Туркестанский излом

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

© Сергей Ахметов, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Светлой памяти моего отца.

Рядом с ним для меня когда-то начались первые путешествия в историю. В романах, рассказах и кино, наполненных непонятными словами, запутанными сюжетами и непроизносимыми именами, он помогал мне разглядеть целые миры.

Часть 1. Ссыльный

Происходящее казалось чудны́м и непостижимым до нелепости. Из дыр, что зияли в стенах вместо окон, помимо нагло-громкого тарабарского шума толпы доносились крики азанчи[1], призывавшего последователей Магомета к молитве. А внутри глиняной сакли, отличавшейся от тысяч других разве что бо́льшими размерами, батюшка совершал водосвятный молебен.

У отверстий, как будто по случайности оставленных в стенах неумелыми строителями, не было точных форм: одно было почти круглое, другое имело подобие углов, третье походило на след не то пушечного ядра, а не то удара молнии с небес. Сам дом, его стены и крыша были так раскалены яростным азиатским солнцем, что люди внутри словно варились в закрытом котле. И даже запах ладана от кадила не мог отогнать у присутствующих мыслей о преисподней.

В одну из дыр, которые местные упорно называли окнами, Ян Крашевский разглядел голубоватый купол, увенчанный раскалённым, янтарного цвета полумесяцем. А внутри, будто вступая с ним в спор, блеснул массивный серебряный крест на чёрной рясе священника.

Всё вокруг: эта убогая хижина, гвалт, доносящийся из окон, вонь человеческих тел, струи пота, стекающего по мерзкой корке грязи на теле – словно стремилось помешать богослужению. Наверное, в подобных же условиях проповедовал апостол Пётр в какой-нибудь древней Антиохии Сирийской, очищая сердца язычников и неся им дары Святого Духа.

Чушь, конечно, но именно эта история пришла шляхтичу на ум.

Батюшка, больше похожий на плутоватого деревенского мужика, погрузил троекратно крест в чашу с водой. Собравшиеся запели молитвы.

Тут только Крашевский припомнил, что нынче, первого мая, у него именины, сиречь день ангела, в честь которого он был назван. Покойный дед часто рассказывал мальчику о святом Иоанне – исповеднике или мученике – да только Ян давным-давно эти познания похоронил как ненужные, даже невежественные по его представлениям, и присыпал изрядным слоем новых жизненных впечатлений.

Не сдержавшись, безбожник усмехнулся краешком губ и подумал, что небесного своего покровителя, хоть и невольно, а помянул: в храм, если так можно назвать эту жалкую мазанку, заглянул, – так что святой Иоанн просто обязан ходатайствовать перед Богом о спасении души своего протеже.

Чтобы как-то скрыть неподобающие чувства, он оправил плотно облегающий сюртук и позёрски стряхнул несуществующую пылинку.

Из мебели вокруг он видел только скамьи да несколько табуретов. Помещение было по местному обычаю устлано коврами, и, казалось, из-за этого духота и зной делались нестерпимыми. В углу комнаты соорудили нечто вроде иконостаса с образа́ми Иисуса Христа и Богородицы, так что расстояние между алтарём и молящимися было ничтожно: толпа буквально запрудила комнатёнку, облепила стены, люди набились в эту молельню, как сельди в бочку.

Священник отец Андрей, с неаккуратной бородой, похожей на метлу, совершил малый чин освящения воды. Крашевский по-мальчишески вытянул шею, заглянул в чашу и убедился, что мутная вода от сих приёмов прозрачней не стала.

Из-за спины священника шагнули вперёд несколько калек из нижних чинов, кто с одним костылём, кто с двумя, кто с перебинтованной башкой, а кто с животом, обтянутым повязкой, точно корсетом, и нудно затянули псалмы. А снаружи неуступчиво, упрямо надрывались нараспев сотни глоток: «Аллах акбар, Аллах акбар!..»

Перед тем как закрыть глаза и предаться грёзам, Ян не преминул бросить взгляд на милый сердцу образ. Она стояла поодаль и светилась, будто ангел небесный, а вокруг неё, как и бывает с небожителями, образовалась почтительная пустота, выделявшая её ещё больше. Широкий кринолин под платьем не давал окружающим стеснить её свободу, бледная ручка сжимала веер, а вуаль на элегантной шляпке прикрывала лицо. Крашевскому только и требовалось – видеть её силуэт, чтобы воссоздать в мечтах всё обличье: точёную фигуру, вздымавшуюся грудь, плечи, целомудренно покрытые кружевной косынкой-фишю[2].

Небесное это создание было не от мира сего, и к этой жалкой мазанке, заполненной пара́ми едкого мужского пота, принадлежало лишь постольку, поскольку Господь Бог наказал ему спуститься на землю и озарять своей улыбкой души тысяч местных обитателей, а Крашевского – погубить.

Она была сиянием света, напоминавшим всем, что и здесь, в этой первобытной глуши, возможен проблеск европейской культуры, утончённый досуг и светская жизнь. Она не давала офицерам, штатским чиновникам и мало-мальски образованным мещанам погрузиться во мрак невежества и солдатской грубости. А для Крашевского она стала вспышкой, подобной разрыву фейерверка, и подарила ему надежду на счастье в то время, когда пламя его сердца едва не угасло.

Крашевский думал о мезальянсе. Думал о её дяде, начальнике населения[3], который уже практически спровадил его в такие далёкие пустыни, перед которыми даже этот пыльный город казался столпом культуры. Подумал и об изменчивости дружбы, бросив мимолётный взгляд на своего приятеля, поручика Кирсанова, который чересчур сосредоточенно молился, явно избегая скрестить со шляхтичем взор. Думал обо всех обстоятельствах, которые вынудили его, Крашевского, отправиться на войну.

Отец Андрей строго осмотрел свою паству и, как будто догадавшись об отвлечённых мыслях поляка, задержал на нём взгляд, так что Крашевский ощутил себя лишним на этом таинстве, как лишней среди неряшливых мужчин казалась она и как все они были лишними в этом мусульманском городе.

Под пение тропаря Крашевский прикрыл глаза и погрузился в воспоминания о последних событиях своей жизни, которые привели его в загадочную азиатскую страну. О том, по каким мудрёным жизненным тропам провела его судьба, чтобы он смог мельком увидеть своё счастье, и какие преграды ему предстоит преодолеть, чтобы он сумел это счастье ухватить, ведь оно по-прежнему представало таким же далёким, как престол Господень для грешника.

Туркестан! Сколько отчаянных голов притягивал этот новый край! Самые неугомонные люди империи стремились попасть туда: предприимчивые купцы и расчётливые промышленники, неустрашимые исследователи, амбициозные офицеры… Однако этот край был также пристанищем для отчаявшихся. Проигравшиеся, разорённые, разочаровавшиеся в жизни – отщепенцы самого разного сорта стремились в эти знойные южные области, чтобы начать тут новую жизнь. Сюда ехали за повышенным жалованьем, за подвигами, за чинами и победами. Каждый надеялся получить ещё одну возможность бросить кости на доску судьбы, дабы вернуться обратно с триумфом, быть принятым при дворе, повесить на грудь боевую награду. Или скрыться на время от глаз беспощадного закона, с которым по каким-то причинам оказался не в ладах.

Попал в этот край и дворянин Подольской губернии, бывший помещик Ян Крашевский. Только, в отличие от многих, не по своему желанию. Чужая воля диктовала ему начинать новую жизнь в азиатском захолустье, не имея ничего за душой.

Крашевский не успел принять участие в польском восстании[4]. Мятеж прошёл мимо его губернии, но, когда остатки войск Эдмунда Ружицкого были разбиты и рассеяны под Мирополем, шляхтич дал кров нескольким повстанцам, приходившимся ему дальними родичами. Так он стал соучастником бунта и в том же году вместе с укрываемыми был арестован.

Царский указ заменил смертную казнь на десятилетнюю ссылку, однако земли и имущество Крашевского были конфискованы – в качестве штрафа за соучастие в мятеже.

Крашевский был свидетелем того, как сосланные вместе с ним на Южный Урал поляки и литвины – такие же мелкие помещики, как и он, обладавшие поразительным в их стеснённых условиях чувством шляхетской гордости, – постепенно опускались. Их врождённый гонор не вызывал сочувствия даже у людей их круга в запрятанном глубоко в брюхо империи городе Оренбурге. Не имея никаких средств к существованию, но при этом отказываясь поступать на службу к государю-захватчику, иные дворяне предпочитали наниматься приказчиками, управляющими, перебивались подёнщиной, а то и просто пухли с голоду и жили подачками своих соотечественников – тех, кому было позволено взять с собой хоть какое-то личное имущество. Последние поначалу жили на широкую ногу, поигрывали в карты, захаживали в местные клубы, посещали светские рауты и балы.

Среди них был и пан Крашевский, сумевший вывезти из своего имения немного золотишка.

И вот на одном из благородных собраний с картами и рулеткой троюродному брату Крашевского, завзятому мятежнику и поборнику восстановления Речи Посполитой, попался на глаза русский офицер, который не без гордости носил на груди бронзовую медаль с надписью: «За усмирение Польского мятежа». Надо ли говорить, как вспыхнул боевитый шляхетский дух, как благородные панские сердца воспылали яростью к действительному майору, проливавшему кровь их соотечественников! За словесной перепалкой последовал вызов на дуэль, и Крашевский сделался секундантом своего родича.

Всё бы ничего, обыкновенное дело, да только рана, нанесённая майору выстрелом, через некоторое время загноилась, и он скончался. Тут уж брат Крашевского, его последний друг в этом далёком краю и истинный польский патриот, не избежал виселицы, а Яна – благодаря заступничеству престарелого князя, у которого он нанялся репетиторствовать незадолго до происшествия, – выслали на дальние южные рубежи, видимо, в надежде, что там он и сгинет с лица земли.

За предшествующие два года отважный генерал Черняев сумел присоединить к владениям российского государя столько земель, сколькими империя не прирастала со времён освоения Сибири. Именно в это время в Туркестанский край прибыл ссыльный польский шляхтич Ян Крашевский.

Если до сих пор он сохранял хотя бы подобие дворянского достоинства, то трёхнедельное путешествие по однообразным степным дорогам на телеге, гружённой двумя семьями воронежских мужиков-переселенцев, выбило эту блажь из его головы. Теперь некогда франтоватый шляхтич носил потрёпанный, выцветший фрак и длиннополую поярковую шляпу, в кармане одиноко похрустывала двадцатирублёвая ассигнация, а в сундучке с личными вещами прело от степной жары сменное бельё и желтело рекомендательное письмо, которым его милостиво снабдил старый князь. Но, несмотря на тяжесть пути, Крашевский старался не унывать.

Станции представляли собой не более чем скопище полуземлянок-полумазанок, где проживали ямщики и обслуга из местных киргизят. Иногда в степи Ян наблюдал кочёвки киргизов, их кибиточные аулы, многотысячные стада баранов и табуны коней, за которыми присматривали некрасивые джигиты с искривлёнными спинами.

Чувствуя, что тупеет от жары и однообразия, поляк иногда мечтал, чтобы на их повозку напали местные головорезы: тогда он смог бы насладиться зрелищем, как двое казаков отразят сие предприятие или будут порублены в куски.

Нехитрый казачий конвой как бы придавал Крашевскому важности, хотя эти двое ещё в Оренбурге были приставлены для охраны, помимо его персоны, и почтового возка, что ехал чуть впереди. Впрочем, сами казаки утверждали, что нападение невозможно. Они преспокойно разговаривали с киргизами, которые выходили из каждого аула встречать почтовую кавалькаду, на их языке, шутили и пересмеивались, будто родичи или добрые соседи.

– То ли дело впереди, пан хороший! – болтал казак со скуки. – Там, куды вы путь держать изволите, такие негодники бродят, что не токмо за лошадёнкой догляд нужен, а и за головой. Вра-а-аз сымут, кровопийцы! Так уж вы поостерегитесь.

– Ты не переживай, борода, – ответил Крашевский. – Чай, не барышню стережёшь. Будь у меня под рукою сабелька, я бы тебе показал пару выпадов.

– Ой ли? – заинтересовался добродушный уралец.

– Дык ведь это… Не положено… Ссыльный ведь… – почесал под папахой второй казак.

– И чего, и джигитовать могёшь?

– А ты думал, любезный, за что меня к чёрту за пазуху упрятали? За то, что я княжескую дочурку соблазнил, а? – пошутил Крашевский, чем вызвал хихиканье крестьянок и замешательство их мужей.

– Можа, и обольстил, я того не ведаю, – хмыкнул казак. – Вона ты и персты не так складываешь, когда крестным знамением себя осеняешь. Ишь, лукавец! Небось, старовер?

– Еретик, – подмигнул Ян, но и на сей раз не сумел смутить казака.

– То-то! Никакая вещь перед царём-батюшкой не утаится. Вот тебя и сослали сюды, грешного.

– Да ну тебя! – отмахнулся раздосадованный Крашевский, впрочем, не без смеха. – Башка у тебя чугунная.

– Энто известно. Прошлого году под Чикменем меня по головушке-то чокпаром[5] и убаюкали. Как душеньку не вышибло – диву даюсь. Батюшка наш, отец Андрей, бает, что это Господь уберёг меня, потому как на Воздвижение сие стряслось. А токмо с того времени я туточки, на тракте, службу несу. Отвоевался.

В повозке заплакало крестьянское дитя.

Казак улыбнулся сквозь нечёсаные усищи и затянул:

Наконец достигли Арала и дальше двинулись вдоль полноводной реки Сырдарьи. Поочерёдно миновали несколько безымянных русских укреплений, а за ними лежал форт Перовский и священный Туркестан.

Появилась тревожность. Коменданты крепостей, к которым неизбежно заглядывал Крашевский, дабы отметиться и оставить часть почты с газетами, в свою очередь делились с ним новостями, или хабаром, как здесь называли любые известия, слухи или байки.

В Туркестане комендант пригласил Крашевского отужинать с ним и, угостив шляхтича местной дичью, добытой отставными солдатиками-переселенцами, рассказывал о последних событиях.

– Как же не слышали? По всему видно, назревает новая война. Эмир-то бухарский сильно шалит. Посольство наше задержал и, поговаривают, того… – комендант провёл указательным пальцем поперёк шеи, свесил язык набок и, изображая затягивание петли, подёргал кулаком поверх головы.

– Что за варварство! – приподнял бровь Крашевский.

Даже ему, у которого не было причин радоваться успехам русской дипломатии, подобное нарушение норм казалось дикостью.

– Так вы, господин Крашевский, недавно из Европы. Там сие и правда считают варварством, а здесь это в порядке вещей.

– Это достоверно известно?

– А то как же! Эмир, говорят, войско собрал да двинул его на Ташкент. Вот в какое дьявольское пекло вас ехать угораздило. Но что поделаешь, вы человек подневольный, – комендант оглядел собеседника и, несмотря на поношенную штатскую одежду, намётанным глазом определил в нём человека, не чуждого военному делу. – Сами-то не желаете послужить государю и Отечеству? Добрым офицерам у нас всегда местечко найдётся. Ежели проявите себя – чин получите, а там, глядишь, и смягчат приговор. Домой отпустят.

Комендант глядел на Крашевского из-под бровей, будто оценивая, но при этом чувствовался в его взгляде намёк на отеческую заботу. Именно потому, что не ожидал от него ничего худого, Ян ответил прямолинейно:

– Служить государю-захватчику для польского шляхтича всё равно что преподнести дьяволу душу на блюдце. Уж простите мою откровенность, пан комендант, но я предпочту побираться возле басурманских святынь вместе со здешними курильщиками гашиша, чем надеть мундир…

– Не наговорите лишнего! – жёстко прервал комендант, хотя в глазах его по-прежнему, помимо твёрдости, читалось участие. – Не вам судить о мундире русского офицера. Вы – мой гость, а потому прошу вас отведать здешних сладостей. Это жаренное по степному рецепту тесто – баурсаки. Ночевать оставайтесь у меня. Как видите, я проживаю один, вы меня не стесните… А наутро извольте убираться вон.

Крашевский даже удивился. Он не ожидал от коменданта захолустной крепостцы, явного неудачника, который ещё утром с жадностью изучал оренбургские газеты полугодичной давности будто Святое Писание, – такого благородства. Откуда ему было знать, что сидевшему перед ним офицеру доводилось участвовать в делах, о которых он мог читывать разве что в рыцарских романах, и бывать в настолько блистательном обществе, что взревновала бы вся польская магнатерия[7].

Больше десяти лет назад в Крыму этот потрёпанный на вид человек вместе с несколькими солдатами сдерживал натиск целого полка французского генерала Пелисье, пока не кончился боеприпас. Они готовы были броситься в штыки и умереть на развалинах изуродованной башни Малахова кургана, но тяжёлая контузия повлекла за собой неизбежный, но престижный плен. Севастополь пал, Пелисье был произведён в маршалы и наделён титулом герцога Малаховского, а пленному русскому подпоручику, которого генерал поставил в пример своим людям, был пожалован орден Почётного Легиона. Но и этот заслуженный венец не стал апогеем его истории в плену. Русский офицер отказался от ордена, пожалованного самим императором Наполеоном, чем и обрёк себя на немилость до возвращения домой, в Россию.

Шляхтичу осталось испить чашу унижения до дна, оставшись в доме коменданта и не перекинувшись с ним более ни словом. Он отведал степного лакомства, не отказался от чарки молдавской кислятины, почитавшейся здесь за деликатес, и, кивнув на прощание, отправился спать. Это были тяжёлые часы для вспыльчивого и прямодушного поляка.

Теперь так будет постоянно, с горечью думал Крашевский. Он не смел ни с кем открыто поссориться, не мог проявлять свою спесь, и даже в праве защищать свою дворянскую честь ему было отказано: его лишили права носить оружие. Всё, что он мог, – это подраться на кулаках в какой-нибудь местной харчевне, будто развязный мужик.

Он усмехнулся было такой мысли, но уже на следующей остановке, в городе Чимкенте, где его конвоир-казак год назад получил ранение в голову, был вынужден задуматься об этом всерьёз.

Ему уже осточертели однообразные азиатские виды, так что он даже не пошёл осматривать местные достопримечательности: басурманские святыни, могилы каких-то деятелей древности – и даже не посетил домик местного коменданта, где мог бы поужинать и с удобством расположиться на ночлег.

Вместо этого Крашевский решил кутнуть на постоялом дворе и даже, если получится, пропить все деньги.

Он сел за единственный столик, видно, поставленный специально для русских, заказал еду и стал ждать.

– А! – рявкнули где-то позади него.

Грохот раскатился по всей маленькой мазанке с тремя стенами и навесом из тростника. Даже дородный, с выпуклым брюхом повар весь всколыхнулся, а Крашевский – тот едва не подпрыгнул на стуле.

– А! – повторили уже менее грозно. – Из Оренбурга?

Ян понял, что обращаются к нему, и обернулся.

Перед ним стоял усатый мужчина примерно одних с ним лет, в гусарском доломане, небрежно расстёгнутом и довольно пыльном. Высокие кавалерийские сапоги были надеты поверх чёрных чакчир[8], а под рукой у хамоватого господина красовался кивер с огромной кокардой.

– Оттуда, – спокойно подтвердил поляк.

– А! – в третий раз рявкнул гусар и щелчком пальцев поторопил повара-туземца.

На дотоле нерасторопного, если не сказать ленивого сарта[9] щелчок подействовал почти магически.

– Виноградной! Честь имею, корнет… Хм… То бишь бывший корнет Александрийского гусарского полка, а ныне пехотный поручик Иван Кирсанов.

– Извольте… – Крашевский представился и указал на стульчик рядом, впрочем, запоздало.

Кирсанов сел, не дождавшись разрешения.

Повар подал наконец водку и закуски, которые корнету, а точнее поручику, приносили без предварительного заказа.

– Тёзка! Ну-с, тогда будем на «ты», – сказал поручик с обезоруживающей улыбкой. – Не возражаешь?

– Что ж, если манеры ваши допускают подобное обращение, то я буду с вами на «ты», – ответил Крашевский и улыбнулся не менее приветливо.

От Кирсанова разило так, будто он с головой окунулся в бочонок спирта, и шляхтич решил не искать с ним ссоры, ибо сегодня намеревался довести себя до ещё более скотского состояния.

– Твоё здоровье!

Крашевский налил полные стаканы, и новые знакомые выпили.

– Куда путь держишь, любезный? – спросил поляк.

– Думаю сделать остановку в Ташкенте, а потом – в войска. Слыхал новости? Говорят, эмир собрал у своего стремени несметное войско и решил снова попытать удачи. Ну даёт, не находишь, милостивый пан? И чего ему не сидится в своём гареме, а? Будь я на его месте, ей-богу, совершал бы визиты в это дивное место каждодневно. Едва ли мне было бы до войны и каких-то походов!

– Вижу, здесь все дороги ведут в Ташкент.

– А то как же! Говорят, на тысячу вёрст вокруг только там можно отыскать бутылочку шампанского. Ну как, условились, что у нас с тобой всё по-простому, без церемоний?

– Будь по-твоему, пан поручик.

– А дабы закрепить наш уговор – наливай!

И Кирсанов сам налил два полных стакана, опустошив штоф на три четверти.

– Начинай, запевай песню полковую! Наливай, выпивай чару круговую! Твоё здоровье!

Крашевский, дабы не упасть в глазах своего нового знакомца, выпил до дна. «Что за человек – чистый порох! – думал шляхтич. – Пых и взорвал всё вокруг!» Ладно, такая компания ему и требовалась, чтобы напиться до беспамятства.

После новоиспечённые приятели долго бродили по ночному городку, распевали песни, балагурили, чем немало потревожили покой местных жителей. Но им было всё равно. Крашевский выучил несколько похабных песен, наслушался историй о подвигах «чёрных гусар», как именовали себя александрийцы, и поклялся завтра же отпустить усы. Кирсанов, в свою очередь, несколько раз высказал сожаление, что не имел удовольствия участвовать в Польском восстании – причём на стороне мятежников, – ибо честь не позволяла ему изменить присяге.

Наутро, помимо жуткой головной боли и сухости во рту, напоминавшей о здешних соляных степях, испещрённых трещинами, Крашевский обнаружил хозяина постоялого двора, нависшего над ним, будто кречет. Тот настырно теребил ссыльного, тараторил что-то и, похоже, ругался. Спросонья Крашевский даже не успел возмутиться таким вторжением в его комнату, а только оделся и последовал за хозяином.

Тот предъявил ему какой-то поистине невозможный счёт, где значилась сумма за ночлег в двух комнатах, обильный ужин и водку, а также за четыре пучка клевера и ведро ячменя. Повозка, на которой ехал Крашевский, была пристроена на чимкентской станции, так что он, борясь с похмельем, даже спросил себя, уж не заказывал ли он конский корм только ради пьяной потехи. Он был также наслышан о всяких хитростях, применяемых туземцами по отношению к любому человеку европейской внешности, и заподозрил хозяина в мошенничестве. Несмотря на мучительное похмелье, Ян был готов чем-нибудь размозжить обритую голову настырного сарта.

Но тут на узкой улочке показалась его повозка, знакомые лица переселенцев и казаки.

На сей раз, помимо двух конвойных, рядом с повозкой гарцевал на откормленном, мускулистом карачаевце светло-гнедой масти поручик Иван Кирсанов.

– Вы уже рассчитались с нашим добрым хозяином, мой друг? – спросил он и, не дав поляку вымолвить и слова возмущения, добавил: – Скорей же, скорей! До Ташкента добрых сто пятьдесят вёрст. Поедем вместе, пан разлюбезный!

Крашевский наконец сообразил, что поручик пировал за его счёт, а потом устроился на ночлег сам и коня своего пристроил на том же постоялом дворе. Забавно, но то, что Кирсанов поучаствовал в растрате денег, которые Ян прежде полагал растянуть на месяц, и то, как спокойно он в этом сознавался, выдавали в нём человека, не чуждого дворянскому шику.

Так началось их знакомство.

В пути Кирсанов рассказывал разные байки и весьма нелестно отзывался о боевых качествах орд азиатских владык. Впрочем, малочисленность русских войск в регионе также его смущала.

– По сию пору у нас имелся один враг – кокандский хан. Но тут и эмир Бухары вздумал рассориться с нашим бравым генералом Черняевым. Каждый из этих царьков может выставить до пятидесяти тысяч конницы.

– Вот как! – не переставал удивляться Крашевский.

Присутствие Кирсанова и его рассказы о происходящем в Азии развлекали Яна, хотя он и не всегда верил байкам бывшего гусара.

– Ещё бы! Вот тебе крест, дружище! В Ташкенте больше ста тысяч душ да гарнизон стоял тысяч в десять. А его высокоблагородие генерал Черняев сумел забрать этот город с двумя тысячами наших, да ещё двумя – киргизской союзной конницы. Каково? Русский воин привык не считать, а бить врага!