ему именно Лена.
В школе имя сестры тоже служило Саше прекрасной защитой. Мало кто желал связываться с бойкой девчонкой, которая не даст в обиду не только себя, но своего младшего братишку. Мальчишки из Сашиного класса и те, кто был постарше, быстро уяснили для себя, что трогать маленького Риммера себе дороже: можно не только получить от его сестры, но еще и ремня дома от родителей, так как все, что происходило в школе, немедленно расходилось по семьям. Так прошло три года. Лена заканчивала десятый класс. Она уже решила, что станет бухгалтером, как ее мама. Получив аттестат, Лена уехала в Целиноград, поступать в сельскохозяйственный институт, на факультет "Бухгалтерский учет в сельском хозяйстве". Саша остался в семье. С отъездом Лены дом для него как-то сразу опустел. В ее отсутствие он самостоятельно занимался хозяйством. Он помнил, как став постарше, Лена, как когда-то мать, поручала ему простую работу по дому: почистить сарайчик с поросятами, вынести помои, расщепить полена для розжига, дать зерна и воды курам, показывала, как правильно убирать сорняки на грядках. Учила, как правильно чистить картошку, даже как сварить простой картофельный суп или приготовить "толченку". Ему очень не хватало сестры, ее заботы, просто осознания, что она здесь, рядом, сейчас придет и улыбнется ему милой улыбкой. Ближе к Рождеству от нее пришло письмо. Лена писала, что учеба дается ей легко, живет в общежитии, делит одну комнату с подругой, устроилась на подработку по вечерам, чтобы не тянуть с родителей. Еще писала, что очень скучает по родителям, особенно по своему братишке и что на зимние каникулы приедет домой. Саша обрадовался. Скоро он увидит сестру, он сможет ей рассказать о многом, что произошло в ее отсутствие. Он с гордостью рассказывал приятелям о том, что его сестра учиться в большом городе и скоро станет бухгалтером, как и мать. В течение пяти лет Лена приезжала на каникулы домой. Каждый ее приезд для Саши превращался в праздник. Он готов был часами слушать ее рассказы о большом городе с его широкими проспектами со множеством легковушек, автобусов и грузовиков, о высоких домах с магазинами на нижних этажах. О своем институте, о лекциях, подружках из общежития, о том, как вообще живут студенты. Саша слушал сестру, затаив дыхание, и Целиноград казался ему далекой, чужой планетой. Летом, все три месяца, в свободное от хозяйства время, Лена и Саша ходили на небольшую речку купаться и греться на теплом речном песочке или с раннего утра сидели вдвоем под одной фуфайкой с удочками, сосредоточенно глядя на качающийся поплавок.
Зимой вместе встречали Рождество и Новый год. Всякий раз Лена приезжала с гостинцами, которые покупала на сэкономленные от стипендии и подработки деньги: матери пуховый платок, отцу перчатки или набор сверел, Саше красивый перочинный нож или маленький карманный радиоприемник, чаще всего какую-нибудь интересную книжку. Но каникулы кончались, Лена уезжала и Саша снова жил ее письмами и ожиданием встречи.
К десятому классу Саша стал высоким, статным, красивым юношей. Почти все девушки его класса просто с ума сходили от него. Каждая мечтала, чтобы Саша обратил внимание именно на нее. Однако, он против своей воли сравнивал их с Леной и сравнение чаще всего получалось не в их пользу. Когда Эмма Фридриховна, как бы между прочим, намекала ему, что мол, пора найти себе подругу, Саша только отмахивался: "Не до этого сейчас мам. У меня другие приоритеты". Как и ее брат, Лена тоже не обращала на противоположный пол никакого внимания. Она была полностью сосредоточена на учебе и не замечала парней, которые толпились вокруг красивой девушки табунами.
Однажды, незадолго перед выпускными экзаменами, Саша вернулся домой и нашел в почтовом ящике два письма. Одно было от Лены, ее почерк он знал наизусть. Другое было каким-то странным на вид, с синей прерывистой каймой. В том месте, где должен стоять адрес получателя, что-то написано на иностранном языке, дальше по-русски их село, название улицы и фамилия - Риммер. Саша покрутил его и, не вскрывая, отложил. Распечатал письмо от Лены. Сестра писала, что защитила диплом на "отлично" и получила распределение в их совхоз. Саша догадался - без родителей тут не обошлось. Весь вечер заграничный конверт пролежал на краю кухонного стола. Занимаясь привычными домашними делами, Саша то и дело косился на него, как на нечто чуждое, неожиданно появившееся в доме. Он пару раз брал его в руки, разглядывал. Конверт был он какой-то помятый, клапан, как теперь заметил Саша, был чуть неровно подклеен. Когда родители вернулись с работы, Саша молча протянул конверт матери. Эмма Фридриховна взяла его в руки, повертела, поднесла к лампе, и Саша заметил, как у нее дрогнули пальцы. Она долго смотрела на обратный адрес, потом села на табурет у стола. "Из Германии, - наконец тихо произнесла она. Виктор Генрихович отложил ложку, его густые, кустистые брови сошлись к переносице. В семье Риммеров никогда не упоминали о дальних родственниках, о которых сами знали немного. Виктор Генрихович помнил от своей бабушки, что его предки переселились из Германии на Кавказ еще при Екатерине Второй. Эмма Фридриховна однажды Лене вскользь упомянула, что по словам ее дедушки часть ее предков переселилась в Российскую Империю, в район Поволжья, другая, большая часть, тоже разделилась: кто-то остался в Германии, кто-то выехал в другие страны Европы. Но все родственные связи за время второй мировой войны и послевоенное время были утеряны, задолго до рождения самого Саши.
Эмма Фридриховна распечатала письмо и прочла вслух тихим ровным голосом. Словно боялась, что ее могут услышать и за стенами дома. Письмо было написано по-немецки. Эмма Фридриховна читала медленно, перечитывая каждую строчку дважды. Дочитав до конца, она поймала на себе вопросительные взгляды мужа и сына. Писала какая-то Анна, троюродная сестра по линии ее отца, о которой сама Эмма Фридриховна никогда не слышала. Анна писала, что через благотворительные организации она разыскала адрес своей сестры и просто хотела узнать, как живется ее дальней родственнице, здорова ли она, вышла ли замуж, есть ли дети. Ни слова о политике, о желании повидаться или пригласить в гости. Только вежливые, осторожные строчки, в которых угадывалась тревога: не навредить, не напугать. Эмма Фридриховна отложила письмо и вдруг заплакала, прикрыв лицо ладонью. Плакала она не от горя, а от того, что где-то в далекой Германии ее, оказывается, искали, о ней помнили. Виктор Генрихович взял письмо, сложил вчетверо и положил его за икону. "Давайте спать, - коротко сказал он. - Утро вечера мудренее". Он был человеком осторожным и хорошо понимал, чем может обернуться это письмо для их семьи. Его опасения подтвердились. Через два дня Эмму Фридриховну вызвали в первый отдел. Она вернулась домой позже обычного, бледная, с поджатыми губами. Когда все собрались за столом, коротко рассказала, как в маленьком кабинете ее ждал человек в штатском с незапоминающимся лицом. Он с холодной вежливостью расспрашивал Эмму Фридриховну: кто такая эта Анна, давно ли она знает о ее существовании, собирается ли отвечать ее на письмо. Эмма Фридриховна, будучи бухгалтером и привыкшая отвечать за каждую цифру, показала ему письмо, рассказала все, что знала, и твердо сказала, что писать никуда не станет. Человек в штатском долго молчал, листая бумаги. В конце концов отпустил ее, сказав на прощание, что надеется на ее благоразумие и гражданскую ответственность. "Поверили, - выдохнула Эмма Фридриховна. - На первый раз". Отец молча кивнул. Саша заметил, как мать украдкой потерла виски, и подумал, что за этот день она словно постарела.
Лена приехала в конце июня. Саша встречал ее на автостанции райцентра. Он приехал туда на отцовском "Урале" с люлькой. Хотя прав у него не было, но в районе все знали, чей он сын, и даже участковый, встретив Сашу на дороге, лишь делал вид, что не замечает его: парень из хорошей семьи, не хулиганит, чего к нему цепляться. Лена вышла из автобуса с небольшим чемоданом. Она выглядела уже не той, какой помнил Саша: повзрослевшей, строгой, в аккуратном светлом платье. Увидев брата, она радостно всплеснула руками и рассмеялась:
- Сашка, да ты уже выше меня!
Он подошел, широко улыбаясь. Они обнялись. Потом Лена заметила мотоцикл отца, и брови ее нахмурились:
- Ты взял у папы мотоцикл? Без спроса? А права у тебя есть? Саша, ты же знаешь, что так нельзя.
Он смутился, как мальчишка, и виновато забормотал:
- Лен, ну что тут такого? Вообще-то отец мне разрешает на нем ездить... Только на трассу нельзя. А так, по селу, по полям... Кто же видит? - Он улыбнулся своей мягкой, обезоруживающей улыбкой:
- И потом, Ленусь, я так хотел тебя встретить...
Лена укоризненно покачала головой, легонько потрепала брата по вихрастой макушке и молча уселась в люльку, поставив чемодан на колени. Саша протянул ей шлем, надел сам и с одного прыжка лихо завел мотор. Всю дорогу до села Саша вел мотоцикл аккуратно, осторожно объезжая рытвины и кочки, то и дело поглядывая на сестру. Лена, щурив глаза от встречного ветра, смотрела на проплывающую мимо степь, словно видела ее впервые. Дома Сашка уже приготовил для сестры баню и та с нескрываемым удовольствие смыла с себя дорожную пыль. В этот день Эмма Фридриховна была дома. Позже приехал отец. Накрыли стол. К приезду дочери мать приготовила мясной штрудель, испекла любимый всеми ривелькухен, нажарила гору креблей, достала из погреба лучшие соленья. Виктор Генрихович, против обыкновения, налил себе рюмку водки и сказал короткий тост:
- Дочка, мы все очень счастливы, что ты, наконец, вернулась домой. Теперь мать спокойна за твое будущее. Прост!
Лена улыбнулась, услышав тост отца, но Саша заметил, как она внимательно наблюдает за родителями, как то и дело посматривает на него самого, будто хочет что-то спросить и не решается. Спросила Лена только поздно вечером, когда вымыли и убрали посуду, а родители ушли спать. Как в детстве, они снова сидели рядышком на крыльце. Над степью догорала поздняя июньская заря. Лена повернулась к брату и взяла его за руку:
- Саша, расскажи, что у вас случилось? Мама была весь вечер сама не своя. Да и папа тоже...
И он рассказал все. Все, что знал - про письмо, про неизвестную тетю Анну, про вызов в сельсовет. Лена долго молчала, обхватив руками колени.
- Значит, у мамы в Германии есть родственники, - произнесла она наконец. - А мы и не знали.
Потом повернулась к брату, и в сумерках ее глаза сверкнули. Голос Лены был очень серьезным:
- Саш, ты только никому об этом не рассказывай, ладно? Так будет лучше. Для всех.
Он согласно кивнул. Конечно, он все понимал. Но когда Лена ушла спать, он еще долго сидел на крыльце, глядя на темнеющую степь, и думал о том, что мир не ограничивается их селом или совхозом. Он гораздо, гораздо больше и что где-то там, далеко, живут люди, тоже носящие фамилию Риммер.
Прошли последние школьные экзамены, получен аттестат, отгремел выпускной бал. Саша закончил десять классов, получив среднее образование. Лена к тому времени под неусыпным контролем матери уже осваивала совхозную бухгалтерию. Она сидела за соседним столом с Эммой Фридриховной, теперь уже главным бухгалтером, в совхозной конторе. Место для дочери она выбила заранее, еще зимой, заглянув к председателю с папкой годовых отчетов и как бы между делом обронив, что ей давно пора готовить себе смену. И не чужого человека, а своего, проверенного. Председатель, ценивший ее аккуратность и точность, возражать не стал. Он направил в ректорат сельскохозяйственного института ходатайство о распределении Елены Викторовны Риммер на должность бухгалтера в совхоз "Красноцелинный", так как он остро нуждался в специалистах данного профиля. Ответ, как и ожидалось, пришел положительный. И вот теперь мать и дочь по утрам шли на работу вместе, а вечером вместе возвращались. Злые языки в селе говорили, что у совхозной конторе теперь засела династия Риммеров. Прошло несколько дней после выпуска. Как-то вечером, когда ужин был съеден, а посуда убрана, Виктор Генрихович, медленно потягивая горячий припс из кружки, вдруг спросил сына:
- Саша, школу ты закончил. Пора бы определиться, чем ты займешься до армии.
Говорил он негромко, но тоном, не терпящим возражения. Работа для Риммеров всегда была на первом месте. Она была не просто обязанностью, а чем-то вроде веры, и Виктор Генрихович не мог допустить, чтобы его единственный сын целый год слонялся по селу, как многие его ровесники, проводившие вечера у клуба с гитарой и бутылкой дешевого портвейна. Саша задумался, потер подбородок, но не успел ничего ответить.
- Знаешь, Саш, тебе нужно выучиться на шофера и механика, - вдруг сказала молчавшая до этого Лена. - А что? Ремонтировать грузовики, трактора, комбайны. Это и престижно, и хлебно. Да и в жизни всегда пригодится. А в будущем сменишь папу.
Саша быстро взглянул на сестру, потом на отца. Тот одобрительно хмыкнул на слова дочери. Саша кивнул. Как в детстве, слова Лены прозвучали для него не как совет, а как почти готовое решение. Целый год до призыва он учился на курсах в совхозном Учебно-курсовом комбинате, осваивая вождение и автодело: ремонт грузовиков и тракторов. Учебу на курсах он совмещал с реальной практикой в совхозном гараже. После занятий он пропадал там до вечера, возвращаясь домой с черными от мазута руками и с блестящими глазами. Шофера и механики, поначалу посмеивавшиеся над "завгаровским сынком", очень скоро начали говорить друг другу: "А из этого пацана выйдет толк. И руки у него растут оттуда, откуда надо".
В конце мае пришла повестка. Саша прошел медкомиссию, и его признали годным к воинской службе. Известие о скорой разлуке каждый в семье переживал по-своему. Мать и сестра плакали тихо, украдкой, пряча покрасневшие глаза, чтобы не расстраивать Сашу еще больше. Отец хмурился и все чаще молча курил на крыльце. Он знал, что творится в армии: дедовщина, самодурство офицеров, "неуставные" порядки, о которых не писали в газетах, но о которых шептались в каждой семье. Виктор Генрихович не боялся, что сына сломают. Сашу не так то просто было подчинить или унизить, спасибо воспитанию сестры. Он боялся другого - сына могут покалечить или даже убить. В армии все может случиться. Настал день расставания. В это майское утро солнце уже припекало по-настоящему, но степной ветер, врывавшийся в открытые окна, все еще оставался по прежнему резким и холодным. В доме Риммеров пахло крепким мятным чаем и горячими креблями. Пышные ромбики из теста мать жарила с самого рассвета - сыну в дорогу. Небольшой фанерный чемодан уже стоял у двери. Внутри только мыло, зубной порошок, бритвенный станок, конверты без марок и толстая тетрадь для писем.
- Ну, давайте присядем, - глухо сказал Виктор Генрихович.
Семья послушно опустилась на табуреты у стола. Наступила та самая, звенящая дорожная тишина, в которой каждый думал о своем. Эмма Фридриховна все смотрела на сына. За этот год он резко раздался в плечах, стал старше. На его указательном пальце правой руки так и не отмылась до конца въевшаяся в кожу мазутное пятнышко. Рядом сидела Лена. Она неотрывно смотрела на брата, словно стараясь запомнить его образ. Виктор Генрихович поднялся первым, оборвав молчание:
- Пора. Автобус ждать не будет.
На площади у совхозного правления собралось все село. Из хрипящих колонок клуба на всю округу разносился марш "Прощание славянки", перекрывая гул голосов, девичий смех и сдержанный плач. Вокруг призывников теснились родственники и друзья. Мужики курили в стороне "Беломор" и "Приму", щурясь от солнца и степной пыли.
- Хоть бы в Афган не угодили, - негромко пробасил один из них, провожая глазами военкома, подошедшего к сельсовету. - А может, в группу советских войск в Германии, если повезет...
Услышав слово "Германия", Виктор Генрихович чуть заметно дернул плечом, но промолчал. Недавний визит жены к человеку в штатском все еще не давал ему покоя, хотя внешне вроде все было в порядке. Председатель совхоза поднялся на крыльцо правления. Музыка стихла. Его речь призывникам была короткой: о гражданском долге, защите рубежей Отчизны и о том, что совхоз ждет своих ребят после демобилизации обратно, на родную целину. Когда председатель сошел с крыльца, подъехал совхозный "ПАЗик", старый, желтый, с облупившейся краской на капоте. Двери с шипением распахнулись.
- Ну, сынок, - Эмма Фридриховна шагнула к Саше. Она не плакала, ее характер и гордость не позволяли ей показывать свои эмоции на людях. Она крепко обняла сына, уткнувшись носом в его куртку, и быстро, почти про себя прошептала короткую молитву на немецком, которую слышала еще от своей бабушки. Лена порывисто обняла брата за шею:
- Саша, пиши, слышишь? Пиши обо всем!
Виктор Генрихович подошел к сыну последним. Он не любил сантиментов и долгих прощаний. Обхватил сына широкой, жесткой ладонью, крепко пожал руку и притянул к себе, коротко хлопнув его по спине.
- Служи честно, сынок, - негромко, но твердо сказал он, глядя сыну прямо в глаза. - Не позорь нашу фамилию. И главное - возвращайся домой. Мы будем ждать тебя.
Парни начали подниматься в автобус. Саша протиснулся к заднему окну, припал лицом к стеклу. Двери с шипением захлопнулись. Автобус тяжело тронулся с места, вздымая колесами густую серую пыль. Толпа с криками и плачем двинулась за ним, девушки махали платками, кто-то бежал за автобусом до самого конца села. "ПАЗик" скрылся за поворотом, оставив после себя лишь тающее облако целинной пыли. Выключили музыку. Площадь мгновенно опустела, все разошлись по своим домам. Виктор Генрихович молча приобнял жену за плечи, кивнул дочери, и семья не торопливо пошла обратно. К дому, который с этой минуты стал непривычно тихим и пустым.
Сашу вместе с другими призывниками довезли до областного сборного пункта, оттуда автобусами до вокзала, а дальше поездом. Только в вагоне он узнал, что попал в погранвойска, на Дальний Восток, на границу с Китаем. Поезд шел больше недели, и за окном сменялись степи, тайга, мосты через огромные реки, а новобранцы, поначалу шумно знакомившиеся друг с другом, постепенно притихли, будто почувствовали, как далеко остался дом.
Учебка встретила их холодным ветром, сопками и командами, от которых в первые недели звенело в ушах. Подъем, зарядка, пробежки, строевая подготовка, наряды. Саша быстро понял, что здесь выживают не самые сильные, а самые терпеливые. Пограничная служба оказалась совсем не такой, какой ее показывали в кино. Долгие ночные наряды на контрольно-следовой полосе, где каждый след на вспаханной земле мог означать нарушителя, бесконечные проверки сигнализации, дозоры на сопках, где летом тучами висела мошка, а зимой трескучий мороз сковывал тело и перехватывал дыхание. На заставе, куда его определили после учебки, быстро выяснилось, что рядовой Риммер умеет водить грузовики и прекрасно разбирается в моторах. Через месяц его назначили водителем-механиком заставы. Теперь в его обязанности стали входить еще и доставка продуктов и почты, развоз смен на дальние дозоры, а в свободное время он возился под капотом "ГАЗ-66" заставы.