- -
- 100%
- +
Он моргнул, и перед мысленным взором возник его кабинет в Столице. Идеальный, залитый светом без источника. Мир без теней, безупречный рендеринг.
В последние месяцы перед изгнанием Макс занимал пост Куратора Архивов в Третьем Секторе. Матовый белый полимер стен, эхо отсутствует. Воздух: 22 °С, влажность 45 % — стабильно. Запахи: нулевой уровень. Пыль: не зафиксирована. В Столице пыль считалась признаком системного сбоя, и её немедленно удаляли.
Макс сидел за консолью, его пальцы едва касались сенсорной панели. Перед глазами разворачивались каскады данных: отчёты о благосостоянии, графики удовлетворённости, индексы социальной гармонии. Каждое утро он проводил в этом кресле, наблюдая за пульсом Столицы, и каждое утро одна и та же мысль тихо звенела где-то на границе сознания: что-то не так. Не в цифрах, цифры были безупречны, а в том, как они соотносились друг с другом.
СТАТУС СЕТИ: ОПТИМАЛЬНО ИНДЕКС СЧАСТЬЯ: 99.8
На первый взгляд всё выглядело безупречно, но Макс, с его аналитическим чутьём, уловил фальшь. Она пряталась не в отчётах о благополучии, те были безукоризненны, а глубже, в сухих расчётах. Там, под слоем официальных сводок, обнаружилось несоответствие. Столица потребляла колоссальные объёмы ресурсов: свет, тепло, системные потоки, поддерживавшие стабильность куполов. Но официальные отчёты показывали подозрительно низкий уровень внешних закупок, как будто энергия бралась из ниоткуда.
Он начал копать, но не из жажды справедливости, а из эстетического отвращения к неточности. Ошибка в коде нарушала симметрию, и он не мог игнорировать её, как не смог бы пройти мимо криво повешенной картины в собственной гостиной.
— Запрос: Архитектура энергетических потоков. Слой 0, — произнёс он в тишине кабинета.
Интерфейс мигнул. Экран на мгновение «лаганул», выдав полосу битых пикселей, красных, зелёных, синих, словно кто-то рассыпал конфетти по монитору.
ДОСТУП ОГРАНИЧЕН. УРОВЕНЬ ДОПУСКА: ВЕРХОВНЫЙ СУДЬЯ
Макс не отступил, он знал, что за ним следят, в Столице следили за всеми, это было условием безопасности. Но он также знал, что Система не всеведуща, она была программой, а любая программа имеет уязвимости.
Макс использовал протокол обхода «Эхо», который сам же и внедрил в систему месяцем ранее, крошечный, почти незаметный скрипт, созданный для тестирования целостности архивных данных. Скрипт, который никто не удосужился удалить после аудита.
Его пальцы пробежали по сенсорной панели. Тонкая манипуляция с кодом, едва заметное смещение приоритетов, и барьер рухнул. На мгновение экран залило алым, затем сообщение об ошибке исчезло, и перед ним открылся скрытый слой реальности.
То, что он увидел, не было текстом. Это была живая, пульсирующая геометрия скрытого слоя реальности. Перед ним развернулась схема Столицы в разрезе — колоссальная, многоуровневая диаграмма, на которой каждый житель был точкой, каждый дом — узлом, каждая улица — каналом передачи данных. Но поверх этого привычного слоя был наложен ещё один — и он светился золотом.
Граждане Столицы не просто жили в комфорте, они за него платили, но валютой были не кредиты и не труд. Каждое утро, когда нейросеть города подключалась к интерфейсам жителей, происходила транзакция.
Макс увеличил один из секторов и замер, вчитываясь в логи.
ТРАНЗАКЦИЯ: «ЭССЕНЦИЯ РАДОСТИ» ОБЪЕКТ: СЕКТОР 4, ЖИЛОЙ БЛОК 12 ИЗЪЯТО: 15 СТАТУС: ГРАЖДАНИН УДОВЛЕТВОРЁН. ПРОДОЛЖЕНИЕ СБОРА.
Система собирала «излишки» эмоций. Радость, восторг, искренний смех, всё это конвертировалось в чистую энергию, питающую купола Столицы. Люди платили своей способностью чувствовать остро, чтобы взамен получать ровный, безопасный фон существования. Такова была цена равновесия: потерять способность чувствовать остро, чтобы никогда не страдать.
Макс листал отчёты, и его пальцы холодели, чем выше был ярус проживания аристократа, тем больше «эссенции» он отдавал. Золотая молодёжь Верхних Садов была фактически выпотрошена: они ходили с вечными улыбками, их глаза сияли искусственным светом, а внутри рос вакуум, который Система заполняла новыми дозами синтетического комфорта.
Но это была лишь часть правды.
Ниже, в подвалах данных, Макс обнаружил протокол «Сброс Лишнего». Энергия радости имела побочный эффект — эмоциональный шлак. Меланхолия, ярость, сомнения, экзистенциальный ужас, всё то, что нельзя было конвертировать в питание города, Система не уничтожала, для этого требовались слишком большие вычислительные мощности, она это просто сбрасывала. Буквально.
Протокол «Изгнание» не был актом правосудия, это была плановая очистка буферов. Когда уровень эмоционального мусора в человеке достигал критической отметки, когда он начинал задавать вопросы, когда его глаза переставали сиять предписанным восторгом, когда его системный профиль показывал аномально высокий уровень «критического мышления», его классифицировали как «Шлам». И вместе с ним вниз, в Пустошь, летели излишки нестабильной энергии, битые текстуры и устаревшие модели.
— Мы не преступники, — осознание вошло в разум Макса как ледяная игла. Голос сел, и он произнёс это вслух, сам не замечая. — Мы просто переполненные корзины для мусора. Утилизация неизбежна, потому что система должна оставаться чистой.
Он увидел график своей собственной «засоренности». Его критическое мышление, его холодный анализ — для Системы это были вредоносные скрипты, пожирающие ресурс гармонии. Его профиль был отмечен красным ещё год назад. Целая цепочка отчётов, которую он никогда не видел, тянулась от его имени в недра Тайной Канцелярии.
За несколько дней до этого Прокуратор Северин вызвал его в свой кабинет, маленький, без окон, заставленный старыми бумажными папками, которые он по старинке предпочитал голографическим панелям. Северин долго молчал, перебирая какие-то документы, а потом поднял на Макса тяжёлый взгляд.
— Ты слишком глубоко копаешь, Максимилиан, — произнёс он. — Есть слои, которые даже я не имею права видеть, остановись, пока не поздно.
Макс тогда лишь усмехнулся, ему казалось, что старик просто боится за своё кресло.
За ним наблюдали, его оценивали, и вывод был уже сделан.
Потом был суд. Он помнил строки приговора, когда Судья зачитывал их с бесстрастной интонацией: «Приговор: удалить навсегда. Статус: Шлам. Приоритет: высокий. Исполнение: после утверждения протокола».
В зале он видел Принцессу Элизу. Она не входила в состав Суда, но её присутствие было обязательным: приговоры по делам государственной важности требовали свидетельства члена Императорской семьи. Макс запомнил её побелевшее лицо в тот момент.
А затем он услышал шелест статики. Тихий, почти невесомый шорох, который, казалось, исходил от самих стен. Воздух в зале начал «шуметь»: мелкие серые точки возникли из ниоткуда, собираясь в облако. Чистильщики. Они передвигались не в пространстве, а сквозь слои кода.
Их было двое. Фигуры соткались из статики за пару секунд, высокие, неподвижные, словно статуи, вырезанные из спрессованного шума. Лица скрыты за зеркальными масками, на которых бежали строки текущих процессов, бесконечные каскады нулей и единиц, заметные только при очень близком рассмотрении. Они не имели имён, только идентификаторы: Чистильщик-04 и Чистильщик-11.
Его увели в камеру ожидания, где он ждал, пока будут улажены все формальности. На следующий день Чистильщики появились снова. Один из них поднял руку. Движение было точным, механическим, лишённым инерции, рука не перемещалась в пространстве, а мгновенно оказывалась в новой позиции. В его ладони материализовался стеклянный куб, идеально прозрачный, с острыми гранями, внутри которого вращалась крошечная голографическая сфера.
Макс посмотрел на свои руки, они начали мелко дрожать, распадаясь на пиксели. Краски стен тускнели, сначала исчез тёплый оттенок консоли, затем выцвела матовая белизна стен, затем пропали тени. Белый цвет становился серым, а серый — никаким.
«Значит, вот так происходит удаление», — успел подумать он.
И в этот момент произошло то, чего Макс не ожидал. На самой границе между бытием и небытием, когда тело уже начало терять плотность, а зрение затягивало цифровым туманом, он увидел то, чего не видел раньше.
Сквозь распадающиеся пиксели собственной кожи проступили тонкие, как паутина, золотые нити. Они были повсюду. Они связывали его ладони с консолью, пульсируя слабым, умирающим светом, они тянулись к Чистильщикам, они пронизывали сам воздух Столицы, соединяя всё со всем: людей, машины, здания, Систему.
Это была структура — чистая, нефильтрованная карта зависимостей, которую Система всегда скрывала за слоем красивого рендера. И на мгновение Макс понял: если видеть эти нити, можно найти слабые места, можно найти точки разрыва.
А затем нити лопнули. Это было почти физическое ощущение, как будто десятки крошечных струн одновременно оборвались внутри его тела. Вспышка боли, короткая и ослепительная, и мир погас.
Ни звука, ни света, ни времени, только пустота, где сознание просто перестаёт существовать.
Когда мир снова обрёл форму, он лежал на холодном бетонном полу. Его тело, ослабленное долгим хранением, едва слушалось. Невидимые руки волокли его куда-то, он не мог пошевелиться, не мог открыть глаза, только чувствовал, как его втаскивают в тесный ангар, где пахло страхом и чужими интерфейсами. Сколько прошло времени, час или месяц, он не знал.
Он не был удалён.
Рядом, насколько он мог различить сквозь пелену, лежали другие безмолвные фигуры. А затем — глухой удар закрывающегося люка, вибрация включившихся двигателей, и последнее, что он услышал перед тем, как мир рассыпался в крушении: равнодушный голос Системы: «Рейс семь-четыре. Отправка разрешена».
Макс моргнул.
Воспоминания отхлынули, Пустошь вернулась. Элиза стояла рядом и смотрела на него с тревогой.
— Ты в порядке? — спросила она.
Макс посмотрел на свои руки. Они были целы. Пальцы дрожали, но не исчезали. Золотые нити, которые он видел в воспоминаниях, теперь были видны только его «Взгляду», тонкие, едва заметные линии, связывающие его с группой. Он не понимал, почему они появились именно сейчас. Может быть, потому что его собственный код был бит, и он начал видеть структуру мира там, где обычные люди видели только красивые картинки. А может быть, потому что Система, вырывая из него кусок за куском, случайно открыла ему глаза на настоящую реальность.
— В порядке, — ответил он. — Просто вспомнил, как всё началось.
Он поднял взгляд на серое небо. Где-то там, за слоями кода и иллюзий, находилась Столица, и теперь он знал, чем она питается.
Глава 5. Шёпот
В Столице ночи не существовало. Был лишь «цикл отдыха», мягкое, деликатное угасание яркости небесного свода до приятного индиго, сопровождаемое шелестом виртуальных цикад и ароматом ночного жасмина, подаваемого через систему вентиляции. Там тьма была услужливой, она скрывала лишь то, что вы сами хотели спрятать.
В Пустоши тьма не наступила, она обрушилась.
Это не было постепенным движением светила за горизонт. Серая заливка неба сменилась на #000000 — абсолютно чёрную заливку без сглаживания и градиентов. Переход произошёл мгновенно, как переключение канала на старом мониторе. Мир потерял объём., глубина резкости схлопнулась до расстояния вытянутой руки.
Воздух потяжелел. «Взгляд Протоколиста» зафиксировал аномалию: плотность среды вокруг лагеря увеличилась на 12%, молекулы озона и мельчайшая графитовая взвесь перемешались в густой коктейль. Каждое движение руки ощущалось как толчок сквозь вязкий гель. Влага, пропитанная запахом сырого бетона и жжёной пластмассы, липла к коже, словно невысыхающая масляная краска.
— Она… она давит, — выдохнула леди Мирабель. Её голос, лишённый привычных фильтров, звучал плоско, как запись с помехами. Она обхватила плечи руками, хотя холода как такового не было, была лишь бестелесная, гнетущая сырость, которая забиралась под одежду и селилась в костях.
— Давит, — повторил лорд Каспиан, растягивая слово так, будто пробовал его на вкус. Он сидел чуть поодаль от остальных, прислонившись спиной к ржавой опоре, и его лицо было бледным, почти серым.
— Замолчи, Каспиан, — бросил Олди, не оборачиваясь. Он сидел на перевёрнутом ящике, подобрав под себя ногу, и чистил свою арматуру.
Остальные трое — Макс, Элиза и Мирабель — расположились ближе к источнику света. Им служил раздавленный аварийный контейнер, который Макс нашёл среди обломков: Система сбросила его в Пустошь вместе с прочим мусором. Внутри, в луже липкой жидкости, плавились несколько люминесцентных палочек. Они не грели, но давали ровное, бледно-зелёное свечение, выхватывавшее из тьмы лица сидящих.
Свет не рассеивался, он оставался заключённым в невидимую сферу в радиусе метра. Всё, что было дальше, — сплошная, монолитная чернота.
Лишь кое-где, в нескольких десятках шагов от лагеря, темноту прорезали такие же тусклые зелёные пятна, другие контейнеры, обломки световых панелей, осколки, которые Система тоже когда-то выбросила за ненадобностью. Они светились сами по себе, как глаза умерших светлячков, но их свет не сливался с общим, не рассеивал тьму. Каждый источник оставался островком в море черноты, и между ними зияла пустота.
Именно в этот момент из темноты донёсся звук. Короткий и резкий хлопок. Воздух в десятке метров от них на мгновение пошёл рябью.
Макс поднял голову. Молодой человек, почти мальчик — лет семнадцати, не больше. Одет в разорванный камзол, явно не из их круга: дешёвая ткань, грубая выделка. На его плечах ещё оседала тонкая серебристая пыль, остаточный след от прямой транслокации, которую Система использовала для утилизации низших секторов. Его лицо было перепачкано сажей, а в глазах застыл тот особый, пустой ужас, который бывает у людей, переживших нечто, что нельзя пережить.
— Кто ты? — голос Макса был резким, но не враждебным.
Мальчик замер, увидев сидящих. Он смотрел на них так, как смотрит утопающий на берег.
— Меня… меня зовут Ланс, — выдохнул он. — Я из Нижнего Города. Я просто хотел понять, откуда берётся энергия… Они пришли прямо в цех. Чистильщики. Схватили меня, и… — он судорожно сглотнул, оглядываясь на то место, где только что лопнул воздух. — Там была вспышка, а потом я упал здесь.
Ланс обхватил себя руками, от пережитого шока его зубы выбивали дробь.
— Мою сестру изгнали месяц назад, — произнёс он, глядя в землю. — Её звали… Её настоящее имя было Лисандра. Лисандра из Нижних Мастерских. Но когда мы получали интерфейсы в детстве, какой-то клерк в Министерстве Идентификации решил, что «Лисандра» — слишком длинное имя для реестра. Оно не влезало в стандартную форму, и он переименовал её в Лили. Просто Лили. Без родового идентификатора, без истории. Она плакала, когда узнала. Говорила, что потеряла себя.
Он поднял на Макса глаза, полные слёз.
— Я звал её настоящим именем, когда мы были дома, но каждый раз, когда она выходила на улицу, Система называла её Лили. И она откликалась, потому что если не откликаться — штраф. Понижение статуса. А потом её изгнали. За то, что она пыталась сменить имя обратно. Представляете? Просто за имя.
Он замолчал, уставившись в темноту за костром.
— Я ищу её, я знаю, что она где-то здесь. Я слышал, как она зовёт меня. Лансом. Не моим системным ID. Понимаете?
Элиза посмотрела на мальчика, потом на Макса, в её взгляде читалась смесь жалости и тревоги.
— Ланс, посмотри на меня, — тихо сказала она. — Это не твоя сестра тебя зовёт. То, что ты слышишь по ночам… оно не всегда говорит правду, иногда это просто… отголоски.
Ланс покачал головой с упрямством, которое бывает только у тех, кто потерял всё.
— Вы не понимаете, она не просто зовёт. Она рассказывает мне, что делать. В первую ночь она привела меня к пещере, где я спрятался от пыльной бури. Она спасла меня.
Каспиан нервно переступил с ноги на ногу, но промолчал, встретившись взглядом с Олди. Герцог лишь едва заметно пожал плечами: мол, мальчишка обречён.
Макс понял, что любые слова сейчас будут бесполезны. Иллюзия стала для Ланса единственной реальностью, за которую он мог держаться. Разрушить её — значит убить его ещё до того, как это сделает Пустошь.
Макс переглянулся с Олди. Герцог лишь пожал плечами, давая понять: твой лагерь, твои правила.
— Садись к огню, Ланс, — сказал Макс. — Но запомни: ты не в Нижнем Городе, здесь нет законов, кроме закона молчания. Если ты попытаешься вызвать интерфейс или использовать навык — ты умрёшь. Это не угроза, это факт.
Ланс кивнул и опустился на песок, поджав под себя ноги.
Тьма сгущалась, и вместе с ней начали просыпаться голоса. Сначала это был едва слышный шёпот, который можно было принять за ветер.
Макс активировал аудио-сенсоры на максимум — те, что ещё работали в его разбитом интерфейсе. Сначала был только белый шум, но затем в спектре появились искажения. Тонкие, высокочастотные колебания воздуха, которые не имели физического источника. Словно мир пытался воспроизвести звук, файл которого был удалён, оставив лишь призрачный след в оперативной памяти пространства.
Шёпот начался с края их лагеря.
«…Макс… почему ты не проверил логи…»
Голос был женским, певучим, до боли знакомым. Голос его матери, архивированной Системой десять лет назад за «эмоциональную нестабильность».
Макс замер. Каждое слово проходило сквозь него, как разряд статического электричества, его системный журнал мгновенно отреагировал:
ВНИМАНИЕ: ОБНАРУЖЕНЫ ОСТАТОЧНЫЕ ДАННЫЕ КЛАССИФИКАЦИЯ: ПРИЗРАКИ КОДА, МУСОРНОЕ ЭХО РЕКОМЕНДАЦИЯ: ИГНОРИРОВАТЬ. ИНФОРМАЦИОННАЯ ЦЕННОСТЬ — НУЛЬ
Но игнорировать это было физически невозможно. Голоса множились. Они не доносились откуда-то извне, они рождались прямо в слуховых каналах, вибрируя на костях черепа. Пустошь транслировала их напрямую в нервную систему, минуя интерфейс.
— Лили? — вдруг вскрикнул Ланс. Он вскочил на ноги. Лицо Ланса, бледное даже в зелёном свете костра, исказилось от надежды.
— Ланс, сядь, — скомандовал Макс. Его голос прозвучал как щелчок затвора. — Это не она, система сбрасывает сюда всё: людей, данные, воспоминания. Ночью, когда нагрузка на ядро Столицы снижается, Пустошь начинает «фонить». Это просто удалённые файлы, которые не успели перезаписаться.
— Нет, она зовёт меня! — Ланс сделал шаг во тьму, его интерфейс мигал красным, пытаясь синхронизироваться с призрачным сигналом. — Она говорит, что там тепло. Там есть свет, Макс! Она говорит, что нашла выход!
Олди медленно повернул голову. Его глаза сузились, и он посмотрел на Ланса так, как смотрят на глупого кролика, бегущего в пасть удава.
— Свет, — произнёс он, и в его голосе не было ни капли сочувствия. — Конечно. Свет в месте, где перерабатывают людей. Мальчишка хочет увидеть свою сестру. Прекрасно. Беги, Ланс. Тебя уже ждут. Она стоит там, в темноте, и улыбается тебе — идеально прорисованная проекция твоей собственной тоски.
— Заткнись, Олди! — рявкнул Каспиан, вскакивая на ноги. — Ты… ты мерзкий, бессердечный…
— Я просто экономлю ему время, — спокойно ответил Олди. Его лицо было неподвижно, как маска. — Разница между мной и вами, Каспиан, заключается в том, что я не тешу себя иллюзиями. Мы все здесь умрём. Вопрос только в том, как и когда. Этот мальчик выберет «быстро» и «сейчас».
Он повернулся к Лансу и добавил:
— Давай же, я хочу посмотреть, как это работает.
Ланс, казалось, не слышал Олди, его глаза были прикованы к темноте, где начинал формироваться силуэт. Воздух вокруг Ланса вибрировал, окрашиваясь в мутные, дрожащие пиксели. Словно реальность в этом месте «лагала», пытаясь отрисовать образ, которого больше не существовало. Зона ошибки ширилась, захватывая всё больше пространства.
— Смотрите! — Ланс указал дрожащим пальцем в темноту.
Там, в десяти метрах от них, среди ржавых труб, проступил силуэт. Он был нечётким, с размытыми краями, как видео с низким битрейтом. Фигура девушки в белом платье. Она стояла неподвижно, но её контур постоянно дёргался, «глючил», смещаясь на несколько миллиметров в сторону и возвращаясь назад. При каждом смещении по воздуху прокатывалась волна искажения, словно камень, брошенный в воду.
— Лили… — прошептал Ланс. Его воля, надломленная комфортом Нижнего Города и ужасом сегодняшнего дня, окончательно сдалась.
— Смотри, как красиво, — тихо, почти ласково произнёс Олди. — Сейчас он познает истину.
— Ланс, стой! Протокол безопасности! — крикнул Макс, но его голос утонул в нахлынувшем шуме статики.
Ланс бросился к фигуре. Он не просто бежал, он смеялся тем чистым, детским смехом, которого никто из них не слышал с момента крушения. Ланс видел не размытую проекцию, не битый файл. Он видел свою сестру Лисандру, которая протягивала к нему руки. В этот краткий миг он был дома.
Как только он коснулся призрачной фигуры, тишина взорвалась звуком разрываемой материи. Это не был человеческий крик. Это был звук, с которым ломается структура данных, высокий, вибрирующий скрежет, похожий на одновременный отказ тысячи жёстких дисков.
«Взгляд» обнажил структуру катастрофы во всей её чудовищной полноте. Ланс не просто обнял пустоту — его тело стремительно синхронизировалось с «битым файлом» Лили. Рука мальчика стала такой же нечёткой, покрылась цифровыми артефактами. Его лицо начало «плыть», черты лица смешивались, словно краска на холсте под дождём. Вокруг него закручивалась воронка из осыпавшихся пикселей, и каждая частица уносила с собой фрагмент его идентичности.
— Лили… — успел выдохнуть он, но его голос превратился в искажённый электронный скрежет, разобранный на частоты и немедленно поглощённый шумом.
Система мгновенно отреагировала. Над местом столкновения вспыхнула огромная, холодная надпись, видимая даже сквозь бездонную черноту:
ОШИБКА РЕЗОНАНСА ОБЪЕКТ: ЛАНС СОСТОЯНИЕ: НЕСОВМЕСТИМОСТЬ ВЕРСИЙ КОДА ПРОЦЕСС: ПРИНУДИТЕЛЬНОЕ СГЛАЖИВАНИЕ
Тьма вокруг Ланса начала сжиматься. Это не было физическим давлением, это было удаление координат. Пространство просто перестало поддерживать существование объекта в этой точке. Макс видел, как одна за другой гаснут золотые нити, соединявшие мальчика с реальностью. Нити, которые он сам только начал учиться видеть. Последняя лопнула с сухим, беззвучным хлопком, и Ланс остался в полной изоляции.
Тело мальчика начало вытягиваться, превращаясь в тонкую полосу света, а затем рассыпалось на миллионы серых кубов, которые тут же поглотила тьма. На песке осталась только его шёлковая лента, которой он подвязывал волосы, но и она начала быстро терять насыщенность, становясь прозрачной. Через секунду от неё не осталось ничего, лишь лёгкое облачко статического электричества.
— Как красиво, — повторил Олди, и в его голосе прозвучало нечто среднее между восхищением и отвращением. — Ты видел, Протоколист? Система даже не убила его, она просто… закрыла вкладку. Как будто его никогда и не было.
— Замолчи! — Мирабель зарыдала, размазывая по лицу слёзы и чёрную пыль, осевшую на щеках. — Ты… ты чудовище!
— Я — реалист, — поправил её Олди, поднимаясь. — Ланс умер в тот момент, когда принял правила Пустоши. Он решил, что здесь можно найти утешение, а здесь можно найти только смерть.
Он посмотрел на Макса, и в его взгляде читался вызов.
— Ты это понимаешь, верно, Протоколист? Мы с тобой… мы не любим самообман.
Макс встретил его взгляд, но ничего не ответил.
— Куда он делся? — голос Элизы был сухим, как пепел.
— Его переработали, — ответил Макс. — Он позволил Пустоши найти в себе слабость, и Система признала его нерентабельным. Юлиан попытался вызвать ресурс — и Система переработала его в заплатку. Ланс попытался найти утешение — и Система стёрла его как конфликтующий файл. Разные запросы, разная утилизация, но результат один.
— Мы все так закончим? — Мирабель обхватила себя руками, раскачиваясь из стороны в сторону.
Макс посмотрел на неё. Золотые нити, связывавшие группу, стали ещё тоньше после исчезновения Ланса, теперь в сети зияли две пустоты: Юлиан и Ланс.
— Слушайте меня, завтра мы идём к Стеклянному лесу, я видел его, когда мы падали. Там, среди прозрачных стволов, есть остатки старых механизмов, может быть, даже работающие панели. Если нам удастся добыть хотя бы один кусок оптоволокна с остаточным зарядом, мы сможем обогреться. Или найти убежище, где стены не из ржавого металла, а из того, что держит тепло. Ланс погиб, потому что искал комфорт прошлого, призрачную сестру, иллюзию спасения. Мы не станем повторять его ошибку, мы пойдём туда, где есть хоть что-то реальное.
Олди медленно поднялся, поправил мундир и усмехнулся:
— В Стеклянный лес? Чтобы собирать провода и греться у костра, как дикари? Ты прав, Макс, слова красивые, но они не спасут нас, когда сюда нагрянут Искажённые. Или когда Система вспомнит, что мы ещё не утилизированы. Нам нужна сила, Протоколист. Настоящая — уровни, способности, то, что мы потеряли. Если мы найдём способ это вернуть…