- -
- 100%
- +
Миша стоял ошарашенный, слова Алексея эхом отдавались в его голове. Владелец? Он? Солнце, пробивающееся сквозь окна кафе, казалось, светило теперь по-особому, освещая начало совершенно новой главы в его жизни.
На следующий день Миша пришел в кафе с гордо поднятой головой, чувствуя себя настоящим командиром. Теперь это было его место, его царство. Но гордость быстро сменилась привычной рутиной — он снова был один, без сотрудников, и приходилось работать за всех.
В середине дня к нему подошли двое в полицейской форме.
— Здравствуйте, вы владелец заведения? — спросил один из них.
Миша растерянно посмотрел на них.
— Да, а что такое, господа полицейские?
Не прошло и секунды, как его уже вели в отделение. Миша не мог понять, почему именно его забрали. Все прояснилось позже, когда стали известны детали: бывший владелец заведения, Алексей Панков, оказался замешан в криминальных делах. Но по каким-то причинам личность настоящего владельца установить не смогли, и полицейским пришлось задержать Мишу.
Потом, сидя в камере, он услышал по телевизору передачу, связанную с кафе:
— Эх, зрители, ну и досталось же этому месту… Судьба такая, что врагу не пожелаешь. Прошлый хозяин всё пустил по ветру: влез в какую-то грязь и просто загубил точку. Но я вам так скажу: я его из этой ямы вытяну. По совести всё сделаю, честно. Хочу, чтобы здесь снова жизнь была, настоящая. Поднимем заведение с колен, вот увидите. Еще задышит оно по-доброму.
И тут Миша смог разглядеть, кто говорил эту пламенную речь по телевидению. Это был Алексей Панков. Глаза Миши расширились от шока, и он вдруг понял всю чудовищность ситуации. Он был пешкой в чужой игре, а его «спасение» кафе оказалось лишь частью тщательно продуманного плана.
МОЕ ВАМ НЕСМЫСЛИЕ
Был обычный март. Евлампий Бобров стоял на балконе своей хрущевки на четвертом этаже. На нем была привычная белая рубашка и мешковатые брюки. В руках — кружка горячего кофе, чей аромат был для него главной радостью утра.
Сверху люди казались Евлампию суетливыми тараканами. Они бежали по делам, запертые в сером шаблоне «просто жить». Бобров же давно решил: чтобы не задохнуться в этой скуке, нужно нести в мир смех. Он работал комиком на известном телеканале, и гонорары волновали его меньше, чем осознание собственного пути. Евлампий верил, что умение видеть смысл в бытовых мелочах — это великий дар, к которому нужно идти годами.
Допив кофе, он вернулся на кухню. Первым делом насыпал корма Витале — попугаю с вызывающе ярким оперением. Виталя, едва завидев еду, впал в эйфорию и устроил настоящую какофонию:
— Виталя сыт! Виталя поел! Виталя доволен! — орал он, нарезая круги по квартире, пока сам не залетел в клетку.
Бобров закрыл дверцу и добродушно ворчал, глядя, как птица забавно подергивает головой:
— Надо бы тебя приучить в клетке обедать, как порядочного, а то ешь с тарелки прямо на столе. Тоже мне, царь нашелся!
Попугай шутку не оценил и тут же сменил тон на жалобный:
— Виталя хороший… Виталю надо выпустить…
Евлампий усмехнулся и приоткрыл дверцу:
— Ладно тебе, Виталя, шучу я. Хороший ты, летай. Только делов мне тут не натвори.
Довольный попугай в ответ начал забавно раскачиваться из стороны в сторону, празднуя свою маленькую свободу.
Евлампий начал быстро собираться. Это был молодой мужчина среднего телосложения, с каштановыми волнистыми волосами, которые вечно пребывали в творческом беспорядке. Он накинул светлую рубашку с коротким рукавом, оставив её навыпуск, — просто и по-летнему, несмотря на март за окном. Застегнув пуговицы, он на секунду замер у зеркала в расслабленной позе, проверяя, всё ли взял.
— Виталя, я убежал! — крикнул он на всю квартиру.
Первым делом нужно было заскочить в магазин: запасы корма для Витали таяли быстрее, чем весенний снег, а оставлять «царя» без обеда было опасно для сохранности мебели. Хлопнула входная дверь, и Бобров стремительно направился по делам, оставив попугая хозяйничать в комнате.
В магазине Евлампия встретила привычная картина. Толпы людей бродили между прилавками: кто-то пришел развеяться, кто-то — просто закупиться едой, чтобы выжить, а кто-то — откровенно от скуки. Но всех их объединяло одно — механические движения. Они двигались на автомате, словно не понимая, зачем они здесь и в чем смысл этого ритуала.
«Да уж, наши городские „серовики“ дают жару… — усмехнулся про себя Евлампий, глядя на поникшие лица. — Все скучные, будто наполовину убитые рутиной. Вот поэтому я и твержу себе постоянно: ищи смысл во всём, даже в походе за хлебом».
Быстро набрав полную корзину, Евлампий уже собирался на кассу, как вдруг услышал разговор двух пожилых женщин.
— Слушай, Ира, а давай завтра в парк сходим? Хоть развеемся немного! — предложила одна.
— Да ну его, этот парк… — отмахнулась вторая. — Смысла-то? Все равно нам недолго осталось.
Первая старушка тут же поникла, в глазах ее отразилась тоска. Она лишь тихо вздохнула:
— Да… недолго.
«Это же распространяется как зараза!» — пронеслось в голове у Боброва. Он не выдержал, подошел ближе и с улыбкой вмешался:
— Да что же вы печалитесь раньше времени! Даже если времени не так много, это не повод нос вешать. Наоборот — нужно ловить каждый момент! Сходите в парк, подышите, посмотрите, как природа просыпается. Это же целое приключение!
Старушки удивленно переглянулись, их лица просветлели. На губах появилась робкая улыбка, и они тут же принялись обсуждать, в чем завтра пойдут гулять. А Евлампий, довольный маленькой победой над серостью, уже скрылся за поворотом, оставив за собой шлейф хорошего настроения.
Дома Евлампий пулей влетел в квартиру и спрятал пакет с кормом под стол.
— Виталя! — крикнул он. — Корм под столом, до вечера не трогать, понял?
Попугай хитро прищурился, склонил голову набок и проскрипел:
— Виталя подумает…
— Я тебе сейчас подумаю! — в шутку пригрозил Бобров, показав кулак.
Виталя тут же встрепенулся, расправил крылья и затараторил:
— Ладно, ладно! Виталя не думает!
После этого Евлампий отправился в путь — съемки проходили в соседнем городе. Ему предстояло работать весь вечер напролет, до самой ночи, выплескивая со сцены весь свой запас юмора.
Едва добравшись до студии, он буквально влетел в кадр под свет софитов.
— Ну что, господа, мы снова вместе! — воскликнул он, широко улыбаясь.
Бобров изящно поклонился и картинным жестом снял невидимую шляпу перед залом, в котором замерло больше сотни зрителей в ожидании чуда. Март за окном был серым, но здесь, под прицелом камер, Евлампий был готов раскрасить этот мир заново.
— Начнем наш вечер с первого выстрела! — провозгласил Евлампий, едва дождавшись тишины. — Сидят двое нищих. У одного табличка «еврей», у другого — «русский». Перед «русским» гора денег, а «еврею» никто ни копейки не дает. Наконец, один жалостливый прохожий шепчет «еврею»: «Слушай, друг, смени табличку, а то так голодным и останешься». Тот поворачивается к напарнику и говорит: «Хаим, ты слышал? Этот поц еще будет учить нас коммерции!»
Зал буквально взорвался. Сотни людей покатились со смеху, и этот грохот волной ударился в стены студии, разлетаясь звонким эхом. Евлампий стоял в лучах софитов, впитывая этот звук — единственный звук, который по-настоящему пробивал серую броню повседневности.
— Так, вспомнил еще один, дорогие мои! — подмигнул Евлампий, переждав первую волну смеха. — Подходит мужик к таксисту, обходит машину кругом и ворчит: «Слушай, а что это у тебя цвет какой-то непонятный? И слово „ТАКСИ“ косо написано! Да и шашечки как будто курица лапой рисовала!» Таксист на него посмотрел и спокойно так спрашивает: «Мужчина, вам шашечки нужны или ехать?»
Сцена повторилась: зал снова утонул в грохоте хохота. Веселье захлестнуло студию, превращая серьезных взрослых людей в компанию старых друзей, которым наконец-то стало легко на душе. Бобров стоял на сцене, довольный тем, что его «ежедневный бой с серостью» сегодня явно идет в его пользу.
— А теперь, друзья, перейдем к социальному опросу! — Евлампий внезапно посерьезнел и подошел к самому краю сцены.
Он выбрал в первом ряду мужчину в строгом пиджаке и доверительно склонился к нему:
— Послушайте, а какое у вас любимое блюдо?
— Мое? — мужчина замялся, а потом неуверенно ответил: — Ну, каша…
— А можно уточнить? — Бобров хитро прищурился. — Та, что в голове, или всё-таки то, что в тарелке?
Зал снова взорвался хохотом, и даже «жертва» опроса не выдержал — расплылся в улыбке, оценив подколку. Вечер окончательно перестал быть просто телешоу, превратившись в сеанс массового исцеления от скуки.
— А теперь послушайте… — Евлампий на мгновение замолчал, словно погружаясь в воспоминания. — В детстве я обожал фильмы про пиратов. Знаете, чему самому главному я у них научился? Когда пушки начинают говорить, надо уметь их перебивать!
В зале повисла секундная тишина, прежде чем до зрителей дошел глубокий смысл этой фразы, и новый шквал аплодисментов накрыл студию. Бобров стоял в свете прожекторов, чувствуя, как серость мартовского дня окончательно отступает перед этой искрой настоящего момента.
— Помню, как-то раз в школе мы поехали в поход, — Евлампий мечтательно прикрыл глаза, — лес, палатки, костер… И один мой друг решил позвать к нам «на огонек» сына местного пожарного. И знаете, какой мой вам совет? Самое глупое в этой жизни — приглашать на огонек пожарного или его родственников!
Зал снова взорвался хохотом. Бобров развел руками, изображая немую сцену у потухшего костра, и зрители, представив эту картину, зашлись в новой волне веселья. Энергия в студии била ключом — серая мартовская реальность была окончательно разбита вдребезги.
— Знаете, наблюдая за людьми, я понял одну вещь: смысл жизни нужно искать во всем… — Евлампий выдержал театральную паузу, обводя зал взглядом. — Так вот, я наконец-то вычислил, в чем заключается высший смысл жизни для одной конкретной нации. Смысл жизни шотландца — это доносить до дыр юбки своей жены!
Зал снова покатился со смеху. Бобров довольно прищурился, глядя на сотни сияющих лиц. Сегодня он снова выполнил свой план: вырвал этих людей из серой спячки и заставил их почувствовать вкус настоящего момента.
Внезапно посреди зала поднялась пожилая дама. Несмотря на почтенный возраст, она выглядела эффектно: седые волосы до плеч, обтягивающее серое платье, подчеркивающее силуэт «песочные часы», и легкий кардиган. На шее поблескивал янтарь, пальцы в кольцах и браслетах подрагивали, а кожа рук и шеи, тронутая возрастной пигментацией, выдавала долгую, непростую жизнь.
— Да какой прок в ваших шутках! — звонко бросила она, и в студии мгновенно стало тихо. — Они же никому не помогают! Какая от них вообще польза обществу?
Евлампий ничуть не смутился. Он хитро прищурился, поправил воображаемый галстук и спокойно ответил:
— Уж простите, сударыня, но смысл есть во всем — это абсолютная истина. Если вы не в силах разглядеть его из-за своей… э-э… внушительной фигуры, то боюсь, смысл так и будет от вас ускользать. Хоть в тапках на кошке его ищи, хоть в самой жизни. Может, вам для начала стоит проверить, надежно ли стоит ваш стул?
Зал ахнул, а потом снова взорвался — на этот раз смесью смеха и удивления от такой дерзкой отповеди. Бобров продолжал стоять с невозмутимым видом, уверенный: даже в такой стычке есть свой особый смысл.
— Да как ты посмел! — вскипела дама, звеня браслетами на изможденных руках. — Я буду жаловаться твоему начальству!
Евлампий картинно замер. Он медленно задрал голову к потолку, вглядываясь в хитросплетения софитов, а потом обвел недоуменным взглядом весь зал.
— Мое начальство? — переспросил он с самым невинным видом. — Это кто же? Разве тут есть кто-то выше меня?
Он выдержал паузу, наслаждаясь тишиной, и добавил с легкой усмешкой:
— Ну, если вы всерьез считаете, что здесь есть кто-то важнее и… ниже меня, то можете пожаловаться своему отражению. Или, на крайний случай, своему билету. Он, по крайней мере, выслушает вас молча.
По залу прокатился одобрительный гул. Бобров стоял непоколебимо, как капитан на мостике, давая понять: в его мире серость и скучные жалобы не имеют никакой власти.
Женщина, вспыхнув от негодования, стремительно вышла из зала, громко цокая каблуками.
— Видимо, пошла звонить своему психологу… или всё-таки билету на это представление? — бросил ей вслед Евлампий под одобрительный гул толпы. — Ну а мы, пожалуй, продолжим!
И он продолжил. Шутки летели одна за другой, разбивая тишину зала и вытягивая из людей искренний, живой смех. Бобров не жалел сил, выкладываясь на полную, пока стрелки часов не перевалили за полночь.
Домой он вернулся уже глубокой ночью. Уставший, но с тем самым чувством наполненности, которое заменяло ему и деньги, и похвалу начальства. В тихой хрущевке его ждала темнота, запах остывшего кофе и мирное посапывание Витали в клетке. Мартовский день закончился, оставив после себя сотни улыбок, а значит, смысл был найден и в этот раз.
Зайдя на кухню, Евлампий увидел, что Виталя всё-таки не удержался: попугай сидел под столом и увлеченно доедал рассыпанный по полу корм. Стоило хозяину появиться на пороге, как птица сорвалась с места и с восторженным криком приземлилась ему на плечо.
— Виталя всё видел! Виталя всё слышал! — залопотал он, прижимаясь к щеке Боброва. — Ты молодец! Ты хороший! Хороший!
Евлампий устало улыбнулся и ласково погладил яркие перья на голове своего верного зрителя. Сил раздеваться уже не было. Он дошел до комнаты и пластом рухнул на диван. Виталя тут же перебрался на подлокотник, устроившись рядом с хозяином.
В ночной тишине хрущевки, под мерное дыхание засыпающего комика и тихий шорох крыльев, мартовская тьма уже не казалась такой серой. Смысл был здесь, в этой комнате, и завтра его предстояло найти снова.
ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО
Меня зовут Федор Беспалов. Не знаю, кто найдет эту записку, но знайте — нас всех грызет то, от чего человечество уже никогда не оправится.
Немного о себе, пока есть время. Я обычный парень, невысокий, зеленоглазый, волосы светлые. Одеваюсь просто — футболка, мешковатые штаны, сверху рубашка. Раньше мне этого хватало для счастья. Но сейчас я должен предупредить: если так пойдет и дальше, мы все исчезнем.
На календаре 2535 год. Пожалуй, это самое паршивое время в истории. Я изучал старые книги и фильмы, я вижу, как наше поколение разучилось общаться. Живое слово умерло. Наши улицы — это не улицы, а сплошные цифровые голограммы. Люди стоят рядом, но не друг с другом. Каждый шепчется со своим голографическим другом, с искусственным интеллектом. А если я пробую заговорить с кем-то живым, на меня смотрят как на больного. Подарят презрительный взгляд и снова отворачиваются к своему роботу.
Я едва ли не единственный, кто еще пытается сохранить рассудок в этой бездне. У меня осталось двое друзей. Мы собираемся втайне и просто говорим. Мы прозвали себя троицей цифровых нигилистов, потому что отрицаем такой порядок вещей.
Мой друг, Кирилл Попов, как-то предложил идею. Он сказал, что если мир стал таким технологичным, мы должны использовать их же оружие. Создать машину времени, вернуться в прошлое и уничтожить тех, кто ввел эти технологии. Пусть мы застрянем в том времени навсегда, зато там люди еще будут живыми.
А второй друг, Егор Королев, предложил другое. Он считает, что нужно найти главный сервер и разрушить всю систему разом. Чтобы уничтожить эту клетку, нужно бить не по деталям, а по самому корню.
Не знаю, куда нас это приведет, но мы попробуем. Если вы читаете эти строки, значит, меня уже нет в живых или нас повязали за борьбу против прогресса. Просто знайте: берегите живое общение, пока оно у вас есть.
ЗЕРКАЛЬНОЕ ЭХО
Познакомьтесь с нашим героем — это Егор Степанович Гущин. Ему едва перевалило за сорок пять, но жизнь по нему так проехалась, что выглядит он как изношенный старик. Сам низенький, худенький, спина вечно сутулится под тяжестью невидимых забот. Нос у него крупный, выдающийся, а глазки маленькие, зеленоватые, словно два недозревших крыжовника. Волосы у Степаныча серо-землистого цвета, а кожа на лице всегда красная, будто он только что выскочил из жаркой бани на мороз.
Живется ему, честно сказать, несладко. Вся его жизнь — это бесконечная попытка свести концы с концами. Живет он на одну скромную пенсию, которую делит ровно на две части. Первую половину сразу, скрепя сердце, отдает за квартиру: счета за воду и свет нынче кусаются. На вторую половину нужно как-то умудриться прокормить себя целый месяц, да еще и отложить хоть капельку на черный день. Больше всего на свете Степаныч боится заболеть — для него поход в аптеку означает полное разорение. Даже одежду он носит с такой осторожностью, будто она из тончайшего хрусталя: не дай бог порвать или испачкать, ведь на новую рубаху денег не собрать и за год.
Обитает он в обычном сером городе, где всё кажется ему тусклым и одинаковым. День сменяется днем, как две капли воды. Чтобы не сойти с ума от тишины, Егор Степанович читает. В ход идут старые газеты и стопками сложенные книги, которые он перечитал уже раз по десять, не меньше. Порой ему кажется, что он знает каждое слово в этих пожелтевших томах наизусть, но других развлечений нет.
Единственная его отдушина — это кухня. Готовка для Гущина — настоящее таинство. Он любит открывать для себя что-то новое, даже школьную химию вспоминает, чтобы лучше понимать, как там что в кастрюле бурлит. Свои кулинарные шедевры он бережет как сокровище: приготовит что-нибудь и старается растянуть удовольствие на неделю, а если повезет — то и на две. Смакует каждый кусочек, ведь неизвестно, что будет завтра.
С семьей у него не сложилось. Когда ему было всего двадцать, жизнь дала трещину. Была у него любимая девушка, уже о свадьбе думали, но в последний момент она от него отвернулась. Ушла к мужчине побогаче, оставив Егора с разбитым сердцем. Он тогда на несколько лет провалился в глубокую тоску, горевал так, что дышать было больно. Но потом ничего, потихоньку поднялся с колен, отряхнулся и стал жить дальше, как умел.
Однажды вечером, когда небо над городом стало нежно-сиреневым, Егор Степанович гулял в парке. Он подошел к берегу тихого озера и заглянул в воду. Глядя на него из глубины, отражение вдруг изменилось. Он увидел там не старика, а другого себя — молодого, крепкого, удивительно красивого. У того, озерного Егора, были широкие мускулистые плечи, ясный взгляд и аккуратный нос, совсем не похожий на нынешнюю «картошку».
Степаныч долго смотрел на этого прекрасного незнакомца, который мог бы быть им самим в другой, счастливой жизни. Он тяжело вздохнул, поправил свою поношенную куртку и негромко произнес:
— Да как же я счастливо живу да проживаю!
И, не оборачиваясь, он пошел прочь от берега. В его голосе не было ни капли издевки или злобы. Он уходил спокойным шагом, ни о чем не жалея и принимая свою тихую, бедную, но понятную ему жизнь именно такой, какая она есть.
ТИХИЙ ГОРОД
Запись №1
Зовут меня Иванов Михаил Фёдорович. Мне двадцать с небольшим лет, внешность самая обычная: светлые волосы, голубые глаза, нос аккуратный, телосложение среднее. Но, честно говоря, плевать я хотел на то, как я выгляжу. То, что сейчас со мной происходит — это какой-то затянувшийся абсурд. Я живу внутри безумия, которое невозможно описать словами, и этот дневник — моя единственная попытка зафиксировать происходящее в этом странном городе.
Я приехал сюда всего полгода назад, и с тех пор моя жизнь превратилась в добровольное заточение. Из квартиры почти не выхожу. Всё, что мне нужно, заказываю с доставкой, и каждый раз прошу курьера оставить пакет под дверью. Жду, пока шаги в коридоре затихнут, и только тогда забираю заказ. С соседями не вижусь принципиально.
Люди здесь… они нереальные. Такое ощущение, что я провалился в параллельную реальность или нахожусь внутри одной огромной психиатрической больницы. Все вокруг ходят с натянутыми, блаженными улыбками. Зрачки у них вытаращены, а взгляд устремлен в никуда, словно они все находятся под мощным гипнозом. Стоит мне оказаться на улице, как они все — разом, единогласно — поворачивают головы и смотрят на меня. Как на чужака, как на какую-то системную ошибку. Я верю, что в моем пребывании здесь есть какой-то смысл, и очень надеюсь, что не сломаюсь. Пока у меня нет прямых доказательств того, что они зомбированы, но я буду наблюдать. Я буду записывать всё.
Запись №2
Записываю это впопыхах, только что вбежал в квартиру. Сегодня на моих глазах случилась авария. Я замер и стал наблюдать за лицами прохожих. Справа, слева, напротив — у всех было одно и то же выражение. Они продолжали улыбаться. Машины всмятку, скрежет металла, а они стоят как куклы, натянув свои дурацкие маски. Никто не бросился помогать, никто не вскрикнул от испуга. Они просто молча смотрели на катастрофу, оставаясь не людьми, а какими-то пластмассовыми манекенами. Теперь я точно знаю: что бы ни произошло, их мимика не изменится. Это пугает до дрожи.
Запись №3
Только что проснулся, и в голову пришла жуткая мысль. А вдруг они все состоят в каком-то тайном культе? Может, по ночам, пока я сплю, они собираются и поклоняются чему-то неведомому? Или же я сам потихоньку схожу с ума в этом тихом городке? Какой вообще смысл в моих рассуждениях… я ведь просто хочу жить. Но, наверное, смысл всё же есть. Когда я записываю эти закономерности, мне становится чуть спокойнее. Кажется, если я пойму процесс, то смогу адаптироваться. Так будет легче выжить.
Запись №4
Прошел месяц. Мои сбережения, какими бы крупными они ни казались раньше, начали таять. Для полноценной жизни здесь нужны деньги, а значит, пора искать работу. Но как мне работать среди них? Они ведь почти не разговаривают. Как их понимать? По жестам? По тому, как они скалятся? Я же не менталист какой-нибудь, чтобы мысли читать через эти пустые улыбки.
Запись №5
Кое-как устроился, работаю уже целый месяц. На удивление, всё проходит тихо. Я просто выполняю свои обязанности, стараюсь не высовываться и лишний раз не смотреть по сторонам. На меня всё так же косятся и улыбаются, а я в ответ просто киваю — мол, всё в порядке, претензий нет. После этого они обычно уходят. Кажется, я нашел обходной путь, как жить в этом дурдоме без вечных стрессов и нервных срывов. Когда каждый день видишь одну и ту же застывшую картину, постепенно привыкаешь даже к самому страшному. Главное — продолжать играть по их правилам.
Запись №6