Я Лёнька

Глава 1. Митридат

Женщины всегда играли в моей жизни роковую роль. Первую звали Таня. Она вышла из подъезда в доме напротив, оценивающе посмотрела на меня и спросила:

– Я Таня. А тебя как зовут?

Вопрос привёл меня в замешательство, поскольку я не знал, как правильно представляться дамам. Что сказать: Лёня или Леонид Викторович Щукин?

– Ты что – забыл своё имя? – поинтересовалась она, грызя кочерыжку.

Мне тоже вдруг захотелось кочерыжку, и я начал подумывать о том, чтобы пойти домой и спросить маму, нет ли у нас в кладовке капусты. Так я убью сразу двух зайцев: первый хотел погрызть кочерыжку, а второй хотел избежать трудных вопросов. Впрочем, мне кажется, это был один и тот же заяц. Вместо этого я ответил:

– Я Лёнька.

И сделал вид, что мне нет никакого дела ни до какой кочерыжки.

– Смешное у тебя имя, – сделала вывод Таня. – Что-то похожее на…

Тут она стала думать, на что похоже моё имя, и при этом трясла рукой, как будто ждала, что с неба ей в ладонь упадёт записка с подсказкой. Так и не дождавшись никакой подсказки, Таня рассудила:

– А впрочем, имя, как имя. Нормальное даже такое имя. Тебя и подразнить никто не сможет. Лёнька-легонько, Лёнька-тихонько… Не, никак не клеится.

Я был очень рад, что ко мне ничего не клеилось. Кому же охота, чтоб его дразнили? Я не знал, как продолжить разговор, но Таня доела своё лакомство и поинтересовалась, умею ли я воровать булочки в хлебном магазине. Я не умел.

– Это ничего, – успокоила она. – Я потом тебя научу.

Мне сразу вспомнился стенд «Их разыскивает милиция», где были всякие закоренелые хулиганы и воры, похожие друг на друга и на нашего соседа дядю Валеру со второго этажа. Представив свою фотографию рядом с ними, я засомневался. Отличить меня от взрослого – раз плюнуть. Долго искать меня не будут, и я мигом окажусь в тюрьме.

Я зажмурился и ясно увидел большую крепость, опутанную колючей проволокой. Вдоль неё прогуливались ужасно худые немецкие овчарки. Их специально плохо кормили, чтобы они даже не подумали подружиться с преступниками. Даже с малолетними. В тюрьму мне совсем не хотелось, а хотелось пойти в сентябре в первый класс. Интересно, а разрешают ли учителям приходить туда? Вроде бы должны, ведь каждый ребёнок обязан учиться. Даже если он пошёл по кривой дорожке. Весной я лежал в больнице с почками, и к старшим ребятам ходили учительницы. Даже ставили оценки.

Мой задумчивый вид Таня приняла за нерешительность:

– Струсил, что ли? – ухмыльнулась она, покончив с кочерыжкой.

– Ничего я не струсил. Я, если хочешь знать, даже тюрьмы не боюсь. Просто главное, чтобы меня не довело до цугундера, как говорит мой папа, – ответил я.

Этот самый цугундер я искал в словаре, но так и не нашёл. Видимо, это намного хуже тюрьмы, раз про него даже не пишут даже в таких важных книгах, как словарь.

– Это болезнь такая – дуцугундер? – спросила Таня. – У меня старший брат, когда болел, тоже гундосил, потому что ему шприцом уколы прямо в нос ставили.

– Не бывает таких уколов, – возразил я.

– Значит нет у тебя никакого дуцугундера, раз ты такие простые вещи не знаешь. Тебе вот сколько лет?

– Скоро семь будет.

– Тогда понятно. Тебе ещё многое предстоит узнать. Ты с этого двора? Я тут всех знаю, а тебя первый раз вижу, – наклонила Таня голову.

– Мы в мае переехали вон в тот подъезд, – показал я пальцем. – Только я сразу в больницу попал.

– С инсультом? А почему ты не умер? У меня папка от инсульта умер, когда с войны пришёл.

– С Великой Отечественной? – раскрыл я рот от удивления.

– Ты ку-ку, что ли? – прищурилась Таня. – С афганской, конечно. Он там тысячу душманов застрелил. Пошли к «Стекляшке» за глиной, там вчера яму разрыли.

«Стекляшкой» почему-то называли вино-водочный магазин через три улицы. Пока мы туда шли, Таня рассказывала, как ездила к бабушке в деревню, а я всё думал про её папу и тысячу душманов. Наверное, так в Афганистане называют душителей. Я представил, как он стоит на пригорке с пулемётом наперевес и отстреливается от толпы хохочущих убийц, которые бегут со всех сторон и тянут к нему руки. Тут главное – не струсить, потому что советские солдаты ничего не боятся.

Тут я увидел, что на асфальте лежит двадцать копеек. Я подобрал монетку и закрутил головой.

– Эй, ты чего? – остановилась Таня.

– Да вот, потерял кто-то, – показал я ей свою находку.

– У меня две копейки есть. Можно пирожное купить. Ты какие любишь? Мне больше корзиночки нравятся, только они крошатся сильно.

– Нет, – решил я. – Нужно узнать, кто потерял деньги и вернуть владельцу. Или в бюро находок сдать.

– С тобой каши не сваришь, – разочарованно протянула Таня. – И где ты найдёшь того раззяву, у которого из кармана деньги сыпятся?

– Будем спрашивать всех, кто нам повстречается. Если не найдём, тогда купим пирожное, так и быть.

Но нам никто не повстречался до самой «Стекляшки». У крылечка мёрз дяденька, несмотря на тёплую погоду. Он внимательно смотрел по сторонам, как будто его разыскивала милиция. Надо будет запомнить, как себя вести, когда мы совершим налёт на булочную.

– Не Вы потеряли двадцать копеек? – спросил я его.

– Я потерял гораздо больше, мальчик, – грустно ответил он. – Я потерял счёт и последовательность. О, непоправимость!

Видимо, у него выпало несколько монет, но их уже нашёл кто-то другой. Таня на всякий случай посмотрела вокруг, но ничего не нашла. Я повертел денежку и заметил царапину, которая протянулась по обвитому лентами снопу пшеницы на гербе.

– На одной из Ваших монеток случайно не было длинной царапины? – задал я вопрос с подвохом.

– Была царапина, – оживился дяденька. – Точно помню: была!

– Тогда вот, возьмите.

Счастье озарило его лицо, он наклонился и поцеловал меня в лоб. Слёзы потекли по его щекам, дяденька радостно воскликнул: «Талифа́ ку́ми!» и проворно скрылся за дверью магазина.

– Иностранец, – со знанием дела сказала Таня.

– А по-русски прям вот хорошо говорил! – удивился я.

– Давно живёт здесь, выучил. Я бы тоже любой язык могла выучить, если бы со мной никто по-русски не говорил. Даже американский.

Мы дошли до ямы, которую выкопал экскаватор. На дне лежали две толстые и ржавые трубы, уходящие концами в стены.

– Смотри, – показала Таня, – видишь, сколько тут глины? Это хорошая глина, влажная, она классно лепится! Давай, лезь вниз, только бери побольше, чтобы не возвращаться.

Я посмотрел в яму, и она показалась мне слишком глубокой.

– Если я спрыгну, то сломаю себе ногу, – заявил я. – А мне в школу идти в сентябре.

– Прыгать и не нужно, – помотала Таня головой. – Вон труба валяется. Мы её опустим, и ты по ней туда спустишься и обратно легко выберешься.

Прежде, чем совать тонкую железную трубу в яму, мы как следует обтёрли её лопухами, чтобы я не испачкался. Я съехал по ней в один миг и наковырял мягкой глины, бросая наверх сине-зелёные куски. Таня ловила их и складывала на траву. Потом она бросала мне чистые листья лопуха, чтоб я как следует вытер руки.

– Об себя не вытирай, – строго сказала Таня. – Моя мамка сильно ругается, если я прихожу домой в грязной одежде. Однажды она даже избила меня шлангом от стиралки. Твоей тоже не понравится, если ты будешь выглядеть, как свинюшка.

Мне стало жалко Таню, когда я вспомнил, как выглядит наш шланг. Он был резиновый, толстый и ребристый. Меня били только полотенцем, да и то всего два раза в жизни: когда я чуть не устроил пожар в квартире и когда плевался в прохожих из форточки.

– Всё, вылезай, – скомандовала Таня.

Но как говорит моя мама, проще сказать, чем сделать. Как я ни старался, у меня не хватало сил вскарабкаться по трубе наверх. Обессиленный, я прекратил попытки и задумался.

– Лестница нужна, – сказал я. – Иначе я останусь тут навсегда, и мы так и не возьмём булочную.

– Булочная подождёт, – твёрдо сказала Таня. – Нужно выручать тебя из беды. А то завтра снова приедет экскаватор, и тебя похоронят заживо. Жди здесь.

И Таня ушла. Конечно, я буду ждать здесь. Других мест для ожидания тут не было. Быть похороненным заживо мне очень не хотелось. Скорей бы она вернулась! Я принялся ждать изо всех сил. Сперва я потихоньку напевал песни со своих пластинок со сказками. Потом учился ходить по трубам, представляя себя цирковым акробатом. Потом это мне тоже наскучило, и я стал делать в глиняном слое стены комнаты и коридоры, как в замке. Тут бы пригодились мои солдатики. За этим занятием меня застала чья-то бабушка.

– Ты что там творишь, стервец? – радостно спросила она.

Что такое стервец, я не знал, но ответить не успел.

– Трубы ломаешь, паршивец? Быстро говори, где ты живёшь: дом и квартиру!

– Никакой я Вам не паршивец и я ничего не ломаю, – обиделся я. Странная бабушка какая-то. Мои были добрые, а эта почему-то злая и обзывается ещё. Форменная Баба Яга, в общем.

– Поогрызайся мне ещё тут! А ну? Как твоя хвамилия? – допытывалась Баба Яга. – Я чичас за матерью твоей схожу. Платить будете за порчу!

Я отвернулся от злюки:

– Ничего я Вам не скажу.

Тогда Баба Яга принялась ногой сталкивать землю в яму. Получалось у неё плохо, поскольку она была вперемешку с камнями, глиной и битым кирпичом. Один камень звонко отскочил от трубы прямо мне по коленке.

– Ай! Вы что делаете вообще? – возмутился я.

– А вот закопаю тебя – будешь знать, как имущество казённое ломать!

– Как же я буду знать, если я тут умру? Вам что – совсем не жалко ребёнка? Сегодня вообще-то день защиты детей! – надеялся я воззвать к её совести. Но очевидно, взывать было не к чему, поскольку она ехидно сказала:

– А вот помрёшь – и чёрт с тобой, поганец мелкай. Всё одно бандюганом вырастешь!

И продолжила своё чёрное дело. У меня даже голова закружилась, пока я пытался осознать, что вот сейчас, средь бела дня в Советской стране одна бабушка на полном серьёзе хоронит заживо будущего октябрёнка. Тут ко мне пришло озарение:

– Это у Вас, наверное, просто своих внуков нет, раз вы такая злая, как Баба Яга!

От изумления она покачнулась и чуть было не свалилась мне на голову. Я даже отскочил в сторону. Если она свалится, то наверняка разобьётся насмерть, и тогда тюрьмой я уже не ограничусь. Тогда точно будет цугундер – как пить дать.

– Ах ты ж, ***! – сказала она незнакомое мне слово. И принялась вытаскивать из ямы трубу, по которой я спустился. Правда, сил у неё не хватало: мы-то с Таней её вдвоём тягали, как-никак, а тут она одна. Это ещё сильнее раззадорило её, и злобная старушка принялась обзывать меня всякими обидными словами и бросаться землёй.

– Да ты ведьма! – раздался знакомый голос. – Иезавель, твою в Бога душу мать! Да я ж тебя вот этими самыми руками порешу!

Это был тот самый дяденька-иностранец. Его привела Таня, не нашедшая никакой лестницы. Баба Яга взвизгнула и скрылась из виду. Я наклонился и стряхнул с волос землю. Дяденька посмотрел на меня.

– Сидишь?

– Сижу, – согласился я.

Тогда он нашёл палку, улегся прямо на землю, свесился и сказал:

– Хватайся, как за турник.

Я подпрыгнул и ухватился за палку. Дяденька оказался довольно сильным и в два приёма вытащил меня на поверхность. Он был чем-то ужасно доволен и широко улыбался.

– Спасибо Вам, – сказал я. – Эта бабушка хотела меня закопать заживо, чтоб я не стал бандитом, а ведь сегодня день защиты детей. Это же неправильно?

– Дура она набитая, конечно, – уверенно сказал иностранец, – но всё на свете происходит неправильно, чтобы человек был грустен, растерян и не сумел загордиться. Тебя как зовут?

– Это Лёнька, – ответила за меня Таня, – а я Таня. А Вас как зовут?

– А зовут меня сегодня Митридат, – загадочно ответил дяденька. Ему уже не было холодно, и его руки не тряслись. – В следующий раз прежде, чем ввязываться в ситуацию, убедись, что сможешь выйти из неё самостоятельно.

И Митридат удалился лёгкой танцующей походкой, напевая:

Как-то ночью по пустой дороге

Грустный со свидания я шёл опять.

Верьте не верьте: почему-то ноги

Сами стали этот танец танцевать.

Я смотрел ему вслед, пока Таня отламывала два прутика от дерева и очищала их от листиков. Потом она сказала:

– Смотри в оба. Берёшь кусочек глины, делаешь шарик, насаживаешь на кончик вот так, а затем – хоба!

Она несильно махнула прутиком, и шарик улетел куда-то через весь двор.

– Офигеть! – изумился я.

– На, попробуй тоже, – велела Таня.

Сперва мы соревновались, кто дальше метнёт шарик, потом Таня хитро посмотрела на меня и спросила:

– Видишь вон там, на четвёртом этаже морда в окне торчит?

Я взглянул, но никакой морды там не увидел. Только Бабу Ягу, которая смотрела на нас и держала трубку телефона у головы. Видимо, кому-то звонила. Тогда Таня махнула прутиком, целясь в её окно, но шарик попал в стену рядом и остался там красивым синеватым пятнышком.

– Ни фа! – восхитился я. – Красиво!

И мы принялись украшать не только стену дома, но и окна Бабы Яги, которая, оказавшись дома, подобрела и теперь приветственно махала нам рукой. А когда во двор заехала милицейская машина, Таня почему-то сказала: «Утекаем!» И дёрнула меня за руку. Видимо, не хотела, чтобы нас видели до ограбления хлебного магазина. Когда мы прибежали в свой двор, я хотел украсить стены и наших домов тоже, но Таня сказала, что взрослые такого украшательства не одобрят. Наверное, они знали способ получше, решил я. Мы спрятали прутики и остатки глины под лестницей в моём подъезде, и разошлись по домам, условившись завтра встретиться вновь.

Пока мы играли, я не заметил, как весь умазался, и мама ущипнула меня за спину. А когда я сказал, что мы планируем самое настоящее ограбление, схватилась за сердце и запретила мне водиться с Таней. Но я подумал, что наш договор с Таней был раньше, чем мамин запрет, поэтому можно маму не слушать.

Глава 2. Последствия

Дядя Валера со второго этажа был всегда весёлый и очень переживал за мою семейную жизнь. Вот и сегодня, ответив на моё «здрасьте!», он внимательно оглядел меня и спросил:

– Ну как, Лёнька, не женился ещё?

Я понял, что он спрашивает об этом не просто так, потому что он продолжал смотреть умными глазами и ждать моего ответа. Мне не хотелось разочаровывать его вестью о том, что скорая женитьба не входит в мои планы на обозримое будущее, поскольку у меня имеются дела поважнее. Поэтому я сказал, что работаю над этим, чем заслужил уважительный взгляд.

На днях я подружился с Ромкой со второго подъезда. Он уже перешёл во второй класс и разбирался в жизни. Например, он знал, что преступников на самом деле находят не по отпечаткам пальцев, а опрашивая свидетелей.

– Запомни, Лёнька, свидетели бывают всегда, – учил он. – Вот тебе кажется, что на тебя никто не смотрит, а это – самая, что ни на есть, катастрофическая ошибка. В каждом доме обязательно живёт старушка, которая весь день сидит у окна и смотрит: вдруг кто-то собирается ограбить булочную. Вот как ты, например.

– И что же, она весь день сидит, смотрит и никуда не уходит? – поразился я. – А как же жареная картошка?

– А что – картошка? – не понял Ромка.

– А то, что провести целый день без жареной картошки я бы не согласился, даже если было бы нужно проследить за миллионом преступников. А её ещё сперва помыть надо, почистить, потом снова помыть, затем нарезать и уж потом жарить. А кушать картошку, конечно, можно и у окна. Так даже вкуснее будет.

– Старушки не кушают жареную картошку, – огорошил меня Ромка.

– Ничего себе прикольчики! А чё это вдруг?

– Не знаю. Наверное, всё дело в лунных фазах. У моей бабушки календарь есть специальный на стене, там на каждом листочке про фазы Луны написано. Уж за чем-чем, а за Луной она всегда следит. Даже солнце и другие звёзды её так не интересуют, как Луна. В одни фазы у неё болят колени, в другие – голова, ну там ещё что-то, не помню уже… – объяснил Ромка.

– А фазы эти только на бабушек действуют или на дедушек тоже? – запереживал я.

Колени – дело поправимое, голова ещё, куда ни шло. Но мне бы точно не хотелось остаться в старости без любимого лакомства.

– Сложно сказать, – задумался Ромка. – Мой дедушка умер намного раньше, чем я родился. Думаю, он не следил за фазами.

– А что тогда едят эти лунные бабушки? – продолжал я допытываться. – Сосиски? Сосиски вкусные. Я бы, наверное, только ими питался. И жареной картошкой.

– Темнота! Ты вообще хоть раз видел, чтобы бабушки что-то ели? М-м? Ну, кроме корвалола. Они его очень любят на сахар капать.

Я задумался. Хотелось вспомнить хоть один такой случай, но я правда не замечал ничего подобного. Ромка удовлетворённо кивнул головой:

– Вот видишь? Каждая бабушка обожает смотреть, как едят её внуки. Им этого достаточно. У тебя есть бабушка? Вспомни: она хоть раз оставляла тебя наедине с твоей тарелкой?

– У меня их две… Слушай, а точно! – осенило меня. – Они всегда сидят рядом, смотрят и всё время подкладывают ещё еды. Я говорю им, что лопну уже, а они всё равно подкладывают и подкладывают.

– А какой из этого можно сделать вывод? – Ромка выжидательно уставился на меня.

– Какой?

– А такой, – терпеливо объяснил Ромка, – что ты всегда должен есть за двоих: за себя и за бабушку. Так они и выживают. Дошло теперь?

– Вообще-то они обычно говорят, ну там: за маму, за папу… – колебался я. Говорил Ромка убедительно и складно, но вдруг он ошибается?

– И за Чебурашку с крокодилом Геной, слушай больше. Это они нарочно так говорят, но настоящая правда нам с тобой стала известна. Так вот, что я хотел сказать-то тебе? – почесал Ромка затылок. – А! Днём на дело идти нельзя: тебя обязательно увидят и потом опознают.

– А ночью хлебный закрыт же. А если я не достану для Тани булочки, она будет считать меня трусом и неумехой. И что же мне делать? – Понурился я и стоял, рассматривая собственные сандалии.

– Это на языке науки называется, нестыковка. Я тоже решил думать научно, и меня посетила блестящая идея, так что слушай внимательно. Я предлагаю… купить эти булочки, а Тане скажешь, что честно украл их, – предложил Ромка торжественным голосом.

Его идея поразила меня своей мудростью. Я сказал, что мне нужно время обдумать всё это. Получается, что мне вовсе не обязательно садиться в тюрьму. Это радовало, так как я к тому моменту уже выяснил, что за решёткой вкусной еды не бывает. А зачем вообще, скажите на милость, существует невкусная еда? Какой в этом смысл? Может, это часть наказания? Раз уж ты нарушил закон, то фигушки тебе, а не сосиски с жареной картошкой: жуй дурацкие пельмени со склизким тестом и пей кипячёное молоко с гадкой пенкой. А вместо десерта – запеканка, чтоб жизнь йодом не казалась.

Таня с мамой и братом уехали на дачу, так что у меня было время заняться поиском денег для притворного ограбления. Мои наблюдения за взрослыми показали, что просто так у них деньги не теряются. Но вот когда они что-то покупают, случается, что какая-нибудь монетка упадёт у кассы, да и укатится куда-то под прилавок. Вот только ложиться на пол в магазине и шарить под прилавком было как-то стыдно. К тому же, наверняка это запрещено. Иначе все бы только тем и занимались, что лежали день-деньской в таких злачных местах и набивали карманы. Так ведь и на работу никто ходить не станет. Некому будет собирать сосиски с пальм и сажать картошку.

Я вышел из магазина, так как толстая продавщица сока сказала, что нечего мне там делать. Я согласился, поскольку без денег находиться там было грустно. А смотреть, как богатые люди покупают целыми стаканами томатный сок, солят его, важно размешивая ложечкой, а потом с наслаждением пьют, было тем более невыносимо. Почему детям не выдают сок бесплатно? Скорей бы наступил коммунизм! Тогда каждому ребёнку будет положено по стакану сока в день за просто так.

На улице я наткнулся на братьев Катюшкиных: Платона и Левкадия. Что ни говори, а их родители как следует потрудились над тем, чтобы их сыновей никто не дразнил. Мне даже потребовалось несколько дней, чтобы запомнить их имена. Другие ребята во дворе вообще не стали их запоминать, и звали братьев «Толстый» и «Тонкий». Но после того, как их мама кричала из окна на весь двор: «Платоша! Левкаша! Домой!», я решил, что буду назвать их только полными именами. А звать людей по кличкам мне вообще не нравилось, ведь это обидно.

Катюшкины были заняты важным делом: ловили голубя. Они сделали на конце длинной нитки петлю и насыпали сверху хлебных крошек. Дело осложнялось тем, что птицы им ни капельки не доверяли и терпеливо ждали, когда у братьев закончится терпение. Судя по всему, оно подходило к концу, потому что Платон ругал Левкадия за то, что он насыпал слишком мало крошек:

– Да ты просто с самого начала хотел весь хлеб сожрать! Ты бы ещё просто пыль стряхнул с горбушки, там даже не пахнет никаким хлебом!

– У голубей нет носов, они запаха не чувствуют! – оправдывался Левкадий.

– Это мозгов у тебя нет! – Платон с выражением постучал себе по лохматой макушке. – А чем они, по-твоему, клюют?

– Клювами. Они клюют клювами. У тебя, вот, клюва же нет, вот ты и не клюёшь. А у голубей носов нет, поэтому они не нюхают и не сморкаются. Они даже не чихают. Ты хоть раз слышал, чтобы голубь чихал? – распалялся Левкадий.

Платон подтянул шорты повыше и сказал:

– Слышал. На тебя сейчас голуби чихают, потому что ты весь хлеб сожрал. Да и вообще: клюв, нос, какая разница? Только зря тут петлю делали.

– Ты, что ли, делал? Ты просто смотришь, да командуешь, а делаю всё я! – негодовал Левкадий.

– Да ты вообще! – махнул Платон рукой.

– Здорово! – сказал я. – А зачем вам голубь?

Платон оценивающе оглядел меня и ответил:

– Да вот, поймаем и съедим его.

Левкадий зачем-то хрюкнул, а я опешил:

– В смысле, съедите? Живьём, что ли?

– Ты с какой деревни к нам сюда приехал? – ухмыльнулся Платон. – Это у вас там в колхозе голубей сырыми едят? У нас в городе так не принято, знаешь ли. Голубя сперва ощипать надо, а уж потом зажарить на костре. У тебя спички есть?

Спичек у меня не было, и голубя мне было жалко. Поэтому, когда братья над чем-то посмеялись и отвернулись, я подобрал камешек и держал его в кулаке до нужного момента. Нужный момент наступил, когда трактор привез бочку с квасом. Катюшкины отвлеклись на трактор, и я бросил камешком в голубей, нерешительно топтавшихся неподалёку. Стая шумно вспорхнула и перелетела на крышу дома напротив. Платон, как обычно, обвинил во всём брата, затем внезапно спросил меня:

– Ты материться умеешь?

– Нет, – признался я, – а как это?

– Пошли с нами, узнаешь.

И мы отправились на площадь, где была трибуна для проведения демонстраций. У трибуны были две закрытые на ключ двери, но оказалось, что можно попасть внутрь, если перелезть через стену. Оказалось, что до нас кто-то не раз уже забирался сюда, чтобы покурить и сходить в туалет.

Началась забавная и остроумная игра: я смотрел в щёлку старой двери, и когда кто-то из взрослых проходил мимо трибуны, Платон и Левкадий по очереди выкрикивали какое-нибудь матершинное слово. Судя по радостным лицам братьев, эти слова должны были означать что-то очень весёлое. Я смеялся вместе с ними. Похоже, они не такие уж и плохие, как считала моя мама. Плохие люди всегда угрюмые и не улыбаются. В кино, например, никто из злодеев никогда ничему не радовался.

– Запомнил? – спросил меня Платон. – Молоток. Твоя очередь, не подведи, – велел он.

Теперь уже Катюшкины смотрели в щёлки и махали мне, когда нужно было материться. Я изо всех сил старался не подвести, и я не подвёл. Матерился я звонко, проговаривая каждую букву. Мне хотелось, чтобы меня считали не малышнёй, а настоящим пацаном. Вдруг Платон выдохнул:

– Сматываемся, пацаны!

«Пацаны! Значит, я теперь тоже пацан! Настоящий!» – обрадовался я.

Братья Катюшкины, промчавшись мимо меня, ловко перелезли через стенку и были таковы. Я не знал, что именно случилось, но дожидаться не стал. Вот только Платон с Левкадием были старше меня и выше ростом. А я сумел забраться на стену только с третьей попытки. Но тут сзади меня кто-то поймал за ногу и сдёрнул вниз. Я больно упал на попу и от неожиданности сказал:

– Ой!

Надо мной возвышался взрослый мальчишка, лет пятнадцати на вид. Он огляделся вокруг и сказал:

– А нормально вы тут устроились.

Я поднялся и растерянно смотрел на него, не зная, чего ожидать.

– Это ты сейчас кричал? – спросил мальчишка.

– Ага, – сказал я.

– Ну, смотри, пацан, – сказал он, – вот ты сейчас назвал меня ***. Ты знаешь, что это означает?