Книжка для своих

Рассказы

Дверь в мою весну

Насколько я помню, тут всегда была детская площадка. Небольшой проулок заканчивался глухой бетонной стеной. Окна начинались только с третьего этажа, что давало большой простор любым забавам с мячом. Видавший виды потрескавшийся асфальт был расчерчен белой краской на игровые зоны. Летом мальчишки приходили сюда ещё ранним утром, а расходились уже при свете фонарей.

Однако сейчас площадка отсутствовала. Да и целый проулок тоже! Я остановился как вкопанный, уставившись на витрину неизвестно откуда взявшейся антикварной лавки. Сзади на меня налетела средних лет женщина, едва не сбив с ног.

– Встал посреди дороги, старый хрыч! – ругнулась она, проверяя содержимое пакета в руках. Очевидно, там были яйца. Я даже не стал огрызаться. Настолько меня потрясло случившееся.

Ну, представьте себе, что семьдесят с лишним лет вы своими глазами наблюдаете восход, а потом вдруг обнаруживаете, что солнца никакого нет. Мало того, никто вокруг этого самого солнца-то и в глаза не видывал (прохожие совершенно спокойно проходили мимо – я специально понаблюдал).

Меня стал прошибать пот. Но, решив не поддаваться панике, я сначала убедился, что не перепутал местность. Затем тростью проверил наличие витрины на том самом месте, где когда-то находился злополучный проулок. Витрина была, причём со вкусом оформленная, с удачным сочетанием малинового, чёрного и золотого. А вот проулок, увы, исчез. Стена во всех местах выглядела однородной, безо всяких признаков недавних строительных работ. Мне стало неожиданно горько. Дожил-таки до сумасшествия. От нахлынувшего чувства великой жалости к самому себе я чуть было не расплакался. Вспомнился фильм, где герой в самом конце узнаёт, что у него всю жизнь были галлюцинации, которые он принимал за чистую монету. Как же он там назывался? Впрочем, ну его!

В психушку очень не хотелось.

Немного поразмыслив, я решил провести небольшую разведку. Остановив проходящую мимо молоденькую девушку, я, ткнув тростью в вывеску, попросил её подсказать мне название «вот этого магазина». Для убедительности я подслеповато щурил глаза, которые никогда не нуждались в очках.

– Дедушка, какого магазина? Тут же подворотня какая-то! А магазин во-он где! – она правой рукой заботливо взяла меня за локоть, поворачивая в сторону гастронома. Безымянный палец не обременён кольцом, а руки – пакетами с продуктами. Скорей всего, не замужем.

– Спасибо, дочка – промямлил я дрожащим голосом, – очки вот дома позабыл. Ничего не вижу.

– Давайте я вас доведу, – предложила она.

– Нет, доченька, пойду домой, за очками. Дай Бог тебе здоровья!

Девушка мило улыбнулась и пошла своей дорогой. Значит, всё-таки, жёлтый дом.

Я остался стоять пень пнём, уныло глядя ей вслед. Когда она скрылась из виду, я, убедившись, что на меня никто не смотрит, ещё раз проверил свою галлюцинацию на ощупь. Всё было вполне реально. Штукатурка даже крошилась и пачкала руки.

– Упал, отец? – вопрос задал добродушного вида здоровяк, оглядывая меня. Пышная, боярского вида борода делала его похожим на священника, но серьга в ухе и изящная печатка на пальце подсказывали обратное. Скорее всего, художник какой-нибудь или режиссёр. В общем, человек искусства. Увидев в моём взгляде непонимание, он пояснил:

– Да вот, грязный весь.

Действительно, видок у меня был ещё тот. Штукатурка выпачкала мне рукава и брюки.

Стоп!

Он её видел, штукатурку!

Кое-как отделавшись от заботливого бородача, я отошёл в сторонку и присел на старую деревянную скамейку, внутренне ликуя.

Всё-таки я не рехнулся, как показалось сперва. Ну, по крайней мере, не совсем. Но вот беда: только я один видел эту проклятущую лавку, остальные видели проулок.

Стеклянная матовая дверь распахнулась и выпустила шумную ватагу чумазых ребятишек с футбольным мячом. Они, ссорясь и перебивая друг друга, громко обсуждали только что закончившуюся игру.

М-да, вряд ли ребята играли в мяч посреди всяких статуэток и греческих ваз. Может, стоит войти внутрь и положить конец догадкам и сомнениям?

«Эти вазы, милый Филя, ионического стиля», – пробурчал я себе под нос, поднимаясь со скамьи и направляясь к таинственным дверям.

Внутри не было ни души. Красный мраморный пол, обшитые эбеновой рейкой стены, потолок с яркими светильниками в виде звёздного неба. И дверь с золотой ручкой в виде львиной морды.

Первый шаг уже сделан, поэтому на второй много времени не потребовалось. Потянув за ручку, я распахнул дверь.

Я ожидал увидеть всё что угодно: комнату пыток, набитую глупцами вроде меня, больничную палату с зарешёченными окнами и мягкими стенами, просто пыльный чулан, в конце концов. Но за дверью была весна.

Настоящая, с цветущей ивой на берегу тихого затона, полного окуней, жирных от стрекоз. С сочной ярко-зелёной травой на пригорке, растущей вперемешку с золотыми макушками одуванчиков. Ах, какое варенье когда-то готовила из них мама! Ещё был родной домик с зелёной застеклённой верандой. Во дворе росла могучая сосна. С неё я однажды свалился прямо на грядки с анютиными глазками, а перепуганный насмерть младший братишка громко заревел, не зная, что делать. Вовремя подоспевший отец, подхватив меня на руки, хлопнул по спине, отчего я снова начал дышать. Как испугалась тогда мама, запретив даже близко подходить к сосне! А вот и рыжий соседский кот – снова лежит на крыше нашего сарая. Ждёт, хитрец, когда гуси выйдут на двор. Ставни дома были открыты, из трубы поднимался прозрачный дымок – мать готовила завтрак.

Я уже стоял в самом проходе, готовый вприпрыжку бежать к родному дому. Хотелось смеяться, петь, гонять котейку, снова залезть на сосну и свалиться с неё ещё хоть тысячу раз! Я посмотрел на свои детские руки, уже не скрюченные артрозом. Они крепко сжимали ивовый прут вместо привычной трости. На мне снова были короткие клетчатые штанишки с большой пуговицей на кармашке. И жёлтые сандалики с дырочками. И чуть великоватая мне белая кепка с якорем на козырьке. Так просто дышалось теперь, когда лёгкие уже не были забиты угольной пылью!

Ещё один только шаг – и я смогу остаться здесь. Я понимал это, хотя никто ничего мне не объяснял. Что меня держит в мире, где я живу один в пустой двухкомнатной «сталинке» с видом на двухэтажный барак во дворе, не имея уже никого в живых из друзей и родных? Любушка умерла тридцать пять лет тому назад. Она так и не смогла пережить смерть старшего сына Витеньки, погибшего на Афганской войне. Младший наш сыночек Сашенька разбился на машине двадцать два года назад. А брат Вова перенёс два инфаркта и умер на больничной койке в прошлом году. Он не был женат и не оставил детей. Близкие друзья давно уже отошли в лучший мир.

И тут я заплакал, по-детски размазывая слёзы по щекам. Господь Бог уж точно не забавляется злыми шутками. Но кто тогда придумал всё это? Кто решил, что я смогу променять груз пережитых лет на безмятежное детство? Выстраданное душой, незабытое и незалеченное временем я просто не в силах отдать взамен. Перешагнуть порог? Но болит моё сердце. Сейчас это уже сердце ребёнка, но оно так и не помолодело.

Я сделал шаг назад, сполна ощутив навалившееся на меня бремя лет. Вчера онколог честно назвал мой срок – не более двух месяцев. Значит, уже скоро. На что мне суррогат жизни? Ведь настоящая – уже за плечами, а впереди – вовсе не конец.

Там только начало.

Решительно захлопнув дверь, я повернулся и, опираясь на трость, вышел на улицу, оставив свою весну позади.

Ворваться в рай

Я никогда не пристёгиваюсь ремнём безопасности, поскольку от него мнутся рубашка и галстук. А чтобы не раздражала сигнальная лампочка, я купил специальную заглушку для фиксатора ремня. Торжество разума над японской электроникой.

Воскресным утром на трассе всегда мало машин. Да и гаишники в это время спят. Я обычно разгоняюсь до ста сорока – ста шестидесяти километров в час. Трасса у нас приемлемая. Говорят – лучшая до самого Урала. Если умеешь водить – чего ещё желать?

Владелец Volkswagen Touareg управлял машиной так, как ему хотелось. Лихо вырулил от шашлычной на проезжую часть. Поворота не показал, меня не пропустил. Чтобы не влететь в новенький кроссовер на полном ходу, я резко утопил педаль тормоза. Визг покрышек, размазывающихся по асфальту, наверное, перебудил весь посёлок. К чести моего автомобиля надо сказать, тормоза на нём отменные – на обеих осях, с системой распределения нагрузки. Поэтому машину не закрутило и не выбросило с трассы. Но скорость у меня была более чем приличная – расстояние до немецкого народного автомобиля стремительно сокращалось. Секунда-другая – и лишение прав гарантировано. По внушительному тормозному пути грамотный инспектор легко определит скорость моего движения по трассе. И это – при ограничении в сорок километров!

Поэтому я вильнул рулём на встречную полосу. Зря, в общем. Этот-то манёвр мне и не удался. Судя по всему – под колесо что-то попало. Кто его знает – что. Может, кусок кирпича – случается и такое.

Через мгновение я врезался в световую опору и от удара со всего размаху налетел грудью на руль. Тут же подушка безопасности резко отбросила меня назад, и я, стукнувшись головой, потерял сознание.

Пришёл я в себя от того, что какой-то бородатый мужик растирал мне уши.

– Ну вот, очнулся. Лежи, не вставай, – торопливо добавил он, видя мои попытки пошевелиться.

Я еле дышал. Сознание путалось. Всё вокруг как-то странно дергалось. Тошнотворный запах крови прятался где-то в носоглотке.

– Что… со мной? – язык еле двигался во рту.

– Грудину сломал, голову разбил.

– Чего? Ты… это… врач?

– Врач. И священник. Тебя как звать?

– Ммм… Семён.

– Семён, ты не хочешь исповедоваться?

– Зачем?

– Я могу исповедь у тебя принять. Скорую я вызвал, но травма груди слишком опасная, риск очень большой… Ну, что, будешь каяться перед Господом?

– Не надо… – я плохо соображал, меня сильно раздражал назойливый Божий слуга.

– Послушай, родной, а вдруг не спасут тебя? Не дело выкаблучиваться. А с грехами в Царствие Божие не войти.

«Не пустят?» – спросил я. Нет, кажется, не спросил, а только подумал. Сил говорить уже не хватало.

«Не воспримешь. Даже если тайком проберёшься». Этот голос что – у меня в голове?

«Если рай есть, я туда и так попаду. А если ты врач – спасай меня!»

«Как врач я сделал всё, что мог». Это что – шутка? Или я схожу с ума?

– Ну и пошёл ты…

Закончить фразу уже не получилось, поскольку мир как-то странно закружился. А потом на меня навалилось небо.

***

Прошла вечность, а может быть, и одна секунда. Я очнулся. Наверное, это был плохой сон. Приснится же такое! Надо вставать, а то опоздаю.

Стоп! Не понял!

Перед глазами вместо спальни вдруг предстала давешняя дорога, моя истерзанная машина. Капот смят в гармошку, стекло вспучено. Рядом стоит тот самый поп из сна и говорит по мобильному телефону.

А на обочине возле автомобиля лежу я…

Растерянность захлестнула меня. Как же это?

Внезапно я оказался в квартире своих родителей. Они сидели на диване, не глядя друг на друга. Никогда прежде не плакавший отец сейчас утирал обильные слёзы. На прикроватной тумбочке стояла моя фотография с чёрной ленточкой. Меня никто не замечал. Время текло как-то странно: то ли оно переключалось эпизодами, подобно фильму, то ли его вовсе не было. Промелькнули мои похороны.

Затем я взлетел куда-то ввысь. Не сам. Ощущение было такое, как если бы кто-то меня тянул. Потом я вновь переживал почти всю свою жизнь. Почти – это потому, что я видел только свои скверные дела. То, в чём часто упрекала совесть. Это давило, подобно наркотическому трансу, и я не мог остановить этот ужас. Через целую вечность кошмар – вся эта череда моей грязи – внезапно закончился. Вокруг – колючий нестерпимый свет. Словно сто тысяч софитов направили мне прямо в лицо. Будь у меня глаза, я бы закрыл их. Но как раз этого-то я сделать не мог.

Звучал голос, но я всё никак не мог его разобрать. Что-то давило на меня своим присутствием, я задыхался. Был некий вопрос, но я не мог уловить его суть. Вокруг меня присутствовала правда. Она обличала меня во всём. Я был как червяк на крючке. Хотелось бежать куда угодно, только подальше отсюда.

Вдруг всё закончилось. Появилось небо – чистое, безоблачное. Показалась земля – прекрасная, утопающая в зелени и ароматных цветах. Пели птицы. Сиял день, не нуждаясь в солнце. А с неба нисходил величественный город – древние стены из какого-то драгоценного камня. Ворота, распахнутые настежь, переливались перламутром. Городские улицы пылали золотом. У меня захватило дух. Мне непреодолимо захотелось устремиться туда – в этот дивный город невообразимой красоты.

Однако меня тяжко влекло куда-то вниз. Земля словно разверзлась, как при землетрясении. Там, на огромной глубине, горел огонь. Страшный, испепеляющий и леденящий. Там, внизу, были ужас, страдание, тоска, одиночество, злоба и отчаяние. Неужели это ад? Что? Как? Зачем? Ведь это же навсегда!

Я хотел закричать, но не смог. Рывок! Наверх, изо всех сил! Вся моя воля сейчас сконцентрировалась в едином порыве. Туда! В город! Чего бы это ни стоило! Только не в ад!

Разум был готов взорваться от напряжения. Всё естество противилось движению вниз. Моя цель – наверху. Я обязан быть там. Если это и есть рай, я должен в него попасть! Какая удача, что тело не обременяет меня сейчас! Я бы умер вторично от нечеловеческих усилий, которые сейчас прилагал к тому, чтобы достичь города.

И у меня получилось!

Страшная пропасть теперь отдалялась от меня. Я возносился туда, где сиял и пел прекрасный город. Ещё мгновение – и я внутри! Победа! Я убежал от ужаса, больше никогда мне не придётся бояться!

***

Золото вокруг было подобно прозрачному стеклу. Оно теплилось, будто светодиод, но не согревало. Город пустовал и безмолвствовал. Сверкали самоцветы в основаниях стен, но я не видел никого, кто мог бы насладиться зрелищем. Вся эта красота царила впустую. Сколько я уже здесь? Минуту? Год?..

В молчаливом отчаянии я метался по выцветающим и мрачнеющим улицам. Запахи, дивные запахи! Они более не ощущались. Звуки также отсутствовали. Улицы сливались друг с другом безумной схожестью. Или это одна и та же улица? Где же тогда моя золотая нить? Однообразие… Скука… Разум томился. Ничего не происходило уже целую вечность. Что это – обман? Где же хвалёное Царствие Небесное? Нет, так нельзя! Умереть! Уснуть! В ад! Хоть что-нибудь!

По ликующему многолюдному граду – небесному Иерусалиму – по залитым светом улицам бродил единственный несчастливый человек, не видя и не слыша ничего вокруг, приводя в недоумение каждого, кто сталкивался с ним.

Кровная месть

– Я не буду этого делать! – Юнус вскинул руки, как бы защищаясь. – Лучше сам застрелюсь!

Дени жалостливо смотрел, как старший брат, запустив пальцы в кудрявую копну волос, растерянно метался по гаражу.

– Чего молчишь? Выскажись!

Дени опустил голову, изучая стрелки на своих брюках, прислонился к бамперу старой «Волги». Нащупал рукой на капоте скачущего во весь опор оленя. Закрыл глаза.

– Брат, ты ведь сам понимаешь, на весь наш род ляжет пятно из-за Малики.

– Да кто бы что понимал? – взорвался Юнус. – Кто обратит внимание? Родила – и ладно. Кому какая разница?

– Через одиннадцать месяцев после смерти мужа?! Ты что говоришь? Думаешь, люди глупы? Не в силах отличить одиннадцать от девяти? Скажут: «О, неужели Шамсти иногда навещает свою вдову»? Позор будет не только на ней. На тебе, на мне, сёстрах. На детях.

– Да не могу я! Понимаешь? Она – женщина! Как я лишу племянников матери? Я ведь не убийца! Не пойду! Нет! Ну, хочешь, я на колени встану, а?

Стремительно подскочив к брату, Дени предотвратил его попытку пасть ниц. Обнял. Горячо зашептал в ухо:

– Что ты? Что ты, родной? Не смей. Чеченцы не встают на колени. Даже женщины.

Юнус тяжело дышал. Его знобило.

– Иди в дом, Юнус. Попроси Лайлу приготовить на ужин чепалгаш. Оставим разговор до завтра, хорошо?

В ответ на кивок Дени ласково похлопал брата по спине и проводил до порога его дома. Вернулся в гараж, сел на корточки перед видавшим виды автомобилем. Никелированный олень одиноко и гордо мчался вперёд и куда-то выше. Его цель была над горизонтом, и на земле его уже ничто не держало.

Услышав сзади тихие шаги, головы не повернул.

– Что решили-то, мужчины? – язвительно спросила вошедшая в гараж жена.

Дени промолчал, завистливо рассматривая счастливого оленя.

– Ну сделайте вообще хоть что-нибудь! – возвысила она голос. – Или, может, мне юбку снять, брюки твои надеть и самой взяться за это дело? Если мужчин в роду не осталось. В сентябре дети в школу пойдут. Что им скажут? А отец? Он глаза на меня, свою сноху, не может поднять от стыда. Если бы он мог ходить, уже давно смыл бы позор с твоего покойного брата! Молит Бога о втором инсульте!

Дени поднял руку, прерывая гневную тираду.

– Альбика, верёвка хороша длинная, а слово – короткое. Прошу тебя, не ругайся. Завтра Юнус сделает то, что должен сделать. Я всё улажу.

Жена недоверчиво хмыкнула и удалилась в дом.

Дени остался один. Потёр с усилием лоб. Долго сидел, закрыв глаза.

Поднялся, вяло походил вокруг машины, над которой бился уже третий месяц.

Подошёл к верстаку и взял в руки двуствольное ружьё, которым обычно пугали голубей. Повесил за плечо.

Запустил руку в коробку с патронами, вынул полную горсть, высыпал обратно. Холостые сейчас не нужны.

Торопливо, чтоб никто не заметил в окно, пересёк пустой дворик между тремя домами – его, Юнуса и овдовевшего отца. Остановился на мгновение у ворот под грецким орехом, с которого свалился в девятом классе и чуть не испустил дух. Прислушался к возмущённым крикам, доносившимся из глубины сада. – дети гоняли мяч в лунки, и Марет, его старшая дочь, кажется, уличала кого-то из братьев в нечестной игре.

Потихоньку вышел на улицу и, вежливо здороваясь с попадавшимися на пути соседями, поплёлся мимо кладбища вверх по улице – к дому своего двоюродного дяди.

– Патроны, говоришь? Какой калибр? Двадцатый? А-а… Сейчас, – Солса долго копался в доме и, наконец, вынес коробку с патронами. – Вот, с пулями. С дробью кончились.

Он покосился на ружьё, висевшее за плечом племянника.

– Что-то ты небритый какой-то сегодня. И стрелки у тебя плохо проглажены. Ладно, пойду домой, русские сейчас с румынами играют. Пока ноль-ноль. Надеюсь, Протасов им покажет настоящий футбол.

И Солса поспешил в дом, оставив Дени сидеть на скамейке. Через минуту из дома раздались истошные вопли:

– Что-о? Один-ноль? Как? На сорок первой минуте! Собачьи дети! Тьфу! Сорок тысяч человек на стадионе! Так опозорить страну! Криворукий Даса…

Дальше Дени не слышал, ибо взял из коробки один патрон, сунул его в карман брюк и выбрел со двора.

Тутовник уже начал осыпаться, и его раздавленные ягоды красили тротуар в белый, жёлтый, розовый и чёрный цвета. Люди, попадающиеся навстречу, старались не замечать либо ружья за спиной у Дени, либо его самого. Он с надеждой заглядывал в их лица, но все делали вид, что человек, прогуливающийся с ружьём по улицам города, – явление не более удивительное, чем заход солнца.

Перейдя через проезжую часть перекрёстка, Дени вынужден был остановиться – по тротуару неспешно шёл, опираясь на палку, седовласый старик в папахе. Хотя до него было метров десять, было бы непочтительно переходить ему дорогу. Вскоре старик поравнялся с ним, окинул властным взором, одобрительно качнул головой и проследовал дальше.

Дом брата был уже совсем рядом, когда из-за поворота выехала милицейская машина. Дени встал как вкопанный и облегчённо уставился на неё. Водитель между тем сбавил скорость до минимума. Милиционеры в течение целой минуты изучали Дени через окна с опущенными стёклами. Затем, показав правый поворот, «бобик» свернул на другую улицу и уехал, оставив Дени потрясённо глядеть ему вслед.

Прислонившись спиной к низкому кирпичному забору, который они с Шамсти и Юнусом когда-то выкладывали самостоятельно, Дени сел на корточки, откинул голову назад и долго смотрел в медленное розовое небо. Потяжелевшая двустволка лежала на его руках. Загнав патрон в патронник ствола, он, удерживая открытое ружьё на сгибе руки, вошёл во двор, оставляя своё счастье где-то далеко позади.

– Малика! – закричал он так громко, как только смог. – Выходи и встреть свою смерть!

Ответом ему был испуганный плач младенца. Он вздрогнул. Голова как-то странно закружилась.

– Малика, выходи! – взревел он, перекрикивая футбол, «Изауру» и безмятежность всего мира. – Это я, Дени! Я пришёл убить тебя!

Он затворил ружьё и взял его наперевес, не взводя курка.

Дверь открылась, и на порог вышел старший сын Шамсти – Арсен.

– Уходи, Дени! – крикнул подросток так, чтоб слышали соседи.

Дени уставился на племянника. Тот смотрел исподлобья прямо в его глаза.

– Она – моя мать! Не дам её убивать! Что бы она ни сделала! Хочешь – в меня выстрели! Зачем ты пришёл? Иди домой! Пусть на мне будет позор! На мне одном!

Опустив ружьё к земле, Дени закрыл глаза, вдохнул сладкий запах вечерней прохлады и представил, как одинокий олень взлетает в небо и парит над всей землёй.

Спустя минуту он спокойно и чинно шёл по розовой улице, но в душе своей бежал, взлетая, раскинув руки, словно крылья и счастливо смеялся, не замечая никого вокруг.

Ружьё, никогда не стрелявшее ничем, кроме холостых патронов, осталось валяться в пыли под ногами юного Арсена, который благодарил Бога, что его никто сейчас не видит, и плакал, украдкой утирая слёзы.

А когда, спустя месяц, хоронили старого Лечу, Арсен молча стоял отдельно от всех мужчин, поскольку был опозорен. И только один Дени тайком поглядывал в сторону племянника.

Постоялец

Солнце клонилось к закату. Его розоватый свет нежно выстилал покатые крыши, усыпанные ежистыми антеннами, слегка погнутыми от недавнего урагана.

Узкая улочка спускалась между домами к дамбе. В звонкой тишине летнего вечера отчётливо слышался шум быстрой речушки. Сочные кроны тополей едва колыхались от ленивого ветерка, который, казалось, был утомлён длительным перелётом от холмов, что виднелись вдали. Таким же ленивым выглядел этот городок: опустевшие улицы разомлели от жары и готовились ко сну.

В дворике двухэтажной гостиницы с одинаковыми окнами на толстой ветке старого тополя лежал мальчишка пятнадцати лет. Листва здесь наросла достаточно густая, образуя надёжное укрытие. Болтая в воздухе ногой, обутой в кроссовку, он следил за одним-единственным окошком. В нём вот-вот должна появиться дочка владельца гостиницы. Её зовут Анной – обладательницу самой красивой в мире улыбки, милых карих глаз с солнечными зайчиками и доброго доверчивого сердца. Только её присутствие озаряет для него этот город помимо глупых фонарей.

***

К гостинице подъехал шумный грузовик с бортами. Из кузова выбрался среднего роста мужчина, одетый несколько вразнобой: из-под застёгнутого на все пуговицы серого вельветового пиджака торчала чёрная футболка, синие джинсы будто спорили с кричаще-белой кепкой. Он отряхнулся, махнул рукой водителю, и грузовик уехал. Прежде чем войти через парадный вход, мужчина не спеша обошёл вокруг гостиницы. Проходя через дворик, он задержался, оглядывая окна. Ровно настолько, чтоб заметить, как в одном из них появилась румяная девушка лет пятнадцати, чья ладная фигурка заманчиво очерчивалась через лёгонькое сатиновое платьице бледно-персикового цвета.

Анна знала, что Виктор давно уже занял свой наблюдательный пункт. Его клетчатая рубашка предательски виднелась через листву, но девушка ни разу не показала, что его секрет раскрыт. Ему нравилось смотреть на неё, а ей не хотелось разочаровывать влюблённого хулигана. Он с самой весны под вечер всегда приносил ей белые гортензии, кроме того дня, когда разбушевался ураган. Неуклюже протягивал и сидел рядом, глядя на неё во все глаза, пока она развешивала постиранное постельное бельё. Потом она возвращалась в гостиницу, а спустя полчаса заходила в свою комнату, где переодевалась в уличное платье, повернувшись спиной к забывавшему, как дышать, Виктору.

Этот-то момент и уловил человек в белой кепке. Он стоял и, облизнув вмиг пересохшие тонкие губы, пристально смотрел на обнажённые девичьи плечи. А полутора метрами выше на него угрюмо взирал сердитый подросток, одновременно размышляя, отчего у того хмыря сзади так странно топорщится пиджак.

***

Дом, где располагалась гостиница, был старый. Нижний этаж его состоял из холла со столом регистрации постояльцев, за которым обычно сидел сам хозяин заведения, и двух длинных коридоров, из концов которых шли лестницы наверх. Слева располагались жилые комнаты, справа – подсобные помещения. Мужчина вежливо поздоровался, снял на ночь комнату на втором этаже и стал спрашивать, где можно поесть. Выяснилось, что в правом крыле первого этажа можно поужинать солянкой и яичницей с овощами. Уже через четверть часа, управившись с нехитрой снедью, он неспешно потягивал холодное пиво в невзрачной столовой: белёные стены, трещины по потолку, разбегающиеся в прихотливом узоре, клеёнка на столах и скамейки возле.