Княжна Гага. Любовная драма в многочисленных актах

И немедленно выпил!

Венедикт Ерофеев, поэма «Москва — Петушки»

Несколько предварительных слов от редактора

Когда мне прислали этот текст и я по старой привычке перед сном просмотрел его дома по диагонали, чтобы решить, стоит ли его читать вплотную, я сразу определил для себя, что это какой-то бред то ли сексуально неудовлетворённого, то ли, наоборот, сексуально пресыщенного человека. Он просто помешан на сексе, решил я. Да причём каком-то ненормальном, временами просто диком. Даже и читать не буду.

Судьбу этой книжки решила случайность. Когда я, оторвавшись от экрана, вышел на кухню заварить себе чаю, у компьютера присела моя жена, намеревавшаяся просмотреть свою почту. Хотя у неё есть свой ноутбук, она по-прежнему любит занять моё место. Вернувшись в свой кабинет, я обнаружил её прилипшей к монитору. Она вовсю читала сей странный опус и даже не дала мне выключить комп. Я удивился (что она в нём нашла?), и пошёл спать слегка раздражённый.

Наутро я первым делом спросил, как она переварила это безумное по сексуальным откровениям чтиво. Она мне улыбнулась, но ничего не ответила. Это меня задело вновь, но времени выяснять причину этой таинственной улыбки уже не было — нужно было идти в издательство. И лишь вечером я, весь день носивший в глубине души недоумение, решил расставить точки над i.

— Неужели ты прочла всю эту несуразицу до конца, — спросил я.

Жена кивнула.

— Да это ж блевотина! — вырвалось у меня.

— Местами да, — спокойно ответила она. — Но это неприкрытая реальная жизнь, в которой её сексуальная подоплёка просто вывернута наизнанку.

Такого ответа я не ожидал. Но я-то знал, что женщины всегда инстинктивно мудрее мужчин. И видят то, что мужчины впопыхах проскакивают. Я решил прочитать текст вплотную. И не пожалел об этом. Надеюсь, не пожалеет об этом и читатель. А вот на отзыв рецензента я не стал обращать внимания.

Отзыв рецензента Валентина Никчёмного

Что тут скажешь, текст до ужаса банален, нуден и совершенно непригоден для серьёзного чтения. Повествование полно искусственных сюжетных ходов, некоторые из которых ещё и повторяются. От них устаёшь, как, впрочем, и от самого чтения. Сплошь и рядом наблюдаются фактические неточности относительно описываемого времени. Когда именно происходят события, изображаемые в романе? А бог их знает, потому что те или иные приметы российской или иной истории взяты из разных лет, поэтому нельзя поместить повествование в какой-то определенный исторический интервал.

Самое интересное в книге — это «цитаты», выдранные из необъятных просторов интернета. Здесь надо сразу оговориться, что речь пойдёт о персонаже, а не об авторе. Или об авторе, но не о персонаже? Трудно сказать! Ведь автор сам запутался в своих определениях! То он автор, то он персонаж, то он вообще неизвестно кто! Да о чём тут можно говорить, если почти весь массив повествования собран из чужих, хотя и неузнаваемых «цитат», проще говоря, содран из интернета.

В романе порой ускользает психологическая достоверность происходящего. Иначе говоря, в реальность некоторых событий и выборов главного героя не слишком веришь. Но, опять же, если автор ставил себе задачу показать бытие обывателя (а не творческой личности), а также его внутренний мир (мысли, установки, убеждения и словарь), то он блестяще справился. Только читать это скучно. Я дочитал это только в силу нездорового интереса, чем же всё-таки кончится дело.

Несколько предварительных слов от автора

Эта фантастическая быль, как пыль, как песок, что текут сквозь пальцы, стоит их зачерпнуть в кулак. И что останется в горсти через минуту? Да ничего. Так, лёгкая грязца. Смыл — и забыл. Однако в жизни человеческой следы прошедших лет так просто смыть не получается. Как в анекдоте — а осадочек-то остаётся.

Эту документальную фантастику трудно идентифицировать, потому что речь в ней пойдет об Урмакии и населяющих её урмакцах. Урмакия и урмакцы — маленькие, но относительно самостоятельные республика и народность, находящиеся то ли где-то в окрестностях Байкала, то ли в прикаспийских степях, то ли на землях где-то между ними. Одно знаю точно — они большие поклонники коневодства и одного из его производственных результатов, то бишь конины.

Кстати, вы о них, возможно, никогда бы не узнали, не доведись вам познакомиться сначала с одной из её жительниц на страницах этого повествования, а затем, там же, и со многими другими славными представителями этой маленькой, но гордой республики, входящей в состав нашей необъятной Российской… чуть не сказал, Империи. Извините, Федерации, конечно же, Федерации.

И последнее. Так как многие исторические (и не только) факты и их интерпретации были почерпнуты из интернета, приношу свои извинения тем, кто посчитает это интеллектуальным воровством, и выношу свою благодарность тем, кто по широте души своей предположит, что история принадлежит всему человечеству, а не отдельным её, хотя и профессионально состоятельным, представителям. Они достойны самой благодарной моей признательности, которую я им с поклоном и выражаю. Засим продолжим.

Акт первый. Она лежала…

Она лежала поперёк постели, задрав ноги на стену, вернее, на маленький ковёр, который её прикрывал. Стену, а не женщину. И её белые носочки контрастировали с красным орнаментом ковра. Белое на красном, надо сказать, концептуально. А вот чёрные узкие брючки, почти обтягивающие короткие ножки, терялись на этом фоне. Чёрное на затенённом верхней полкой красном, да ещё размытом орнаментом…

Только что проводив так называемых гостей, я возвращался с лестничной площадки и от увиденного на мгновенье застыл в проёме двери. Я не рассчитывал кого-то увидеть в мастерской. Однако я уже изрядно подустал и не стал ни искать объяснений сам, ни спрашивать их с лежащей на моей постели женщины. Практически не раздумывая я вновь двинулся и бухнулся рядом с ней, привалившись к стене. Мы расположились таким странным изломанным валетом.

Глаза её были закрыты. Она молчала. Спит, что ли, подумал я. Когда успела? Я протянул руку и дотронулся до плеча, намереваясь потрясти безмолвное тело. Но стоило мне коснуться материи её тёмно-синей блузки, как она мгновенно прихлопнула мою правую ладонь своей левой. Я вздрогнул, а она так и осталась лежать безмолвной, но прижимающей мою руку к своему плечу.

Я потихоньку, от неожиданности не зная, что сказать, потянул свою руку, и она, слегка прижатая, поехала к её груди вместе с принадлежностью этой молчуньи. И когда моя ладонь уже стала взъезжать на прелестный телесный холмик, большим пальцем ощущая под тонкой материей блузки сначала тесёмку бюстгалтера, а потом и его чашечку, я решил, что надо эту игру прекращать и выдернуть руку. Но она, будто почувствовав моё намерение, вдруг стиснула и ещё сильнее прижала мою ладонь к своей груди. И я понял, что моё намерение было ошибочным. А её — твёрдым и не предусматривающим обратного пути.

Какое-то время я смотрел на неё. Да, красавицей её не назовёшь. Лицо специфическое, скорее круглое, чем овальное, азиатское, с немного приплюснутым носом и широкими скулами: будто вырубленное из тёмного дерева и отполированное ветрами и временем. А при этом кожа отливает почти нежной смуглой матовостью. И было на этом лице выражение какой-то, не знаю, как сказать, суровости, что ли… Будто я ей уже заранее ненавистен или неприятен. Впрочем, возможно, что всё это мне только показалось, ведь прижатая ею самою к своей груди моя рука говорила об обратном.

Не мой, конечно, тип, но что поделать, если женщина просит… Только что она просит? Чем это кончится? Я решил всё-таки встать и высвободить руку. Стал тихонько сдвигаться на край своих «полатей», а моя правая рука под её левой стала совершать круговое движение по часовой стрелке, невольно массируя её грудку. Она приотпустила свою ладонь, давая моей руке двигаться, но не сняла её. Я уже стал приподниматься, стоя к ней вполоборота и готовясь выдернуть свою конечность, как вдруг она, не открывая глаз, вскинула обе своих руки и вцепилась в мой поясной ремень. Я опять застыл.

Не успел я ещё сообразить, как мне действовать, она стала ловко расстёгивать брючный ремень. В такой ситуации я ещё не бывал, обычно инициатива всё-таки исходила от меня, а не… Впрочем, может, она вообще неизвестно чего хочет, а я тут навоображал. Я стоял, наклонившись над ней, и думая, что же всё-таки предпринять. А она уже расстегнула пряжку и взялась за молнию с брендовой пуговицей над нею. И я вдруг возбудился сам. Мне подумалось, что мой член не мыт с утра, в смегме, а я всегда ответственно отношусь к личной гигиене…

— Подожди! — шепнул я, решительно взяв её сопротивляющиеся руки и насильно положив их на её грудь. Тут она впервые сверкнула снизу на меня своими чернющими глазами, и я увидел в них и мольбу, и силу одновременно.

— Я сейчас приду, помоюсь только, — объяснил я и добавил с неожиданно проснувшимся чувством юмора, — в общественно полезных местах.

Она как будто расслабилась, поняв, что у меня нет планов бросить её, а я, наконец распрямившись, двинулся, придерживая брюки, из комнаты в сторону кухни. Тут надо объяснить устройство моего убежища. Моя мастерская совсем не моя, я её арендую. Кстати, у известного всему миру, хотя и вроде бы просто московского, художника. Но имени его я вам не назову. Мне ещё жить и работать в этом светлом помещении… Вот именно, что светлом! Это для художника одно из первейших условий его работы. Я имею в виду естественный солнечный свет, проходящий через огромное, почти во всю стену, окно.

Именно этим окном, наверное, и руководствовались когда-то начальники от МОСХа — Московского отделения Союза художников РСФСР, определив во владения живописцев самый верхний — нежилой — этаж одной из стоящих вертикально панельных коробок в районе Новогиреева. Кроме моей комнатушки с панорамным окном, в которой настоящий владелец уже многие годы не появлялся, были ещё две такие же. Художника, занимавшего смежную со мной мастерскую, я видел раз в три — четыре года. А живописицу, чья дверь была напротив моей, вообще только раз в моей арендаторской жизни. Она, кажется, использовала это помещение только как склад своих забытых работ.

На все три мастерских был предусмотрен один санузел, где еле умещался унитаз, и закуток, который я собственными усилиями превратил в кухню и помоечную, вернее, помывочную. То есть не от слова «помойка», а от понятия «помыться». Когда-то, заехав и задружившись с местными дворниками и сантехниками, я вместе с ними затащил при помощи лифта на нежилой этаж брошенные, но вполне исправные кухонную плиту и огромную чугунную ванну. Как говорится, сейчас таких не делают. Они же кинули гибкий газовый шланг, а вода в этом благодатном месте уже текла из краника. Поставив ещё пару бутылок водки, я обзавёлся подвешивающимся под потолком кем-то брошенным старым водогрейным котлом, и жить в моей берлоге стало совсем сносно.

Правда, с ванной случился некоторый казус. Рядом, то есть стоя впритык, плита и ванна не помещались. И пришлось для моей чугунной ёмкости сделать возвышение из брусков и досок, так что восходить в неё приходилось по ступенькам, будто на трон в средние века. Зато котёл оказывался под рукой, и его легко было регулировать, принимая блаженно-ублажающий душ. Оставалось только отделить ванну от газовой плиты виниловой занавесочкой, что я и сделал когда-то. Сейчас я отодвинул занавеску и, стоя уже без брюк и рубашки, неторопливо полоскал своё хозяйство под тёплой водичкой. А не подхвачу я чего-нибудь от этой любвеобильной дамы? Да не должно быть. Кажись, интуиция меня никогда не подводила.

Что-то я стал мнительным… Вперёд и с песней! Оставив на себе только трусы, я вернулся в мастерскую. Она лежала в том же положении, будто и не было между нами интимной ситуации, а просто девушка прилегла, устав от дневных хлопот и закинув затёкшие ноги на коврик, и задремала в нежно-божественных объятиях Морфея. А может она под наркотиками, вдруг кольнула меня нехорошая догадка… Да нет, таких я тоже перевидал немало, у них реакция совсем не та. Им под кайфом уже хорошо. А тут женщина явно томится, хотя виду и не подаёт. Я опять присел на лежанку и провёл ладонью по щеке и шее восточной чаровницы.

На этот раз она спокойно, всё так же не открывая глаз, подняла руку и положила её мне на голую грудь. Прикосновение оказалось лёгким, я бы даже сказал нежным. Маленькая ладошка прошлась по моим грудным мышцам, а затем крохотным веером пальчиков, покачиваясь, стала спускаться по животу. Достигнув кромки моих трусов, она на миг замерла и двинулась дальше поверх материи. И остановилась, достигнув бугорка моего уже напрягшегося под трусами дружка. Если в первую её попытку у меня возникло сексуальное желание только виртуально, в мозгу, то теперь голова и головка пришли во взаимоисключающее напряжённо-расслабленное согласие.

Это оказалось очень приятное состояние. Я откинул голову к стене и закрыл глаза. Она поглаживала бугорок, а он всё напружинивался и рос. Вдруг моя азиаточка как-то так быстро перевернулась, что оказалась лежащей на животе перпендикулярно ко мне. Её правая рука быстро оттянула край материи, а левая уже держалась за ствол члена. Не успел я отреагировать, как она обхватила его ртом, и я почувствовал, что близок к оргазму. Но я не останавливал её. Сладостное напряжение всё нарастало, и я уже неосознанно двигал тазом вверх и вниз, а в последнюю секунду, не выдержав, схватил её голову и вжал в свой пах, нанизав на восставшую плоть.

Внизу меня как будто что-то взорвалось, но лёгкую боль перекрывали мощные толчковые волны высвобождения. Ещё держа её голову прижатой к своему телу, я постепенно обмяк. Давно же у меня не было женщины… Я отнял руки от чёрной короткой причёски и одной из них погладил незнакомку по голове. Освобождённая, она сделала несколько движений туда-сюда по ещё напряжённому стволу и затихла, оставив его во рту. Давненько мне не было так хорошо. Однако скоро я почувствовал, что мой дружок вдруг зачесался, ему стало некомфортно внутри. Я поднял её голову и сказал:

— Мне надо помыться. Хочешь, ты иди вперёд.

Она смотрела на меня, лёжа на боку, подперевшись рукой, снизу вверх. Помедлив, отрицательно покачала головой. Я осторожно отодвинул её и направился в свою «помоечную». Вернувшись освежённый, я сказал ей:

— Ванна свободна.

Она опять покачала головой из стороны в сторону.

— Надо помыться, — сказал я. Не люблю неопрятных женщин.

— Не хочу и не буду, — вдруг ответила она.

Я впервые слышал её голос. Он был обычным для женщины её возраста. Да и в общем-то нормальный русский язык с чуть заметным акцентом. А я почему-то ожидал, судя по виду, какого-то ломаного или иностранного возгласа. Ведь она вообще-то могла оказаться иностранкой, не понимающей наш язык. Такое тоже у меня случалось. Но тут… А что собственно удивительного? Я и сам не вполне русский, а говорю по-русски чисто. Так что в первый момент вообще-то меня удивило не отсутствие акцента, а сама суть ответа. Ишь, немытая гордячка…

Я промолчал. Но надо было что-то делать. Конечно, по-хорошему её бы, чумазку, выдворить из «квартиры», но после того, что между нами произошло, было как-то неудобно сразу её выставлять. Тут мне в голову пришла спасительная мысль, суть которой была, похоже, нужна больше мне, чем ей.

— Ты водку пьёшь? — спросил я.

Она, лёжа, кивнула.

— Ну, давай за знакомство, — я двинулся на «кухню», где у меня рядом с плитой был приткнут маленький холодильник. Вытащив початую бутылку водки, начатый кусок колбасы и хлеб, который тоже находился у меня в хранилище холода, я двинулся обратно. Азиаточка уже сидела на моей лежанке:

— У Вас полотенце есть?

Ни хрена себе, она ещё и на Вы обращается после минета. Я положил всё на маленький столик, который у меня служит для разных целей и, в частности, для принятия вот такого «узкого круга гостей», и молча достал с верхней самодельной полки большое полотенце. Маленького у меня сейчас не было, оно в куче других лежало приготовленное для стирки. Она влезла в свои чёрные туфли на высокой толстой подошве, где каблук выделялся ещё сантиметров на пять, и, взяв полотенце, прошествовала в мою помоечную-помывочную.

Я порезал и разложил по тарелкам, что были взяты с соседней деревянной полки, колбасу и хлеб. Оттуда же достал пару маленьких стаканчиков. Тут как раз подошла она и сразу села на неразобранную постель. Я поднял столик и поставил его перед ней, а сам пододвинул табуретку и сел напротив. Стараясь не глядеть на неё, разлил водку по стаканчикам.

— А у Вас вилка и нож найдётся? — она в который раз меня озадачила.

— Чего тут вилкой есть? Колбасу можно руками брать. Разрешаю, — неуклюже пошутил я. — Ну-у, будем! — и немедленно выпил.

Акт второй. Он стоял…

Он стоял в проёме двери. Я это чувствовала по его взгляду. Наверное, он не ожидал меня увидеть. Я и сама не знаю, как это случилось. Когда я услышала, что он возвращается с лестничной клетки, я в каком-то отчаянии скинула туфли и сначала села на его постель, поджав под себя ноги, а потом, не знаю почему, мгновенно развернулась и легла, забросив их на стену, прикрытую ковриком, и закрыла глаза. Ноги действительно гудели, потому что пришлось стоять почти всё время, что мы, толпа, приехавшая вместе с ним с его выставки, провели в его мастерской.

Присесть было некуда. Его деревянную лежанку и пару стульев, вернее, самодельных табуреток, тут же оккупировали пожилые «ценители его таланта». Выпивали сидя и стоя вокруг маленького столика, заставленного разномастными бутылками, купленными по дороге к нему теми мужчинами, кто не жмотился. Закусывали такой же покупной снедью. Конечно, сразу пошли и разговоры, в которых я не принимала участия, но все почему-то налегали на алкоголь. Я тоже выпила пару «рюмок», которыми служили и пластиковые, и стеклянные, и даже керамические ёмкости небольшого размера.

Так как меня бил лёгкий мандраж, я не пригубила, как обычно, а выпила их сразу, махом, чего со мной давно не случалось. В одной «рюмке» было лёгкое креплёное вино, а в другой оказалась водка. Тут меня отпустило, и я стала внимательно наблюдать за Вадимом. Было видно, что он тоже устал, наверное, и от целого дня хлопот, и от шумных и не всегда умных гостей, уже час с лишним теребящих его. Я протолкнулась к своей подруге Татьяне, которая меня и затащила на его выставку, и прошептала:

— Видишь, как он устал. Ты можешь выпроводить гостей?

Бойкая Татьяна сразу сообразила, что я говорю это не просто так. Она прищурила глаза и промурлыкала:

— О-о, да он нам нравится! Ну ты даёшь, подруга… А почему бы и нет?

И сразу занялась делом. Поставленным зычным голосом тележурналиста она объявила, вдруг взяв на себя обязанности ведущей вечера-встречи, что хозяин всем благодарен за внимание, но не пора ли гостям и честь знать и собираться по домам. Вадим смотрел на неё удивлённо, но не возражал, видимо, действительно очень устал. Татьяна говорила убедительно, но с доброжелательным юморным подтекстом, и поэтому, похоже, никто не обиделся.

Мало того, она организовала присутствовавших женщин помыть посуду, собрать пустые бутылки и пластиковые одноразовые тарелки, и стаканчики в пакеты, чтобы выбросить всё это по дороге, и расставила вымытое по своим местам. Когда она успела рассмотреть, что где было? Вот что значит глаз журналиста! Народ стал собираться, а потом все сгрудились в проходе, прощаясь, а Вадим решил выйти проводить всех до лифта. Я пока ещё сама не знала, что мне делать: идти со всеми или незаметно остаться. Всё решилось как-то само собой.

Вадим в толпе вышел, а я стала рассматривать его картины, прислоненные к стенам и стоявшие на самодельном станке. Тут он демонстрировал разные полотна, но та картина с выставки, которая меня поразила и заставила поехать к нему домой после его призыва продолжить осмотр у него в мастерской, нигде не повторялась. Я знаю, что художники часто делают копии своих работ или выставляют эскизы, то есть наброски больших полотен. Но тут ничего похожего не было.

Когда я услышала, что он возвращается с лестничной клетки, я в каком-то отчаянии скинула туфли и сначала села на его постель, поджав под себя ноги, а потом, не знаю почему, мгновенно развернулась и легла, забросив их на стену, прикрытую ковриком, и закрыла глаза. Он стоял в проёме двери. Я это чувствовала по его взгляду. Наверное, он не ожидал меня увидеть. Но скоро справился с неожиданностью и, подошедши ко мне вплотную, вдруг почти бросился на застеленную лежанку рядом со мной. Я замерла. И нежданно почувствовала его руку на своём плече.

Я не смогла совладать с собой и прижала его ладонь. Он потащил её на себя, а я не могла отпустить его. И когда я почувствовала, что вот сейчас он оторвёт свою тёплую ладонь от моей груди, я сжала её крепче, и он успокоился, затих. А затем стал привставать, кружа ладонь по моей груди. Поняв, что он хочет всё-таки вырваться, я выкинула руки, наверное, думая обнять его, но наткнулась на его поясной ремень. Он опять замер, и тут волна благодарности к нему обдала меня, и я поняла, чего хочу.

Я хотела его. Любого. Как он хочет. Все мужчины любят, когда целуют им член. Я сделаю это. Я уже расстегнула ремень и стала расстёгивать молнию, когда он схватил мои руки и прижал к моей груди. Мне стало больно. Не физически, а потому, что он не хочет меня. Я открыла глаза и посмотрела прямо на него. И тут он прошептал, что сейчас вернётся, только вымоется. Дурачок, мне сейчас всё равно, чистый он или не совсем. Но я успокоилась. Значит, всё будет так, как я хочу. Только бы он побыстрее вернулся ко мне. А всё-таки хорошо, что он заботится обо мне, вон моется, не хочет меня обидеть.

Я лежала успокоенная, с закрытыми глазами, когда он опять присел рядом. Моя рука легла ему на грудь. Какая у него кожа! Как приятно гладить его! Спускаясь всё ниже, я вдруг наткнулась на материю. Он даже не снял нижнее бельё! Стесняется что ли? Мне стало ещё приятнее. Я провела рукой по ткани и ощутила его напрягшийся член. Он тоже хочет меня! Я гладила его и ощущала, каким огромным он становится, вырываясь из-под спуда материи. И мне стало невтерпёж.

Я резко перевернулась на живот и, оттянув ткань, схватила выпрыгнувший как чёрт из табакерки фаллос. И тут же обняла его ртом. Казалось, он заполнил его своей плотью весь. Какой же он… сладкий! И он уже дрожал, пульсировал. Я успела всего несколько раз втянуть его в себя, когда Вадим схватил мою голову и опустил на член до конца. Я чуть не задохнулась, казалось, он перекрыл мне горло, в которое изливалось его семя. Оно шло толчками, и было на вкус солоноватым, даже с горчинкой. Эта слизь наполнила мой рот, и я уже не знала, что делать. Ещё чуть-чуть и я задохнусь!

Но тут он обмяк и отпустил меня. Я с облегчением приподняла голову, втянула его семя двумя или тремя глотками, так много его было, и хотела поцеловать налитую головку всё ещё напряжённого члена, но не удержалась и ещё несколько раз втянула его в себя. Внизу у меня всё трепетало, кажется, я кончила сама, во всяком случае я ощущала, что я вся мокрая, и мне не хотелось выпускать этот уже мягчающий жезл изо рта. Я легла набок, щекой на его бедро, но он поднял мою голову и сказал, чтобы я шла мыться. С какой стати? Я ведь не пролила ни капли! Я ответила, что не буду.

Он ушёл, а я почувствовала, что у меня внизу всё такое мокрое, что надо менять трусики. И когда Вадим вернулся, я спросила у него полотенце и пошла мыться. Простирнув бельё, я приспособила его на газовый котёл и надела брюки на голое тело. Он уже соорудил выпивку и закуску на столике, который поднёс прямо ко мне. На тарелках слоилась толстыми кусками колбаса. Как есть такие куски прямо руками? Это же неприлично! Я попросила вилку и нож, а он мне в ответ рассмеялся. Да бог с ними, с приличиями, когда-то можно и руками поесть. Я вдруг ощутила дикий голод, ведь я пила почти не закусывая.