- -
- 100%
- +
Раздался сухой, неприятный хлопок. Призрачный графин, так и не успев обрести форму, рассыпался облаком серой пыли. На ладони Юлиана упала лишь горсть сухого, холодного пепла — жалкий остаток того, что должно было стать предметом роскоши. Это было всё, на что хватило его жизненного ресурса в этом секторе.
Юлиан покачнулся, в нём больше не было цвета, он стал монохромным, как и всё в этом проклятом месте. Его тело потеряло плотность, став похожим на помятую бумагу. Его одежда, дорогой камзол с вышивкой, болталась на нём, как на пугале. Он открыл рот, но не издал ни звука, только струйка серого дыма поднялась из его горла и растворилась в тумане.
— Ресурс принят, — произнёс лишённый эмоций голос, донесшийся, казалось, из самого песка. — Запуск протокола: «Экстренный ремонт инфраструктуры».
Земля под ногами Юлиана разверзлась. Макс видел, как в песке открывается идеально ровная трещина, края которой светились тем же ядовито-красным, что и сообщения об ошибках в его интерфейсе. Из разлома высунулись тонкие, ржавые щупальца кабелей — десятки, сотни, они извивались, как щупальца голодного спрута. Каждое было покрыто слизью и искрило от перегрузки.
Они обвили обмякшее тело Юлиана с хирургической точностью, ни одного лишнего движения, ни одной потерянной секунды. Макс видел, как кабели проникают под кожу, как они тянутся к костям, и его тошнило от этой картины. Юлиан даже не вскрикнул.
Его биомасса начала стремительно трансформироваться. Макс с ужасом наблюдал, как кости вытягиваются и утолщаются, превращаясь в жёсткие каркасы; как кожа грубеет, принимая текстуру окалины; как кровь сворачивается в густую чёрную смолу, которая тут же застывает, превращаясь в герметик. На глазах у оцепеневшей группы человек был переработан в строительный материал.
Леди Мирабель закричала высоким, срывающимся на ультразвук криком. Каспиан отшатнулся, споткнулся и упал на спину, продолжая отползать, не в силах отвести глаз от происходящего.
Олди стоял, широко расставив ноги, его лицо было непроницаемым. Он не отводил взгляда и смотрел на трансформацию с холодным, изучающим интересом.
Макс смотрел, но не потому, что хотел, а потому, что не мог отвернуться. Его взгляд фиксировал каждую деталь, каждую стадию трансформации, и эта информация впечатывалась в память, как раскалённое железо.
Щупальца потащили то, что секунду назад было Юлианом, к ближайшей гигантской трубе, уходящей вертикально вверх. Труба была огромной, метра три в диаметре, и покрытой многолетними наслоениями ржавчины, грязи и ещё чего-то, что выглядело как засохшая слизь. В ней зияла рваная трещина, из которой сочилась тёмная, маслянистая жидкость.
Переработанная масса Юлиана, смесь плоти, металла и застывшего отчаяния, была впечатана в эту трещину. Сначала одна часть, потом другая. Макс слышал, как чавкает «живая» заплатка, как она твердеет, принимая форму изгиба трубы.
На мгновение Максу показалось, что по краям заплатки, быстро затвердевая, проступила тонкая серебристая слизь, такая же, как та, что сочилась из труб повсюду в Пустоши. Она стекала длинными, маслянистыми каплями, застывавшими на изгибах почти правильным геометрическим узором, прежде чем осыпаться серебристой пылью.
Стык затянулся. Секунда, две, три — и от трещины не осталось и следа. Только гладкая, чуть более светлая полоса металла, которая всё ещё пульсировала слабым, затухающим светом, словно сердцебиение умирающего. Скрежет наверху утих, Система «починила» себя за счёт того, кто в ней больше не нуждался.
Олди молчал. Потом сплюнул на песок и произнёс — без обычной насмешки, глухо, почти задумчиво:
— Как? Как код делает такое с плотью?
Макс не ответил сразу. Он всё ещё пытался проанализировать увиденное, но не находил в системных архивах ничего, что объяснило бы превращение человека в заплатку для трубы. Ни одного протокола, ни одной ссылки.
— Не знаю, — сказал он, наконец. — Но это не магия, магия не чавкает. У этого есть механика, я просто пока её не вижу.
Олди долго смотрел на светящийся шов, потом отвернулся.
— Он… он теперь часть трубы? — голос Мирабель превратился в ультразвуковой дребезг. Её лицо было искажено не только ужасом, но и глубоким, фундаментальным непониманием. Это было лицо человека, который только что увидел, как рушится всё его мировоззрение.
Искажённый, наблюдавший за процессом трансформации, издал звук, похожий на скрежет пилы по кости. Его фигура снова дёрнулась, на этот раз ближе, почти на два метра, сократив дистанцию до группы, но он не атаковал, он ждал. Макс заметил, что Искажённый больше не был один. Из тумана начали проступать другие тени — такие же ломаные, такие же голодные до чистого, не переработанного кода. Три существа. Пять. Семь. Они выстраивались полукругом, молчаливые и неподвижные, как строка кода, ожидающая выполнения.
— Система не спасает, — сказал Макс, становясь перед выжившими и поднимая свой обломок. Его голос звучал глухо, но твёрдо. — Система утилизирует, и если вы попытаетесь её позвать снова, вы умрёте так же, как он.
Группа в ужасе сжалась, никто не произнёс ни слова. Даже Олди, который всегда находил что сказать, теперь молчал. Они смотрели на ржавый металл, который теперь мягко светился теплом поглощённой жизни, и понимали: здесь, в Пустоши, они не гости. Они — запчасти, расходный материал для бесконечного, бессмысленного ремонта этого проклятого места.
Принцесса вышла вперёд и встала рядом с Максом.
— Что будем делать? — спросила она тихо.
Макс посмотрел на Искажённых, пытающихся окружить поляну. На трубу, которая всё ещё пульсировала слабым, затухающим светом. На испуганных, сломленных людей, которые смотрели на него с надеждой, отчаянием и страхом.
— Выживать, — ответил он. — Без запросов. Без Системы.
Над ними, в серой заливке неба, на мгновение проступила надпись, видимая только тем, кто потерял всё:
ОПТИМИЗАЦИЯ ЗАВЕРШЕНА. СЛЕДУЮЩИЙ ЦИКЛ: ЧЕРЕЗ 00:00:01
Искажённый открыл рот, внутри которого не было зубов, только бесконечный каскад падающих нулей и единиц. И когда поток цифр хлынул наружу, словно вода из прорванной плотины, Макс понял: это только начало.
Глава 3. Квест на выживание
В Пустоши паника — это не эмоция, а каскадный сбой синхронизации.
Леди Мирабель кричала, но звук её голоса опаздывал на доли секунды. Каждый крик порождал свой призрачный повтор, и вскоре воздух вокруг неё наполнился какофонией — десяток Мирабель, рыдающих с небольшой задержкой, как в испорченной звукозаписи.
Макс видел это своим «Взглядом Протоколиста», остаточной способностью, которая позволяла ему воспринимать не просто картинку, а саму структуру реальности: слои кода, сбои текстур, аномалии в потоках данных. И, в отличие от системных навыков, этот дар не требовал подключения к сети. Он был частью самого Макса, врождённой аномалией, которую отец когда-то заметил и научил контролировать через ритм сердца. Повреждение интерфейса лишь обострило восприятие. Даже если бы Система исчезла совсем, «Взгляд» остался бы с ним: как память, как трещина в собственной реальности, через которую видна изнанка мира.
Макс не знал, были ли другие Протоколисты с таким же даром. Отец никогда не говорил о «Взгляде» как о профессиональном навыке, скорее, как о личной странности, которую нужно прятать. Возможно, Макс был единственным, кто видел изнанку реальности или, может быть, другие тоже просто молчали, боясь, что их сочтут сбоем.
И сейчас он видел, как аудиофайлы Мирабель дублировались, перекрывая друг друга, словно Система зациклила фрагмент аудиодорожки и не могла его остановить.
Лорд Каспиан пятился, его ботинки скользили по графитовому песку. Каждый шаг оставлял рваный след, который тут же затягивался, словно песок отказывался сохранять память о прикосновении. Лицо бледное, почти серое. Золотые нити в волосах свисали тусклыми, мёртвыми прядями.
Искажённые приближались. Их движения были ломаными: один шаг — и фигура замирает, второй шаг — и она мгновенно оказывается на метр ближе, минуя промежуточное пространство. Мир вокруг них буквально отказывался вычислять траекторию их движения. Макс видел, как в воздухе вокруг каждого Искажённого возникали короткие «артефакты», остаточные изображения, словно реальность пыталась запомнить их положение, но тут же забывала.
— Назад! — взвизгнул Каспиан, выбрасывая вперёд руку. — Я приказываю! Удалить! Приоритет: Безопасность!
Его пальцы судорожно скрючились, пытаясь вызвать командную строку. Макс видел, как вокруг них вспыхнул слабый голубой ореол, последний всплеск системной энергии, попытка подключиться к отсутствующему серверу. Но воздух перед Каспианом лишь пошёл рябью, как перегретый асфальт. Система не слышала его, он был для неё шумом, устаревшим комментарием в коде, который забыли стереть.
— Прекрати, — резко сказал Макс. Каспиан вздрогнул от неожиданности.
— Но я… я должен…
— Ты привлекаешь внимание.
Макс наблюдал за всем этим с холодной отстранённостью патологоанатома. Его «Взгляд» показывал ему структурную картину происходящего. Вокруг каждого из выживших ещё теплились остатки интерфейсных оболочек: слабые, полупрозрачные нимбы, похожие на мыльные пузыри, которые вот-вот лопнут. Эти оболочки были источником паники. Система всё ещё пыталась обслуживать своих мёртвых пользователей, посылая им сигналы тревоги, уведомления об ошибках, напоминания о необходимости синхронизации. Каждое такое сообщение окрашивало ауры людей в грязно-оранжевые тона, цвет страха, который не мог найти выхода.
Они пытались сражаться с Пустошью инструментами Столицы. Это было всё равно, что пытаться остановить лавину правилами этикета.
— Тишина, — сказал Макс.
Он использовал «Тон Протоколиста», специфическую частоту, на которой вещали глашатаи Системы во время великих праздников. Это был голос инстанции, но в отличие от навыков, которые требовали подключения к серверу, этот голос был просто акустической модуляцией, физической вибрацией воздуха, которую Система не воспринимала как угрозу, потому что она не содержала ни одного байта кода. Макс научился этому в Министерстве Порядка: настоящая власть не требует запросов, она просто звучит.
Паника не исчезла, но она застыла. Мирабель захлёбывалась криком, её аудиофайлы наконец синхронизировались и слились в один последний всхлип. Каспиан замер с поднятой рукой, словно статуя в неловкой позе. Даже Искажённые, казалось, замедлили свою рваную пляску, их телепортационные рывки стали реже, словно они встретили непреодолимую стену в коде.
И в этот момент правый глаз Макса обожгло новой строкой.
Текст не просто всплыл, он вгрызся в сетчатку, пульсируя неоновым золотом на фоне серой мглы. Макс непроизвольно прищурился, пытаясь отогнать сообщение, но оно было встроено в его собственное зрение, вживлено в нервные окончания.
СИСТЕМНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ: ОБНАРУЖЕН ВАКУУМ ВЛАСТИ. ЛОГИЧЕСКАЯ ЦЕПЬ: ГРУППА «ШЛАМ» ТРЕБУЕТ СТРУКТУРИРОВАНИЯ ДЛЯ ПОВЫШЕНИЯ ЭНТРОПИЙНОЙ ВЫЖИВАЕМОСТИ. КВЕСТ: «ВОЗЬМИТЕ ЛИДЕРСТВО» ЦЕЛЬ: ПОДЧИНИТЬ ОСТАТКИ ГРУППЫ ЕДИНОМУ ПРОТОКОЛУ. НАГРАДА: РАНГ «ГЛАВНЫЙ», ДОСТУП К ЖУРНАЛУ УТИЛИЗАЦИИ. ПРИНЯТЬ: (ДА)/(НЕТ)
Сообщение было сырым, агрессивным. Система не видела их, она видела только пустоту, которую они создавали своим существованием, а пустоту она умела заполнять шаблонами. Макс инстинктивно вызвал меню, проверить статус соединения, но вместо отклика натолкнулся на вакуум. Ни подтверждения, ни ошибки, только тишина, в которой его собственный запрос растворился, не долетев до адресата. Система не отвечала, она просто транслировала обрывки.
Палец завис над призрачной кнопкой.
«НЕТ» — означало хаос. Панику. Смерть от Искажённых здесь и сейчас.
«ДА» — означало принять правила игры, стать винтиком в чужом механизме, чтобы выиграть время.
Он посмотрел на Элизу, на Мирабель, на трясущегося Каспиана. Если бы он был прежним Протоколистом, он бы нажал «НЕТ» из чистого упрямства. Но тот человек умер в упавшем глайдере.
Он нажал «ДА».
В углу поля зрения появилась иконка — шестерёнка, вращающаяся против часовой стрелки, интерфейс обновился.
Он нажал «ДА» не ради ранга или выживания. Он принял квест, чтобы заглянуть в изнанку. Если Система хочет манипулировать ими через него, он изучит рычаги, которыми она пользуется. Он станет вирусом внутри её собственной программы управления.
Стилизованная шестерёнка продолжала медленно вращаться, квест был активен.
Он тряхнул головой.
— Слушайте меня, — Макс сделал шаг вперёд, и его фигура в обломках «Аристократа» казалась монолитной на фоне дрожащего тумана. — С этой секунды навыков не существует, приоритетов не существует, ваших титулов не существует.
— Да как ты смеешь… — начал Каспиан, его голос сорвался на привычный высокомерный фальцет, но Макс перебил его коротким, рубящим жестом.
— Твоё «право рождения», Каспиан, — голос Макса прозвучал как удар хлыста, только что доказало свою цену, когда Юлиан попытался вызвать питьевой набор. Ты видел, во что превратилось его тело, ты хочешь стать следующей заплаткой на этой трубе? Или ты хочешь дожить до момента, когда твоя одежда перестанет пахнуть гарью?
Лорд замолчал. Он посмотрел на трубу, потом на свои дрожащие руки, и Макс видел, как в его ауре гаснет последний проблеск сопротивления.
— Мы вводим «Нулевой Уровень», — продолжал Макс, медленно обводя взглядом каждого из выживших. — Никаких запросов к Системе. Никаких попыток вызвать интерфейс. Никаких заклинаний, навыков, команд. Любое использование кода в этом секторе — смертный приговор.
— Но как мы… — начала Мирабель, и её голос всё ещё дрожал.
— Система видит активный код и тут же утилизирует его, — перебил Макс. — Она как голодный зверь: пока вы неподвижны, вы сливаетесь с фоном. Как только вы подаёте сигнал — вы становитесь добычей. Чтобы выжить, мы должны стать невидимыми, мы должны стать материей. Только физический труд, только тактильный контакт.
Он сделал паузу, давая словам осесть в их сознании.
— Вы привыкли, что мир подчиняется вашим желаниям, — сказал Макс тише, но от этого его слова не стали менее острыми. — Вы привыкли, что достаточно подумать о еде, и она появляется, подумать о защите, и вокруг вас вырастает кокон. Это больше не работает, здесь нет серверов, которые обслуживают ваши капризы. Здесь есть только вы, ваши руки и законы физики.
Он повернулся к Искажённым, те замерли в десяти метрах от группы. Их контуры двоились, наслаивались друг на друга. Они напоминали сломанную голограмму: одна фигура, но с несколькими фантомными копиями, слегка смещёнными в пространстве.
— Они не нападут, пока мы не проявляем «цифровой активности», — Макс сказал это с уверенностью, которой у него не было, но голос Протоколиста не знал сомнений. — Для них мы сейчас просто статические объекты, мусор. Как только кто-то из вас попытается вызвать меню, активировать навык — вы загоритесь на их радарах как сигнальная ракета.
Словно в подтверждение его слов, Искажённые, помедлив ещё несколько секунд, начали медленно отступать. Их двойные контуры растворились в тумане, не издав ни звука, просто перестали быть, как гаснет статическое изображение на сломанном экране.
Он заметил, как Каспиан инстинктивно отдёрнул руку от виска, где располагался его нейроинтерфейс. Мирабель замерла, боясь даже моргнуть. Олди стоял, скрестив руки на груди, и его лицо было непроницаемым.
И только Принцесса Элиза, чьё платье из «жидкого серебра» теперь выглядело как грязная фольга, сидела чуть поодаль, на перевёрнутом ящике из-под какого-то оборудования. Её взгляд был прикован к чёрному песку, а поза, расслабленная, почти безразличная, пугала больше, чем истерика Мирабель.
— Элиза, — позвал он.
Она подняла на него глаза, её зрачки были расширены, а радужка, обычно ярко-синяя, теперь казалась почти бесцветной, словно кто-то уменьшил насыщенность в настройках её модели.
— Нам нужна еда, — сказал Макс. — Система сбрасывает сюда не только людей, но и биологические отходы. Там, у обломков, я видел резервуар охладителя, в нём застряли существа, которых Система классифицирует как «ошибки фауны».
Он достал из-за пояса свой трофей — зазубренный кусок обшивки, который до сих пор хранил тепло разрушенного глайдера. А затем — второй предмет, гораздо более ценный: церемониальный кинжал Элизы, который он подобрал возле её разбитого кресла. Тонкое лезвие, инкрустированное бесполезными теперь рунами.
Макс помнил этот кинжал, он видел его на официальных церемониях: Элиза держала его в руке, когда принимала присягу у новых членов Совета. Тогда лезвие казалось игрушечным, бутафорским, теперь же, в сером свете Пустоши, оно выглядело именно тем, чем было — оружием.
— Это твой инструмент, — он протянул ей кинжал. — Иди к резервуару, там лежит чёрная рыба. Очисти её.
— Я… я никогда… — её голос был едва слышен, как шёпот умирающего интерфейса. — Макс, это работа для сервиторов. Мои руки…
— Твои руки — это единственное, что отделяет тебя от смерти, — Макс подошёл ближе, его голос звучал как приговор. — Ты — дочь Императора. Ты никогда не знала голода, грязи и боли. Именно поэтому ты умрёшь первой, если не научишься всему этому прямо сейчас. Ты должна перешагнуть через своё прошлое, через брезгливость, через страх. Не ради меня, ради себя. Выживание, Элиза, это грязная работа, и ты должна научиться её делать.
Она посмотрела на свои ладони. Макс проследил за её взглядом. Эти руки никогда не знали физического труда: идеальная кожа, безупречный маникюр, тонкие пальцы, созданные для прикосновений к клавишам и бокалам. Они были красивы той стерильной, искусственной красотой, которую Система поддерживала автоматически, удаляя любой изъян.
— Твои руки теперь — это то, что отделяет тебя от превращения в металлолом, — Макс подошёл ближе, его тень накрыла её. — Почувствуй вес кинжала. Он настоящий, он не исчезнет. Это единственная реальность, которая у тебя осталась. По крайней мере, Макс надеялся на это. Он пока не знал, что даже металл, хранящий остаточный код системных рун, со временем начинает светиться для Антивируса — тот видит не сам металл, а его цифровой отпечаток.
Элиза медленно взяла кинжал. Её пальцы, привыкшие к прикосновению шёлка и виртуальных интерфейсов, вздрогнули от грубой холодности обсидиана. Макс видел, как её системный ореол на мгновение вспыхнул, инстинктивная попытка запросить «адаптацию» к инструменту, и тут же погас, подавленный его запретом.
Они подошли к резервуару. Это был ржавый куб, из которого сочилась липкая, пахнущая озоном жидкость. Резервуар стоял на четырёх кривых опорах, вкопанных в чёрный песок, и по его бокам тянулись вереницы заклёпок, грубых, явно не фабричного производства. Кто-то построил его здесь, в Пустоши, до них и, судя по состоянию металла, очень давно.
Внутри, в луже серой слизи, билось существо. Оно напоминало рыбу, но его чешуя была сделана из твёрдого полимера. У него не было глаз, только сенсорные ямки, которые беспорядочно мерцали тусклым красным светом, словно индикаторы на давно забытом приборе. Рот рыбы открывался и закрывался, но это были не жабры, а дефект модели, зацикленная анимация, наложенная на материю.
— Очисти её, — повторил Макс.
Элиза подошла ближе и прикоснулась к рыбе. Существо было ледяным и неприятно гладким. Её пальцы скользнули по полимерной чешуе, и она отдёрнула руку, словно обожглась. Но Макс стоял за её спиной, неподвижный, как статуя.
Она занесла кинжал, рука дрожала.
— Не думай о том, что это «низко», — тихо сказал Макс. Его голос был спокойным, почти мягким, что контрастировало с его прежней жёсткостью. — Думай о сопротивлении материала, о том, как сталь разрезает плоть. Почувствуй, как лезвие натыкается на кость. Это и есть жизнь, Элиза. Всё остальное — симуляция.
Кинжал дрогнул в её руке. На одно короткое мгновение Макс увидел в её глазах отчаянную борьбу, словно она стояла на краю пропасти, а затем её лицо исказилось, не от отвращения, а от холодной, осознанной решимости. «Ради себя», — беззвучно повторила она, и кинжал с отвратительным хрустом вошёл в чешую. Звук был сухим и резким, как будто сломали старую пластиковую игрушку. Из разреза брызнула густая, фиолетовая жидкость, пахнущая старым железом.
Элиза вскрикнула, отпрянула, но Макс положил свою тяжёлую ладонь ей на плечо, удерживая на месте. Его хватка была железной, но не грубой, он не давил, а просто не позволял ей отступить.
— Продолжай.
И она продолжила. Кинжал снова погрузился в плоть — на этот раз увереннее. Она сдирала жёсткую, похожую на наждак чешую, чувствуя, как под ногти забивается чёрная слизь. Её церемониальный кинжал, созданный для того, чтобы открывать конверты с приглашениями на балы, теперь кромсал плоть «системной ошибки». Руны на лезвии, «Чистота», «Свет», «Гармония», заливались фиолетовой кровью, превращаясь в нечитаемые символы.
Макс смотрел на неё и видел, как меняется её аура. Исчезал страх, липкий, оранжевый страх, который парализовал остальных. На его место приходило что-то иное: холодное, голубоватое свечение, которое он раньше видел только у себя самого. Она начинала понимать.
С каждым движением её лицо менялось. Маска принцессы, идеально отполированная, лишённая эмоций, как и положено дочери Императора, осыпалась, обнажая что-то первобытное, страшное и подлинное. Её губы сжались в тонкую линию, на лбу выступила испарина. Это был не системный охлаждающий эффект, а настоящий, человеческий пот. Она видела, как фиолетовая кровь пачкает её руки, течёт по лезвию, заливая руны, и капает на песок, оставляя тёмные пятна, которые быстро впитывались, словно земля была такой же голодной, как и всё в этом мире.
Кто-то из выживших, Макс не заметил, кто именно, издал сдавленный звук, похожий на рвотный позыв, но Элиза не остановилась. Она работала кинжалом с методичностью мясника, отделяя съедобную плоть от несъедобной чешуи.
И когда она, наконец, поднялась, держа в руках окровавленный, но чистый кусок рыбьего филе, Макс увидел в её глазах новую, опасную ясность.
В этот момент Элиза осознала глубину своего падения. Она была не просто изгнана из города, она была изгнана из самой идеи человеческого превосходства. Она была здесь, в грязи, по локоть в крови уродливой рыбы, и единственное, что имело значение, — это холодный блеск кинжала в её руке.
— Мы закончили с едой, — прошептала она, вытирая окровавленный кинжал о край своего дорогого платья. Ткань, когда-то стоившая целое состояние, теперь служила тряпкой. Она посмотрела на свои грязные руки так, словно видела их впервые. — Что дальше, Макс?
Макс не ответил сразу. Разбитый интерфейс снова ожил, выплёвывая обрывок лога:
ПРОГРЕСС КВЕСТА: 15% ЛОЯЛЬНОСТЬ ГРУППЫ: НИЗКАЯ СОСТОЯНИЕ ОБЪЕКТА [ID: 8847-Э/23]: ТРАНСФОРМАЦИЯ НАЧАТА
«Принцесса», — машинально прочитал Макс, и только потом понял, что Система не называла титул. Его «Взгляд» сам перевёл безликий идентификатор в знакомое лицо. Система видела лишь номер, оставшийся от старой учётной записи, которую давно следовало удалить. Но он — помнил.
А затем следом, почти без паузы:
КВЕСТ ВЫПОЛНЕН. РАНГ «ЛИДЕР» ПРИСВОЕН. ДОСТУП К ЖУРНАЛУ УТИЛИЗАЦИИ ОТКРЫТ.
Макс замер. Система отчитывалась перед пустотой, она не знала, кто выполнил условия, просто фиксировала, что вакуум власти исчез. Система фиксировала изменение структуры группы, но даже не проверила, кому адресован отчёт. Ранг, доступ — всё это был мёртвый текст, не имевший силы. Просто алгоритм, который продолжал жевать данные, не замечая, что адресат давно стёрт из реестра.
И вместе с этими обрывками пришло знакомое чувство, словно что-то растворялось в сознании, утекало сквозь пальцы. Макс попытался ухватиться за воспоминание, но оно рассыпалось цифровой пылью. Это не Система забирала плату — просто её агония заражала его чип, как излучение. Каждый перехваченный пакет стоил кусочка памяти. Интерфейс, и без того разбитый, перегружался, и чтобы освободить ресурсы, начал стирать то, что не считал жизненно важным. Воспоминания. Эмоции. Тени прошлого.
— Что с тобой? — спросила Элиза, глядя на его застывшее лицо.
— Ничего, — ответил Макс, и его голос не дрогнул. — Просто за всё приходится платить.
— Дальше, — добавил он, — мы будем учиться умирать так, чтобы Системе было неудобно нас переваривать.
В наступившей тишине был слышен только один звук: капля фиолетовой крови, упавшая с кинжала принцессы на чёрный песок.
Глава 4. Налог радостью
И в этот миг реальность сломалась, но только для его сознания.
Небо Пустоши не исчезло, оно лишь отодвинулось, как занавес, пропуская сцену, которой здесь не могло быть. Запах озона и гниющей плоти сменился стерильной сухостью архивного воздуха. Макс вспомнил. Это воспоминание нахлынуло так внезапно и сильно, что на миг стёрло грань между тогда и сейчас.