Мы любили друг друга на разных языках

Цзя Цзя, как обычно, уединилась на втором этаже школьной библиотеки у окна; на столе лежала раскрытая книга «Великий Гэтсби», а в тетради были плотно исписаны цитаты из оригинала и её размышления.

Она дошла до фразы: «Гэтсби верил в зелёный свет, в то экстатическое будущее, которое год за годом ускользает от нас...». Не успев дописать, она вдруг услышала тихий мужской голос:

«Извините, вы не против, если я воспользуюсь этой розеткой?»

Она подняла голову и увидела стоящего рядом иностранца в льняной рубашке с холщовой сумкой через плечо, на лице которого играла сдержанная улыбка. Он был высокого роста, на щеках у него была легкая щетина, но взгляд его был мягким, не таким натужно-радушным, как у многих иностранных преподавателей.

«Можно», — кивнула она, и её голос прозвучал тише, чем обычно.

Он наклонился, подключил ноутбук к розетке и сел напротив неё. Капли дождя тихо стучали по оконным переплётам, в комнате царила тишина. Она опустила голову и продолжила писать, но заметила, что её сердце бьётся на полтакта быстрее, чем раньше.

«Тебе нравится Фицджеральд?» — внезапно спросил он.

Цзяо Цзя подняла глаза и, немного помедлив, кивнула: «Мне… нравятся его фразы, они похожи на сны».

Он слегка улыбнулся, скрестив руки на краю стола: «Да, такие сны, колеблющиеся между желанием и разочарованием».

Она на мгновение растерялась, не зная, что ответить, и опустила глаза, перелистывая страницы книги. Сидящий напротив не стал продолжать разговор, а просто тихо открыл свой блокнот.

Через несколько минут он внезапно спросил: «Как тебя зовут?»

«Цяо Цзя».

Он слегка повторил: «Цяо… Цзя?»

Она кивнула.

Он словно что-то вспомнил: «Ты знаешь пьесу Ибсена „Кукольный дом“?»

Её глаза засияли: «Я читала китайское издание. Ту сцену, где та женщина выходит за дверь, я запомнила до сих пор».

Он улыбнулся, и в его взгляде появилось признание: «А знаешь ли ты, как её зовут?»

«Нора».

Он тихо произнес это имя: «Нора». Затем посмотрел на неё и сказал: «Если у тебя ещё нет английского имени, я думаю, это имя тебе очень подходит. В тебе есть что-то от неё: чувствительность, молчаливость и упрямство».

Цзяо Цзя на мгновение замерла. На неё ещё никогда так не смотрели — не как на «озорную ученицу», не как на «девочку из среднего класса», не как на «ту, кто в будущем поступит в престижный университет». А как на персонажа романа — её заметили и дали имя.

Она слегка кивнула.

«Я родом из Йоркшира в Англии», — внезапно сказал он.

«Тот самый Йоркшир из „Грозового перевала“?» — вырвалось у неё.

Он удивлённо улыбнулся: «Ты даже знаешь? Да, именно те пустоши, о которых Эмили Бронте написала в своём романе».

«Мне очень нравится эта книга», — тихо сказала она. «Такая любовь, когда воет ветер, — очень страстная и отчаянная».

«„Грозовой перевал“ был тенью моего детства», — сказал он, — «в детстве мы часто ходили в походы по пустошам, ветер был настолько сильным, что даже стоять было трудно».

Она слушала, и в её воображении возникла безбрежная пустошь, по которой ветер мчался, словно дикий конь. Она тихо сказала: «Я всегда хотела туда съездить».

Он пристально посмотрел ей в глаза: «Однажды ты туда поедешь, Нора».

С того дня у неё появилось секретное английское имя. В дневнике, тетрадях и на стикерах на внутренней стороне ящиков она снова и снова писала: «Нора».

Лишь через несколько дней она узнала от других, что тот иностранец, который «пришёл в библиотеку, чтобы одолжить розетку», был новым учителем английского — Томом Нортоном.

Его уроки совершенно отличались от уроков других учителей.

Он не пользовался планом урока и не зачитывал конспекты. Когда звучал звонок, он входил в класс, потягивая кофе и напевая старую песню Леонарда Коэна; на доске были написаны не грамматические конструкции, а цитаты из фильмов. Иногда он читал на английском отрывок из произведений Харуки Мураками или Оруэлла, а затем с северным акцентом спрашивал по-китайски: «Как вы думаете, почему он это написал?»

На первом его занятии многие студенты были немного озадачены. Но Цзя Цзя была не такой.

Её конспекты были заполнены плотным почерком, а на полях были нарисованы маленькие портретики персонажей из книг. Когда она впервые написала имя «Мистер Нортон», она специально взяла ручку с синими чернилами.

Она никогда никому об этом не говорила, но каждый день приходила в аудиторию на двадцать минут раньше, только чтобы занять место в первых рядах.

Больше всего ей понравились слова, которые он сказал, рассказывая о «Гордости и предубеждении»:

«Позвольте мне сказать вам, как я вас уважаю и люблю».

Сказав это, он оглядел весь класс: «Как вы думаете, эта фраза устарела?»

Никто не ответил.

Она тихо написала в дневнике:

«Если однажды кто-то скажет мне эти слова, я ему поверю. Даже если он будет лгать».

Однажды после уроков Том подошёл к ней и спросил: «Тебе нравится Вирджиния Вульф?»

«Я читала только „Свою комнату“, — тихо ответила она.

«Тебе стоит попробовать „Миссис Даллоуэй“, — сказал он. — Ты неплохо пишешь, Чжоцзя, у тебя особая чувствительность к слову».

Её лицо мгновенно покраснело, а сердце забилось в груди, словно маленький барабан. Он знает, что она пишет? Откуда он это узнал?

Он достал из рюкзака ксерокопию: «Это мои конспекты по прочитанному, посмотри».

Она взяла листы и задрожала всем телом. В ту ночь она перелистала их целых пять раз — не для того, чтобы прочитать содержание, а чтобы посмотреть на его почерк. Под словом «silence» он подчёркнул строчку, а рядом со словами «feminine energy» нарисовал маленькую звёздочку.

Она бережно хранила эти детали в своём сердце, словно какой-то сокровище, о котором нельзя легко говорить.

После той встречи в библиотеке Цзяо Цзя стала внимательно следить за каждым занятием Тома. Она переписывала его конспекты, читала его блог и даже пыталась подражать его стилю письма. Она не знала, можно ли это назвать влюбленностью, но чувствовала, что он для неё — как окно, открывающее ей мир, о котором она и не подозревала.

Личный блог Тома Нортона назывался «A Teacher in Translation». Он писал на английском о повседневной жизни преподавателя в Китае, а также делился своими нежными наблюдениями об этой незнакомой стране. Однажды он рассказал о поездке на ночном поезде в Сиань, чтобы посмотреть на Терракотовую армию, и о том, как по дороге беседовал с сидящим рядом крестьянином; в другой раз — о том, как, страдая от простуды и высокой температуры, он пережил болезнь благодаря кувшину чая с лисичкой и имбирем.

В конце той статьи он написал:

«Работа учителем в стране, где я говорю как ребёнок, заставила меня осознать, насколько тонким явлением является язык. Ты не просто переводишь слова. Ты переводишь самого себя».

Прочитав эти записи, Цзяо Цзя надолго затаила дыхание. На черновике она набрала следующую фразу:

«Ты говоришь, что переводишь „я“, но знаешь ли ты? Ты уже незаметно перевела меня».

Она не отправила это сообщение. Просто внизу страницы тетради написала: «Сегодня вечером в моём сердце очень тихо».

Похоже, она влюбилась. Но она не осмеливалась в этом уверенно сказать и не хотела признавать.

Она просто знала, что в её жизни как будто незаметно появилась вторая координата. И эта координата засияла в тот момент, когда он дал ей имя.

Через неделю она незаметно зарегистрировала блог. Страница была минималистичной, вверху была размещена картинка с изображением страницы из книги «Кафка у моря».

Она назвала блог «Записки анонима N».

Первым постом стала рецензия: «Месть „Грозового перевала“».

«Любовь Хисклифа и Кэтрин — это не держание за руки под лучами солнца, а то, что после того, как они разорвали друг друга в буре, они всё равно оглядываются назад в поисках друг друга».

В конце она написала: «Я не уверена, хочу ли я быть Кэтрин или призраком у её окна. Возможно, моя пустошь — это не пустоши Йоркшира, а расстояние между реальностью и языком».

Вторая статья — впечатления от просмотра фильма. Сцену «Carpe Diem» из фильма «Общество мертвых поэтов» она пересмотрела три раза, плача и делая заметки.

Третья статья адресована «человеку, который никогда не узнает о существовании этой страницы».

Она пишет: «Ты говорил, что литература — это взгляд одного человека на другого. Сейчас я как раз смотрю на тебя».

Она не подписала текст, лишь в конце оставила одну букву: «N».

Блог постепенно набирал посещаемость. Ей было всё равно, кто его читает, и неважно, что пишут в комментариях. Она просто хотела найти место, где можно было бы уложить те сложные эмоции, о которых нельзя было рассказать ни родителям, ни одноклассникам.

Её блог был как другой мир, спрятанный под её кроватью: там не было табелей с оценками, не было понятий «хорошо» и «плохо», не было «кто прав, а кто виноват». Там были только слова, которые она оставляла, а «N» — её единственная подпись в этом маленьком мире.

Тем зимой снег выпал особенно рано.

Гинкго у библиотеки почти оголилось, а на железных воротах у спортивной площадки лежал тонкий слой инея. Цяо Цзя начала страдать от бессонницы.

Однажды ранним утром в январе она, укутавшись в одеяло в общежитии, при свете маленького карманного фонарика написала письмо.

Это было не сочинение для урока и не анонимные переживания в блоге, а признание в любви в полном смысле этого слова.

Она написала:

«Ты сказал, что родом из места, где дуют сильные ветры. Позже я посмотрела на карте и обнаружила, что там действительно есть пустошь под названием Йоркшир.

Я не знаю, каков там ветер. Но я знаю, что с тех пор, как ты появился, я стала обращать внимание на направление ветра.

Если это не любовь, то ветер не запомнит имени».

Она писала, плача и смеясь одновременно.

Она боялась, что эти чувства будут раскрыты, и в то же время жаждала, чтобы он их заметил.

В конце она написала строку из народного любовного стихотворения: «Пока горы не станут ровными, а небо и земля не сойдутся, я не осмелюсь расстаться с тобой».

Она не знала, поймёт ли он это, но надеялась, что он прочитает.

На следующий день после уроков она разместила письмо на главной странице своего блога под названием: «Тому особенному, кто дарит мне жизнь».

Она не упомянула ни имени, ни статуса, ни школы. Но эмоции в том письме были слишком искренними, а слова — слишком глубокими, и даже прочитав всего один-два абзаца, можно было почувствовать всю силу этой страсти.

Она думала, что это останется незамеченным.

Через три дня дело, словно размотанная нить воздушного змея, полностью вышло из-под контроля.

Хотя она и не упомянула ни одного имени, фраза «Ветер Йоркшира» была слишком броской. Кто-то быстро догадался, что речь шла о новом британском преподавателе Томе Нортоне.

В группе учеников поднялся настоящий переполох: кто-то делал скриншоты с подписью «Угадайте, кто это», кто-то пересылал сообщение в группу родителей, а кто-то анонимно опубликовал пост на форуме:

«Некая девушка публично призналась в любви преподавателю-иностранцу; текст трогает до глубины души, но его откровенность поразительна».

«Ты знаешь, о ком она пишет?»

«Слишком неподобающе».

«Как школа собирается с этим разобраться?»

Её вызвали в кабинет директора.

Заместитель директора, надев очки, говорил так спокойно, будто читал какой-то документ: «Ты понимаешь, что наделала?»

Она опустила голову и промолчала.

«Мы нашли то письмо — ты опубликовала его в своём блоге, верно?»

Она кивнула.

Заместитель директора сделал паузу и сказал: «Том вчера подал заявление об увольнении. Он попросил меня передать тебе, что высоко ценит твой талант, но не хочет, чтобы из-за этого тебя втягивали в новые слухи. Он также подчеркнул, что никогда не допускал по отношению к тебе никаких неправомерных действий».

Перед глазами у неё всё закружилось, словно кто-то сорвал потолок.

Том уволился?

Это же её вина, да?!

Вернувшись в тот день в общежитие, она удалила блог, распечатала письмо и разорвала его на клочки, а в тетради черным фломастером зачеркнула слово «Нора», написанное ранее, штрих за штрихом.

Она не знала, ненавидит ли она себя или весь этот мир.

Писательство когда-то было для неё единственным способом выразить себя. А теперь оно обернулось против неё.

Когда мать примчалась в университет, первое, что она сказала, было: «Как мы могли воспитать такую мечтательницу?»

Отец промолчал, но в машине по дороге домой всё время смотрел в окно.

Она сидела на заднем сиденье, прижав лицо к стеклу, и закрыла глаза.

Про себя она сказала: «Я больше не буду писать. Вы теперь довольны?»

В день начала зимних каникул весь городок погрузился в снежный туман.

Она вернулась к бабушке, как беженка залезла под одеяло и целых два дня не выходила из дома.

Бабушка не спрашивала, что с ней случилось. Просто каждый день ранним утром она тихо говорила у её кровати: «Вставай, покушай чего-нибудь горячего».

Во сне она снова и снова прокручивала в голове то письмо.

В мире того письма она не была виновата. Она просто сказала правду.

Но реальность не принимает правду.

Реальность требовала, чтобы она вела себя хорошо, молчала и забыла о своих чувствах.

Однажды глубокой ночью она сказала бабушке: «Я хочу уехать отсюда».

Бабушка отложила вязание и спросила: «Куда?»

«Чем дальше, тем лучше».

«А твои родители согласятся?»

«Они не будут меня останавливать», — сказала она, стиснув зубы.

Бабушка посмотрела на неё некоторое время: «Ты всё хорошо обдумала?»

Девочка кивнула: «Здесь я даже во сне должна говорить очень тихо».

Бабушка больше ничего не сказала, только погладила её по голове и тихо проговорила: «Если хочешь уехать, то уезжай, но не забудь вернуться».

Через несколько дней Юйин вернулась из отпуска с работы и, как только вошла в дом, бросила на журнальный столик цветной рекламный листок, говоря так спокойно, будто просто повторяла чужое решение:

«Мы же давно говорили, что поездка за границу для изучения английского пойдет тебе на пользу. Об этом инциденте узнала вся школа, тебе здесь больше не будет спокойно».

Кайпин подхватила: «У тебя неплохая база по английскому. Агентство говорит, что подготовительный курс в Новой Зеландии тебе подойдет, а процедура подачи заявления проста. Мы уже связались с ними, стоит только условия устроят — и можно ехать».

Цзяо Цзя опустила взгляд на листовку: бумага была гладкой и холодной, на ней были напечатаны рекламные слоганы вроде «Англоязычная среда, обучение в небольших группах, прямой путь в престижные университеты мира», а на иллюстрации несколько молодых людей с золотистыми волосами и голубыми глазами сидели на траве и широко улыбались.

Она пристально смотрела на эту фотографию, но в голове у неё всплыла фраза, которую Том написал в своём блоге:

«Новая Зеландия кажется краем света. Но, возможно, именно здесь начинается исцеление».

Она стиснула зубы: «Тогда поеду в Новую Зеландию, чем дальше, тем лучше».

В тот момент она не прослезилась и не испытала бурных эмоций. Как будто тело наконец-то догнало душу, которая уже давно прошла этот путь.

Через несколько недель отец положил перед ней стопку документов: «Мы связались с агентством. Они сказали, что твои оценки и результаты IELTS подходят, заявка на подготовительный курс в университете была быстро одобрена, и ты сможешь уехать уже осенью».

Она не поблагодарила, а просто опустила голову и молча прочитала письмо с предложением.

Эти строки были словно кусок темно-синей ткани, который сначала медленно обволакивал её, а потом тихо отстранялся, позволяя ветру обвевать её ноги.

Вернувшись в комнату, она открыла ящик и из самого нижнего яруса достала то письмо, которое когда-то разорвала на кусочки, а потом спрятала. Сердцебиение той ночи, те слова, которые так и не удалось произнести, тихо лежали в памяти.

Она сложила обрывки один за другим. Собрать их полностью не удалось, но она всё равно аккуратно сложила их и уложила на самое дно чемодана.

Утром в день отъезда мама приготовила ей яичницу-глазунью и, в конце концов, не стала произносить долгих прощальных слов, а лишь тихо сказала: «Не сиди допоздна, если что-то случится, позвони домой».

Отец снес чемодан вниз, почти не проронив ни слова. У стойки регистрации в аэропорту он протянул паспорт и билет, похлопал её по плечу и сказал тоном, как будто отправляя её в обычную командировку: «Когда будешь там, не будь такой упрямой. Не стоит сравнивать себя с другими, главное — жить хорошо».

Она кивнула и тихо ответила: «Я знаю, я буду звонить домой».

Перед посадкой мама стояла за стеклянной перегородкой, махала ей рукой, шевелила губами, но не произносила ни звука.

Она не осмелилась оглядываться слишком долго и быстрым шагом направилась к выходу на посадку. Шаги позади, объявления по громкой связи и скрип тележек сливались в единый шум, а в ушах у неё осталось только собственное сердцебиение, удары которого отзывались в груди, словно подтверждая: на этот раз она действительно уезжает.

В тот момент, когда самолёт взлетел, она смотрела, как облака за окном медленно перекатываются в свете неба, и тихо прошептала себе:

«Том, если ты всё ещё читаешь мой блог, я хочу сказать тебе, что я по-прежнему Нора. Даже если впредь никто больше не будет называть меня этим именем».

Она закрыла глаза и долго выдохнула. Та история, оставшаяся без отклика, в других широтах, возможно, будет продолжена.

Глава 2. Тень чужой страны

Нора думала, что она хорошо подготовилась. Оценка 8 баллов по IELTS, с детства погружённая в мир англоязычного кино, сериалов и литературы, отличная успеваемость в китайской международной школе — всё это заставляло её полагать, что адаптация к студенческой жизни в Окленде, Новая Зеландия, не составит большого труда.

Но только ступив на эту землю и оказавшись на углу улицы, овеваемом морским ветром, она поняла, что языковой барьер гораздо выше, чем можно измерить экзаменационными баллами.

Она помнит тот день, когда впервые прилетела в Новую Зеландию. Самолёт плавно приземлился в аэропорту Окленда, а за окном простирались обширные зелёные луга и низко нависающие облака, словно вход в какой-то далёкий мир. Таща тяжёлый багаж, она вышла из терминала, и ей в лицо ударил влажный воздух с привкусом соли — совершенно иной, чем сухой и пыльный климат Цюфу.

Её встречала мама из принимающей семьи, Джейн — белая женщина лет сорока в очках, одетая просто и с сдержанной улыбкой. Джейн поздоровалась с ней на неторопливом новозеландском «киви-английском»: «Welcome, Nora. Long flight, huh?» Нора изо всех сил кивнула, пытаясь отыскать в памяти правильную фразу в ответ, но рот у неё пересох, и она не смогла произнести ни слова. Она лишь улыбнулась и тихо ответила: «Да, спасибо».

В машине играла джазовая радиостанция, Джейн время от времени говорила что-то, но Нора понимала лишь половину. Она сидела на пассажирском сиденье, словно марионетка, и взгляд её блуждал по быстро проносящимся за окном улицам. Правостороннее рулевое управление, левая полоса движения, мигающий зелёный свет светофора — всё это сбивало её с толку. Она снова и снова повторяла про себя: «Ничего страшного, я привыкну».

Первый ужин стал для неё самым тревожным моментом в памяти. На столе стояли говяжий пирог, кукурузное пюре и слегка недожаренная брокколи. Ни риса, ни супа, ни горячей воды — только холодное молоко и ледяное пиво. Она скованно откусила кусочек пирога с говядиной: во рту раздался насыщенный вкус мясного соуса, но в душе она тосковала по домашней лапше с горячим бульоном. Младший брат из принимающей семьи ловко резал еду ножом и вилкой, время от времени макая кусочки в томатный соус, а она даже не могла правильно держать столовые приборы.

После ужина Джейн сказала: «Just leave the dishes in the sink.» Но ла кивнула, в результате засунула в раковину и тарелки, и стаканы, и забыла вылить остатки напитков. Отец из принимающей семьи подошёл, посмотрел на это и с улыбкой сказал: «It’s okay. You’ll get the hang of it.» Но она прочитала в его взгляде смутное недоумение и отстраненность.

В тот вечер она осталась одна в комнате, сидя на маленькой кровати, застеленной простынями землистого цвета, и смотрела на простую абстрактную картину на стене. Ей не удалось натянуть одеяло с ног на голову, потому что в этой семье принято укрываться только одним тонким пледом, постельное белье полностью западного образца, а перед сном не было ни таза для мытья ног, ни чайника с горячей водой, ни ритуала переодевания в пижаму. Окутавшись пледом, она почувствовала себя неудачной дублершей, которую в последний момент вытолкнули на чужую сцену.

«Возможно, я недооценила сложности жизни за границей», — записала она в блокнот. За окном ветер колыхал тени деревьев, и она впервые почувствовала, что «культура» — это не только язык, но и каждый вздох воздуха в повседневной жизни.

Через месяц она съехала из принимающей семьи.

Без ссор, без недовольства — просто тихое решение.

Позвонил агент и спросил, привыкла ли она к жизни здесь. Она помедлила и ответила: «Нормально. В общежитии как раз освободилось место, так что я перееду».

Отец из принимающей семьи отвез её на машине в университет, выгрузил её вещи из багажника и, стоя у входа в общежитие, улыбнулся: «Take care, Nora».

Она кивнула, с трудом выдав вежливую улыбку, но не знала, стоит ли отвечать «You too», и, боясь ошибиться, лишь слегка шевельнула губами, но все же проглотила слова.

В тот момент она осознала, что некоторые расставания происходят не потому, что кто-то сделал что-то не так, а потому, что между людьми всегда лежит прозрачная пленка. Как будто ты живёшь в одном доме, но так и не можешь найти свой уголок.

В общежитии было тише, чем в семье, и холоднее.

Её соседки по комнате жили каждая своей жизнью; кухня была чиста, как выставочный зал: все с опущенными головами готовили еду, а после ужина молча возвращались в свои комнаты. Никто не заводил разговора первым, но и никто не старался держаться на расстоянии. Это было похоже на здание, жильцы которого коллективно решили «стать невидимыми»: даже звуки стука посуды стали сдержанными, и в воздухе витала тишина, граничащая с религиозным благоговением.

Ей немного скучалось по прежним общежитиям в Китае — по вечерним беседам перед сном, по тому, как мы передавали друг другу чипсы, по шумным забавам при тестировании масок для лица, по тому чувству, когда от сплетен смеялись до слёз. Тогда было шумно, но весело — по-настоящему весело.

Здешняя тишина — это другой набор правил: не мешать, не приближаться, не отвечать.

На занятиях в первую неделю сидящий рядом парень с улыбкой сказал: «I might just skive off and have a cheeky Maccas run. Keen?»

Нора на мгновение остолбенела. Она поняла, что это английский, но почувствовала себя так, будто её переключили на инопланетный канал.

«Ты… собираешься кататься на лыжах?» — тихо спросила она.

Парень рассмеялся: «Ты такая милая. Я имел в виду сбежать с урока в Макдоналдс, пойдешь?»

Подобные недоразумения происходили каждый день. «Sweet as» не означало «сладкое»; «Heaps» — это не «куча», а «очень много»; «No worries» звучало как утешение, но на самом деле было просто брошенной на ходу фразой «ничего страшного».

Язык не предал её, но и не защитил.

Она учила английский много лет, но никогда раньше в таких повседневных столкновениях не чувствовала себя как младенец, только что научившийся ходить.

Но она начала незаметно записывать эти слова, вписывая в дневник: «Skive off = прогулять уроки. Maccas = Макдональдс. Cheeky = непослушный, но милый».

За пределами класса вызовы были ещё больше. Во время обеденного перерыва однокурсники собирались вместе, чтобы обсудить последнюю серию «Shortland Street», а она не могла вступить в разговор; на занятии по киноискусству обсуждали фильм «Boy», она заполнила тетрадь заметками, но не произнесла ни слова, потому что не знала, с чего начать. Когда другие смеялись, она смеялась вместе с ними, но не понимала, в чём заключался повод для смеха; когда другие вздыхали, она молчала, потому что не слышала нюансов интонации, скрывающихся за эмоциями.

Нора начала сомневаться: чему же она училась на английском все эти годы?

Выученные из учебников фразы «May I use the restroom?» и «How do you do?», а также тексты дебатов и официальные сочинения из учебников здесь, казалось, были совершенно бесполезны. Чем больше она старалась говорить «правильно», тем больше казалась чужой в этом месте.

Еще больше ее расстраивала интонация, с которой она говорила по-английски.

Её интонация всегда звучала «по-учебниковому». Однокурсники не издевались над ней специально, просто иногда повторяли её слова, подражая её интонации, а потом смеялись и говорили: