Туркестанский излом

Однако некоторые следовали за ним и, словно эхо, вторили его словам. За всадниками образовалась толпа человек в тридцать, словно они только и ждали повода нарушить мирное течение жизни. Среди них шагал потный гологрудый барабанщик и шли ещё несколько человек, попеременно трубивших в рога, выдувая из них дьявольские, устрашающие стоны.

Неподалёку от Крашевского упал камень. За ним последовали другие, довольно увесистые, которые падали в опасной близости от людей и животных.

Сердце поляка дрогнуло, когда он увидел Лизу, испуганно прижавшуюся к стене дома на обочине. Возле девушки остались только двое мальчишек-киргизов, самоотверженно державших покупки. Они жались к её юбке, а она инстинктивно пыталась их закрыть собою. Тут к ним подбежал тот самый сарт, что недавно стоял рядом с Крашевским у штаба. Он бесцеремонно схватил Лизу за руку и потянул в какой-то переулок.

Первой мыслью шляхтича было, что на барышню совершено нападение. Он грязно ругнулся на себя за свою минутную слабость и ринулся к девушке, а между тем залп камней и какого-то хлама со стороны конного отряда сделался ещё кучнее. Ян свернул в переулок, готовый голыми руками разделаться с негодяем.

И тут он услышал слова сарта:

– Вам надо бежать, госпожа! Это посланец диванбеги[20] самого эмира! Аллах всемогущий, это страшные люди! Они не щадят даже правоверных!

Крашевский схватил было говорящего за плечи, но за ним увидел Лизу, которая не выказывала никакого страха. Разве что некоторая растерянность, смешанная с досадой, читалась на её лице. Казалось, они с сартом были знакомы.

Прежде чем поляк успел хоть что-то произнести, сарт его опередил:

– Как хорошо, что вы здесь, господин! Немедленно уведите госпожу к штабу! И пошлите гонца в солдатскую слободу за подмогой, а не то у штаба соберётся такая толпа, что двое ваших солдат едва ли их сдержат!

Поняв, что сарт не представляет опасности, Крашевский смерил его презрительным взглядом и повернулся к девушке.

– Припадаю к вашим ножкам, ясновельможная панна! – он отвесил галантный поклон и, завернув левую руку за спину, выпрямился, задрав подбородок.

– Здравствуйте… – Лиза кивнула и не успела спрятать испуганных глаз.

Сарт был непреклонен:

– Надо спешить! Идите же, во имя Аллаха! Уходите!

Он вложил ручку Лизы в ладонь Крашевского, подтолкнул вперёд двоих мальчишек и с видом, не допускающим никаких возражений, выгнал всю компанию на улицу. Поляк, который чувствовал в своей грязной, мокрой от пота ладони тёплую ручку Лизы, мог лишь дивиться подобной неразберихе. Голова у него шла кругом, он ничего не понимал.

И уж совсем изумился, когда увидел, что сарт побежал в сторону вооружённых людей – и там был принят так, будто был среди них своим!

Но, несмотря на это, беглецам оставалось только последовать его совету.

– Позвольте представиться: Ян Жигмонд Крашевский, шляхтич и ваш покорный слуга! – говорил поляк на ходу, стараясь шагать беспечно, словно на прогулке.

Но камни, летевшие в их сторону, быстро заставили его пренебречь этикетом и ускорить шаг.

– Здравствуйте, – повторила запыхавшаяся Лиза.

– Рус! Рус! – кричали сзади.

Лавочники суматошно завешивали свои лотки, иные впопыхах собирали товар, третьи со страху бросили лавки на произвол судьбы.

– Здесь стало шумно, вы не находите? – продолжал светскую болтовню Крашевский.

Лиза подчинилась ему, шла таким же быстрым шагом, не забывая оглядываться на своих мальчишек.

– Эй, рус! Стой, рус! Во имя Пророка! – кричал какой-то толстый бородач уже совсем близко.

Толпа вокруг всадников множилась, к ней, выходя из переулков, примыкали всё новые люди – со стеклянными глазами и разномастным дубьём в руках. Но гораздо больше людей рассыпались по переулкам и бежали подальше от этого жуткого шествия.

– Ба! Я первый день в этом славном городишке и, похоже, сразу угодил на празднество. Это что, какой-то религиозный обряд? – балагурил Крашевский.

Было уже совершенно ясно, что за ними гонятся, что ругательства и угрозы предназначены им.

– Эй, поторапливайтесь, чертенята! Святой Дух мне свидетель, я вас среди этого балагана вылавливать не намерен! – Крашевский тоже успевал следить за киргизятами, бежавшими за ними с покупками Лизы в руках.

– Быстрее, ваше благородие, быстрее! – кричал Яну издалека один из солдат, охранявших штаб. – Кажись, бухарцы на город налетели!

Добежав до штаба и оказавшись в некоторой безопасности за спинами нескольких солдат, Лиза обернулась. Крашевский стоял рядом и улыбался, излучал невероятное спокойствие. Мальчишки оказались тут же.

Толпа, возглавляемая всадниками, вышла из-за поворота и остановилась, наткнувшись на несколько жалких штыков русских солдатиков.

– Рус, рус, шайтан!

– Разойтись! Разойтись! – приказы солдат утопали в шуме.

Идиллическая прогулка девушки по базару мгновенно, словно по щелчку Всевышнего, превратилась в настоящую чертовщину. Крашевский невольно восхитился русской барышней и солдатиками, которые дотоле так спокойно прохаживались, перешучивались, а на деле, как он теперь понял, жили и несли свою службу находясь на пороховой бочке.

Дело грозило перерасти в настоящее побоище. Из штаба выскочил давешний фельдфебель, быстро оценил обстановку и тут же исчез в каком-то узеньком переулке, где даже собаке было бы тесно. Ещё несколько солдат выбежали наружу за ним, но не последовали его трусливому примеру, а присоединились к своим сослуживцам и образовали некое подобие заслона. С другой стороны улочка упиралась в стену какого-то двухэтажного дома, то есть, по сути, оканчивалась тупиком.

Один солдат пальнул в воздух, и это несколько остудило пыл толпы – шум ненадолго стих. Крашевский старался сохранять самообладание, чтобы Лизе, всё ещё прижимавшейся к нему, было спокойнее, но голова его вертелась, а глаза бегали в поисках хоть какого-нибудь оружия.

Он разглядел, что глаза многих мужчин в толпе были как будто покрыты пеленой, словно эти люди, как безумцы, сами не ведали, что творят. В воздухе витали запахи гашиша и пороха.

Всадник, как будто почувствовавший слабость охраны русского штаба, пренебрежительно повернулся к ней спиной, поднял руку и прокричал:

– Эй, вы, неверные ташкентцы! Вот вам слово могущественного эмира Бухары, да благословит Аллах годы его правления! Вам всем надлежит вынуть из погребов своё оружие, наточить до блеска топоры и кинжалы. Вы должны присоединиться к воинам Бухары и убить всех кафиров[21] и их пособников! Вам всем следует подставить шеи под ярмо покорности, иначе эмир не сделает разницы между вами и неверными и предаст ваш город огню! Скоро его войско будет здесь! Бей ак-сарбазов![22] Аллах всемогущ!

Но слова всадника не находили отклика среди жителей Ташкента. Многие, случайно присоединившиеся к бунтарям, услышав страшные слова об участи, которую приготовил эмир для Ташкента, стали поспешно расходиться. Мирные горожане, в основном базарный люд, поспешили к русскому штабу, дабы укрыться с имуществом, которое им удалось принести на себе, и теперь прятались за спинами солдат.

Однако толпа вокруг вооружённых людей оставалась пугающе многолюдной. Костяк её человек в двадцать, наиболее крикливых и воинственно настроенных, находился в середине, и в многоцветном море одежд Крашевский различил поблескивающую сталь. Где-то вспыхнули огоньки, послышалось шипение фитилей. Казалось, толпа вот-вот взорвётся в исступлении и сомнёт жалкий строй из шести отважных солдат, которые по-прежнему не желали открывать огонь, а только отгоняли самых ярых штыками.

Но это не могло продолжаться долго. Одно движение, одно громкое слово, один резкий звук – и начнётся резня.

Крашевский понял, что не сумеет защитить ни прекрасную даму, ни самого себя.

В русской слободке за ташкентской стеной, несмотря на обеденный час, кипела работа. Впрочем, некоторые солдаты, которым выпало в это время находиться подальше от строящегося храма, с удобствами расположились вокруг бивачного костерка. Кто-то из них полулежал на сартский манер и таскал изюминки с разукрашенного ярким восточным орнаментом блюда, другие колдовали над казаном, который с трудом подвесили на треноге поверх костра, третьи сняли косоворотки и загорали на послеполуденном солнце, не забывая иногда поливаться водичкой из ведра.

Вокруг уже были заложены фундаменты нескольких домишек для унтер-офицеров, стояли две удлинённые казармы и торчали скелеты хозяйственных построек: конюшен, складов, сушилен. Рядом в земле зияла дыра будущего погреба. Над всем этим возвышался каркас церквушки, и только там по-прежнему раздавались возгласы офицера, впрочем, больше похожие не на отрывистые армейские приказы, а на вальяжные повеления барина.

– Эй, Макар, налей-ка мне молочка! Да чего ты мне кашу свою суёшь, олух? И без того брюхо вспучивает.

– Дык ведь с рыбкой, вашбродие. С сазанчиком, – солдат уже в третий раз подавал миску.

– А! – не то рыкнули, не то отрыгнули в ответ. – Ну тогда давай, ежели с рыбкой.

Сноски