Загадка 1920

– Лева, здорово! Я чего звонил? Возможно, проблема с подарком для Гордеева решена!

– Привет! Отлично! И что ты придумал? – спросил Башин.

– Тут, в псковском антикварном магазине, есть подборка старинных страховых полисов. Вот сейчас и выберу подарок для Гордеева…

– Молодец! – ответил Лева, – как и договорились, расходы поделим пополам. Только очень дорогой не покупай, а то я на мели.

– Эх, Лева, вечно ты на мели.

– Отстань. Просто жена решила в отпуск с детьми за границу поехать, денег просит. Вот получу отпускные.

– Понятно. Ладно, я сам все решу, давай, пока!

– Пока-пока!

Я засунул телефон в карман и повернулся к букинисту. Тот указал рукой на папки:

– Ну вот, сударь, все, что у нас есть. А Вам для какой цели нужно, если не секрет? Я случайно услышал, что в подарок?

– Да, вы правы. Нам нужно сделать подарок другу, хорошему человеку, вице-президенту нашей компании, который несколько бессистемно собирает всякие старинные предметы, имеющие отношение к страхованию: полисы, страховые доски, акции и прочее.

Букинист усмехнулся.

– Понятно! Вам нужно то, что можно повесить в рамке на стенку в солидном кабинете. Пожалуй, поищем-ка что-нибудь покрасочнее, с литографиями.

– Вот-вот! – подтвердил я. Букинист разложил на столе полисы.

– Ну, тогда извольте! Страховое общество «Россія», «Северное страховое общество», «Россійское транспортное и страховое общество». Или вот, смотрите, это тот полис, что парень со стройки принес, – «Русскій Лойдъ»! – и хозяин извлек из ящика еще один экземпляр. Увидев его, я отодвинул все остальные бумаги и заявил:

– Вот то, что мне нужно! «Русскій Лойдъ»! Такого у Гордеева точно нет.

Взяв в руки полис, вставленный в паспарту из бархатной бумаги, я внимательно рассмотрел его со всех сторон. На оборотной стороне паспарту были приклеены уголки для нескольких фотографии. Я пожал плечами и спросил:

– Так сколько этот будет стоить?

– Цена, как говорится, договорная, – почесал затылок букинист, – простите, я забыл представиться. Моя фамилия самая что ни на есть собирательская, прославленная талантом Ильи Файнзильберга и Евгения Катаева, более известных как Ильф и Петров. Коробейниковы мы, – и букинист, взяв со стола старинную коробочку, достал оттуда украшенную вензелем визитную карточку и церемонно протянул ее мне. Я в ответ вручил ему свою визитку и сказал:

– Да Вы потомственный собиратель! По прямой мужской линии… Правда, если мне не изменяет память, тот Коробейников из «Двенадцати стульев» был отставным архивариусом?

Коробейников развел руками, часто закивал, вглядываясь в текст моей карточки, и, перейдя на старческий говорок, процитировал:

– «Живем мы, знаете, как на вулкане. Кинутся тогда люди искать свои мебеля, а где они, мебеля? Здесь они, в шкафу! Вот господа спасибо и скажут старичку, помогут на старости лет».

Я рассмеялся. Цитата была точная – я с детства «Двенадцать стульев» и «Золотого теленка» знал практически наизусть.

– Да вы просто герой труда, как сказал бы Остап Бендер. Замечу, господин Коробейников, для старичка Вы еще весьма свежи и бодры. Ну и все-таки – сколько же стоит Ваше сокровище?

Коробейников подмигнул в ответ:

– Как говорил мой литературный предок, «А мне много не нужно – по десяточке за ордерок подадут – и на том спасибо!».

Я не успел понять, что он имел в виду, как Коробейников продолжил нормальным голосом:

– С учетом курса того советского червонца и нынешнего рубля – двадцать тысяч. Не слишком Вас обременю?

Я почесал затылок. Если разделить с Левой пополам, то вроде бы и недорого, но у Башина вечный финансовый кризис… Короче, я решил поторговаться.

– Недешево! Для неходового-то товара.

Коробейников пожал плечами. Я выдержал паузу и продолжил:

– Хотя, в общем, для редкой вещи приемлемо. Беру! Но за семнадцать. Со скидкой 15 процентов. А то еще рамку к нему нужно подобрать, в пределах запланированного бюджета.

– Сразу видно человека из финансовой сферы – без скидки нет сделки. Ну что ж, я готов уступить, – ответил Коробейников.

– Спасибо! Тогда по рукам!

Я полез за кошельком, а Коробейников сунул полис в большой конверт из плотного картона и протянул его мне. Так я на время стал владельцем старинного полиса, даже не представляя, к каким последствиям это приведет!

Выйдя из магазина, я, задумавшись, ступил на проезжую часть прямо перед небольшой японской машиной, которая едва успела затормозить. За рулем была стройная привлекательная блондинка, которая погрозила мне пальцем и жестом предложила перейти дорогу. Если бы я тогда знал, что судьба очень скоро сведет нас вновь!

Уже в поезде, отужинав, я внимательно рассмотрел покупку. Умели же в старину делать красивые вещи! Меня еще в вузе научили ценить красоту каллиграфии, и тщательно выписанный тушью текст на полисе не мог не вызывать восхищение. Я не вникал в тот момент в содержание написанного, лишь любуясь красивыми буквами и внешним оформлением. Ну, 1915 год, какой-то груз, морская перевозка, депозит, оплата золотом – ничего удивительного для начала прошлого века, особенно если учесть, что шла Первая мировая война… Я спрятал покупку в портфель, отхлебнул на сон грядущий из фляжки любимого виски и завалился спать.

27 июня, Соединенные Штаты Америки, Портленд

В одном из университетов Портленда завершился очередной семестр. Стояла прекрасная погода, характерная в это время года для Западного побережья. У входа в здание профессор истории славянской лингвистики Энтони Райли, высокий поджарый мужчина немногим за 50, одетый в тенниску и доккерсы, прощался со своими студентами, среди которых были двое из российского города Владивостока – Ваня и Таня. Райли радушно им улыбнулся и заговорил по-русски – практически без акцента, скорее, на литературном языке начала ХХ века:

– Желаю вам хороших каникул, мои юные друзья! Надеюсь, этим летом вам удастся продолжить работу в археологической экспедиции?

– Да, конечно, профессор, – ответил Ваня, – но сначала мы с Таней немного погостим у родителей, а вот в августе поедем в Хасанский район Приморья на раскопки Краскинского городища, где в VIII–X веках был окружной центр древней империи Бохай[9].

Таня что-то прошептала на ухо Ване, тот утвердительно кивнул.

– Профессор, а не хотите ли и Вы к нам присоединиться?

– Я не планировал в этом году еще одну поездку в Россию, хотя… поживем – увидим! Российская виза у меня до декабря, да и во Владивостоке я уже несколько лет не был, так что возможно все!

Таня и Ваня довольно переглянулись. Ваня еще раз пожал руку Райли.

– Если надумаете приехать, то найдете нас в социальных сетях, и мы Вам все организуем. До свидания, профессор!

– До свидания, мои юные коллеги!

Ваня и Таня, взявшись за руки, пошли в сторону кампуса. Райли отомкнул от велопарковки дорогой шоссейный велосипед, сунул в держатель термос с остатками чая и покатил по университетскому городку, время от времени приветствуя знакомых. Приехав к своему дому, Энтони проверил почтовый ящик и обнаружил в нем конверт от декана их факультета.

Когда Райли зашел домой, то, услышав звонок стационарного телефона, бросил конверт на стол и снял трубку. Услышав незнакомый голос, Райли удивленно поднял брови и ответил:

– Алло, я слушаю!

– Доброе утро, я Дерек Стэнли из корпорации Ллойдс, Лондон. Вы профессор Энтони Райли? Не могли бы мне уделить буквально несколько минут?

Райли удивился еще больше:

– Здравствуйте, да, это я. Только не предлагайте мне купить страховку или инвестиционные продукты – мне это неинтересно, у меня все уже имеется.

Дерек рассмеялся в ответ:

– Нет-нет, что Вы! Я звоню по совершенно другому вопросу. Дело в том, что я нашел в нашем архиве документы, касающиеся некого Линдона Хауза. Скажите, вы имеете к нему какое-то отношение?

– Да, самое прямое. Это мой прадед по материнской линии.

– Прекрасно! Дело в том, что в нашем архиве нашлись весьма интересные документы, касающиеся Вашего прадеда.

– Вот как? Весьма любопытно!

И Дерек стал рассказывать подробности. Через несколько минут Райли, по ходу разговора делавший заметки прямо на конверте декана, с сомнением произнес:

– Хм, вряд ли я смогу Вам помочь. Весь архив прадеда уже много лет хранится в нашем доме в старинном бюро. Я много раз его перебирал – там нет ничего похожего на то, что Вы ищете.

Дерек с интересом переспросил:

– Погодите-как! А что это за старинное бюро? Случайно не чиппендейловский «кабинет для домашних занятий», красного дерева, в стиле «шинуазри»[10]?

Райли оглянулся и посмотрел на бюро, стоящее в углу комнаты. Надо отметить, что комнаты Энтони были обставленны старинной, хорошо отреставрированной мебелью, к которой он питал слабость.

– Я не очень разбираюсь в тонкостях стилей, но это точно «чиппендейл» начала прошлого века. Прадед его привез из Гонконга, в котором служил какое-то время. Мне он достался по наследству от тетки. Продиктуйте мне номер Вашего мобильного и ловите фото.

Дерек продиктовал номер, Райли смартфоном сфотографировал бюро и отправил ему фото. Через несколько секунд тот воскликнул в трубку:

– О, у нас есть такое же! Когда-то досталось вместе с прочим имуществом компании – нашего предшественника. А Вы проверяли потайную нишу?

– Потайную? Признаться, я о ней даже и не слышал!

Дерек взволнованно продолжил:

– Смотрите – нужно нажать одновременно на несколько инкрустированных элементов на передней панели – слева второй и четвертый, справа третий и пятый. Попробуйте!

Райли положил трубку, подошел к бюро и нажал указанную Дереком комбинацию инкрустированных элементов. Перед его изумленным взором с тихим щелчком открылась потайная панель с кожаной папкой внутри. Открыв папку, Райли извлек: серебряный перстень с гравировками;

Взяв трубку, Райли обратился к Дереку:

– Вы оказались правы – в нише кое-что есть! Сейчас я Вам вышлю фотоснимки найденных артефактов.

И Райли, продолжая говорить, разложил на столе найденное, сфотографировал все смартфоном и отправил Дереку. Через несколько секунд Дерек откликнулся:

– Мистер Райли, а Вы не хотите продать нам этот страховой документ? Мы хорошо заплатим – скажем, 10–12 тысяч долларов.

Райли пожал плечами и ответил:

– Ну, даже не знаю… Все-таки семейная реликвия. А вам-то это зачем – документ столетней давности?

– Нам это нужно для… э-э… для нашего архива. А себе Вы могли бы сделать копию. Соглашайтесь – деньги хорошие.

– Да я и так неплохо зарабатываю – все-таки профессор университета. Так что мне необходимо обдумать ваше предложение, а также посоветоваться с сестрой – она тоже наследница.

– Знаете, у меня есть в Штатах кое-какие дела. Я планировал прилететь на днях, но могу это сделать и завтра, если Вы сможете уделить мне время для личной встречи.

– Ну что ж, приезжайте. Только сообщите, когда прибудете.

– Договорились, ответил Дерек.

Райли положил трубку и распечатал конверт от декана, о котором едва не забыл. Развернув письмо, он с удивлением прочел официальное уведомление о прекращении с ним трудового контракта с выплатой выходного пособия и дополнительной выплатой, заменяющей уведомительный период. Райли в сердцах бросил письмо на стол, вынул смартфон и набрал номер декана. Услышав «Привет, старик…», он перебил собеседника:

– Приветствую, декан Фрэнк! Может, объяснишь мне, что происходит?

– Энтони, дружище, пожалуйста, выслушай меня и не перебивай. Я бы все рассказал тебе лично, но рано утром мне пришлось срочно уехать по семейным делам. Поэтому ты получил официальную бумагу. Мы с тобой старые друзья, и ты должен меня понять. К сожалению, у меня в этой ситуации не было другого выхода. Все дело в той студентке, Саре Вашингтон.

– Как, эта ненормальная снова пожаловалась? В какой раз, в пятый? Но ты-то знаешь, что она вообще ничего не учит и на занятия не ходит! Активистка БэЛээМ, мать ее.

– Да, я знаю. Только теперь она написала на тебя жалобу ректору и назвала тебя расистом, и что ты ее ненавидишь из-за акцента, так как ей сложно даются шипящие славянские звуки, поэтому не допускаешь до экзамена. А ее родители входят в попечительский совет университета, и пусть их финансовая помощь не столь значительна, но. Короче, если нас обвинят в расизме, то, сам понимаешь, многие семьи афроамериканцев от нас могут отвернуться и тогда.

– Бред! – только и смог сказать Райли.

– Согласен. Поэтому ректор попросил меня решить вопрос с тобой быстро и полюбовно, чтобы не доводить дело до суда и прочего. Все положенные пособия университет тебе выплатит в максимально возможном размере. Этой Саре я сам поставлю оценку, ей учиться еще год. А через год мы вручим ей диплом и снова тебя пригласим. Если согласишься, конечно.

– Послушай, Фрэнк, мы, конечно, друзья, но принять твои, даже весьма разумные, аргументы мне сейчас сложно. Судиться с университетом я, разумеется, не буду.

– Спасибо, Тони, за понимание! И знай – несмотря ни на что, я остаюсь твоим другом.

– Да иди ты… Ладно, я понимаю, что ты-то тут ни при чем. Зато, кое-кому на радость я теперь безработный белый профессор. Пожалуй, поищу-ка я себе место где-нибудь в Восточной Европе, где нет проблем со славянским произношением. Будь здоров, декан!

Райли хмыкнул и нажал кнопку отбоя. Он взял письмо Павлика Хаузу и Сеппу, написанное латинскими буквами на русском языке. В письме говорилось о том, что они, трое братьев во Христе, объединив усилия хотя бы двоих, смогут, используя подсказки на листах страхового полиса, найти дорогу к ценностям, исчезнувшим из «золотого» эшелона адмирала Колчака и спрятанным от «варваров». А если не суждено им самим, то их потомки, которые смогут узнать друг друга по серебряным перстням и листам страхового полиса.

Райли еще раз просмотрел найденные документы и призадумался, вспомнив семейную историю. Его дом Райли в Портленде построили в 20-е годы ХХ века в качестве свадебного подарка прадеду и прабабке Элизабет и Энтони, их звали Линдон и Мария Хауз. Далее дом переходил по наследству старшему из детей, поэтому теперь он принадлежал Энтони. У его сестры Элизабет с детьми там были свои комнаты, хотя большую часть времени она жила в Сиэтле, в доме мужа.

Так уж сложилось, что в детстве их воспитывала родная тетка Елена, а не родители. Дело в том, что ее младший брат Томас вместе с женой Сарой в 60-е годы настолько увлеклись движением хиппи[11], что оставили маленьких детей-погодков на попечение сестры, а сами отправились в бесконечное путешествие, годами не выходя на связь. Поэтому Елена вынуждена было оформить официальную опеку над Энтони и Элизабет, чтобы дать им достойное воспитание и образование. Своих детей у Елены не было, замужем она также не была, и свои молодые годы она посвятила воспитанию племянников, заодно обучив их русскому языку – его знание в их семье считалось обязательным. Когда брат с сестрой подросли, то большую часть времени они проводили в различных пансионах, лицеях и колледжах, наведываясь к тетке в основном на каникулы и изредка навещая «хиппующих» родителей, по-прежнему перемещающихся по миру из одной общины в другую – от датской Христиании до Бали, от Гоа до Марокко – и зарабатывающих на жизнь плетением браслетов и всяких прочих хипстерских «фенечек». Когда Энтони достиг совершеннолетия, Елена торжественно передала ему права на отчий дом, а сама переехала в небольшой коттедж в пригороде, проводя большую часть времени в одной из славянских баптистских церквей, а также посвящая его служению в воскресной школе.

Десять лет назад тетушка Елена тихо скончалась, совсем немного не дожив до восьмидесяти. Помимо близких и дальних родственников, на похороны пришли священники ее церкви и многочисленные прихожане, которым Елена щедро дарила свое тепло и заботу. Лишь ее младший брат Томас с супругой Сарой, к неудовольствию родни, не приехали из Индии попрощаться со скончавшейся Еленой. Ну, хиппи, что с них взять – узнав печальное известие, они устроили поминки с массовым потреблением каннабиса, которые закончились массовым же арестом…

Вскоре после похорон, в день оглашения завещания, родственники собрались скорее из уважения к памяти покойной, нежели в ожидании несметных богатств. Мало кого из присутствующих удивило, что свой коттедж старушка отписала церкви, пояснив, что не хотела бы, чтобы дом стал предметом раздора между ее родными, да и ей самой, собственно, он примерно так же и достался – по завещанию от бездетного церковного попечителя. В остальной части завещания Елена указала всех родственников, с кем общалась. В итоге кому досталась на память мебель, кому – книги, кому – столовое серебро… Непутевым Томасу и Саре она завещала свои небольшие сбережения. А любимые племянники Элизабет и Энтони стали, соответственно, обладателями дамского трюмо и бюро в чиппендейловском стиле – их Елена сама когда-то унаследовала от деда с бабкой.

Райли решил позвонить сестре в Сиэтл и все ей рассказать. Элизабет, разумеется, была шокирована увольнением Райли из университета по навету «какой-то афроамериканской двоечницы», однако история с артефактами из тайной ниши в «чиппендейловском» бюро заинтересовала ее гораздо больше. Она заявила:

– Возможно, они помогут нам разгадать одну семейную тайну, доставшуюся нам от прадеда. Но пока ничего не спрашивай – я сперва кое-что должна освежить в памяти, подняв архивные документы. Перезвоню через пару часов.

– Хорошо, а я пока прокачусь немного, проветрюсь, – ответил Райли.

Переодевшись в велосипедную форму, Райли ненадолго задержался около чиппендейловского бюро, чтобы лишний раз полюбоваться старинной работой. За прошедшие годы Энтони не особо загрузил ящички всякой всячиной. Помимо архивных бумаг семьи, в бюро он хранил в основном школьные и университетские фотографии и памятные документы. Спустившись вниз, Энтони взял не свой современный карбоновый шоссейник, а винтажный стальной итальянский велосипед Соїпадо, который был им куплен более 30 лет назад на первые студенческие заработки. Райли был страстным велосипедистом-шоссейником, в годы учебы выступал за университетскую команду и даже несколько раз приглашался в молодежную сборную США. Однако, лавров Лэнса Армстронга[12] он не снискал, поэтому профессиональному спорту предпочел любительский – ну и карьеру профессора.

Подкачав колеса, Райли отправился на велосипедную прогулку по любимому с юности 25-мильному маршруту (это он называет прогулкой – для меня это было бы целое путешествие с остановками и привалами). Не успел он отъехать и пары миль, как на мобильный позвонила Элизабет, заявив, что она садится в поезд, через три с половиной часа будет в Портленде и надеется, что брат ее встретит. Райли, остановившись, подтвердил, затем прослушал на телефоне голосовую почту от Дерека. Тот сообщил, что вылетел к ним из Лондона и прибудет завтра.

– Интересная картина складывается, – произнес Райли, – сестра бросает все дела и мчится сюда, и этот англичанин тоже. Неспроста!

И он уселся на велосипед и с удвоенной силой стал крутить педали.

28 июня, Россия, Псковская область

На живописном холме близ города Печоры расположился старинный хутор, окруженный вековыми деревьями. Время тут как будто остановилось. Столетний, но вполне крепкий рубленый дом с хозяйственными постройками, летняя печка, в конце участка баня «по-черному» с деревянной лестницей, спускающейся к небольшой речке с купальней. Вокруг дома – аккуратно подстриженная лужайка, позади – сложенный из валунов погреб. Изгородь вокруг хутора была из горизонтальных и диагональных жердей и выполнял, скорее символическую функцию. О XXI веке напоминали разве что тарелка спутникового телевидения да десятилетний пикап Ford Ranger. Примерно в километре была соседняя деревня, а ведущая от нее проселочная дорога упиралась в хутор, так что случайных посетителей тут почти не было. Завершали эту пасторальную картину видневшиеся на горизонте золотые купола Свято-Успенского Псково-Печерского монастыря.

В последние годы тут стало заметно больше туристов, как посещающих святые места и достопримечательности Псковской области, так и желающих отдыха деревенского, созерцательного, наедине с природой. Однако хозяйка хутора Катерина туристов на постой не брала – ей и своих забот хватало. Вот и этим вечером она, вполне еще привлекательная женщина возрастом чуть за пятьдесят (но на вид не дать и сорока!), примерялась жужжащей электрической цепной пилой к лежащему огромному стволу тополя. На террасе дома, в инвалидной коляске, сидела и рисовала на большом куске картона девочка девяти лет. Это была Алиса, внучка Катерины. У ее ног дремала лохматая собака. Раздался звук мотора, и во двор въехал не новый, но ухоженный автомобиль Toyota Corolla. Алиса бросила на пол картон и карандаши и закричала:

– Мамочка приехала!

Из машины выбралась стройная привлекательная блондинка возрастом около тридцати – дочь Катерины Марта. Катерина выключила пилу и пошла ей навстречу, но ее опередила собака, которая, отчаянно виляя хвостом, подбежала к Марте и стала подпрыгивать, пытаясь лизнуть в лицо. Марта, с трудом увернувшись от собачьих нежностей, обняла Катерину, потрепала пса по голове и подошла к Алисе. Та прижалась лицом к матери.

– Ну, здравствуйте, мои дорогие! Какое это счастье – снова оказаться дома! – сказала Марта. Катерина погладила плечо Марты и ответила:

– И мы так тебе рады, дочка! Ты ведь весь отпуск проведешь с нами?

– Да, весь отпуск, целый месяц! У меня хорошая новость – я достала Алисе в Питере новые лекарства, они должны помочь.

Алиса подпрыгнула в своем кресле и протянула к Марте руки:

– Мамочка, спасибо! А у меня ножки уже почти не болят! Я сейчас дорисую картинку и подарю тебе!

Марта поцеловала дочку в макушку и обняла мать, Алиса прижалась к ней, пес снова начал весело прыгать между ними. Затем Катерина взяла Марту под руку, отвела на несколько шагов и негромко спросила:

– Хорошо, если новые лекарства помогут. Алиса просто не хочет тебя огорчать – на самом деле, она по ночам все время вскрикивает, я же слышу. Что там насчет операции?

– Коплю деньги. Начальство обещало зарплату повысить, так что после отпуска попробую оформить кредит. Мам, а чем ты занимаешься? Откуда этот ствол?

– На днях была сильная гроза, и молния попала в старый тополь за домом. Сосед Паша на тракторе сегодня перетащил его сюда. Вот, хочу попилить на дрова, – ответила Катерина.

– Мам, ты что, у тебя же давление! Наняла бы мужиков из деревни.

– Да я потихоньку, понемножку…

Марта обошла тополь кругом и воскликнула:

– Нет уж, мама, давай-ка я теперь им займусь, только переоденусь. Ой, смотрите, какое в нем дупло, пониже развилки! Я его раньше и не замечала.

Алиса на коляске съехала с крыльца к матери и бабушке.

– Мам, а вдруг в этом дупле что-то есть? – спросила девочка.

Катерина подошла к Марте. Марта пожала плечами, сняла с руки матери перчатку, надела ее и осторожно сунула руку в дупло. Тут ее глаза округлились, и она вынула из дупла завернутый в тряпку небольшой предмет. Развернув тряпку, которая от старости развалилась в лохмотья, Марта показала Катерине и Алисе жестяную коробку из-под конфет эстонской кондитерской фабрики «Kawe»[13].

Через пятнадцать минут Катерина, Марта и Алиса вместе сидели за столом и рассматривали вынутые из коробки бумаги. В руках у Катерины был пожелтевший лист бумаги с рукописным текстом на эстонском языке, Марта рассматривала точно такое же фото троих друзей, какое обнаружил в старинном бюро профессор Райли, а Алиса примеряла по очереди на разные пальцы такой же серебряный перстень. Между ними также лежала стопка почтовых карточек, перевязанная бечевкой. Катерина вчиталась в текст на листе и грустно подняла глаза на дочь:

– Так вот, Марта, твой прадед, а мой дед Пеетер, который построил наш дом, судя по всему, написал это письмо перед самым своим арестом в сороковом году. В нем написано буквально следующее: «Господь распорядился так, чтобы я и мои братья во Христе – чех Карел и американец Линдон – спасли ценности, похищенные злодеями из „золотого“ эшелона адмирала Колчака. Было это в январе 1920 года…».

– Вот как? – удивилась Марта, – дай посмотреть! Ой, мам, я ничего не могу понять, тут так неразборчиво написано.

– Давай обратно. Мне-то привычно, всю жизнь ученические каракули читаю. Итак, Пеетер вскоре уехал из России, из Владивостока на пароходе, вместе с твоей будущей прабабушкой Марфой. Через полмира они целый год пробирались в Эстонию.

– Надо же! А я и не знала об этом.

– Признаться, я тоже впервые узнаю. У нас в семье про Пеетера говорили лишь одно: был железнодорожником, в сороковом году его арестовали, и он бесследно исчез. А Марфа одна растила сына Мярта, моего отца и твоего деда.

– Ну да, дедушка рассказывал, что в войну и после нее им тяжко пришлось. Их же после войны репрессировали и выслали в Сибирь, – добавила Марта.