Мы любили друг друга на разных языках

Посвящается каждому незаметному чужаку,

кто бы ты ни был и где бы ты ни находился.

Предисловие

Она не махала рукой, а боролась за жизнь в воде.

Волны одна за другой тянули её на дно, соленая до горечи вода заливала ей рот, и от этого удушья грудь сжималась приступами. Она отчаянно пыталась крикнуть, но не могла издать ни звука — воздух словно высасывался из лёгких, и весь мир превратился в густую синеву.

Она знала, что тонет, как монета, лишившаяся веса, медленно вращаясь в воде. Свет над головой становился всё дальше, а вокруг плыли обломки плавающего дерева и багажа, но ни за что из этого она не могла по-настоящему ухватиться.

Она увидела себя: маленькую девочку, лежащую на коленях у бабушки и слушающую сказки; подростка, пишущего свой первый пост в блоге; и ту, что стояла в толпе, не зная, как себя вести, и пыталась улыбаться, но чувствовала пустоту. Все те образы себя, которые она запечатала в «капсулу времени», теперь один за другим всплывали на поверхность, а затем один за другим уносились течением.

Её чёрные волосы рассыпались в воде, словно комок дрейфующих водорослей. Набежала очередная волна, и её отбросило ещё глубже на дно; грудь словно обжигало пламя, пронзительная боль проникала в лёгкие, руки и ноги постепенно становились тяжёлыми, а ледяное онемение ползло вверх по позвоночнику.

Поверхность воды была всего в нескольких шагах, но казалась удалённой на тысячи миль.

«Так вот и все…» — прошептала она про себя, и эта слабая мысль была похожа на затухающую свечу на ветру.

Странно, но в этот момент в ней тихо поднялось чувство покоя. Боль не ушла, но стала не такой острой, а, напротив, смягчилась.

В полусознательном состоянии она подумала: «Разве это не то умиротворение, которое я всегда искала?»

Затем сознание погрузилось в бездну, и индигово-синяя вода поглотила её тело, дыхание и все воспоминания об этом мире.

На далеком берегу люди по-прежнему ходили и разговаривали, в кафе звенели чашки и тарелки, мобильные телефоны сообщали о погоде и котировках на бирже — никто не заметил, что в этих водах когда-то была девушка, которую медленно поглощал поток судьбы.

Никто не знал, как эта утонувшая в чужом море китайская девушка когда-то отправилась из старинного городка, пересекла полземного шара и в конце концов встретилась с этим незнакомым океаном.

А всё это началось тем летом, более десяти лет назад, с решения, принятого девушкой по имени Цяо Цзя…

Глава 1. Неожиданное путешествие

В конце лета 1994 года в Цюфу стояла душная жара, и даже в воздухе витал запах брожения.

В тот день днём Кон Юйин лежала в родильном зале на третьем этаже женско-детской больницы: пот пропитал её волосы у корней, а губы побледнели. Снаружи стрекот цикад нарастал волнами, листья платана напротив больницы слегка скручивались под лучами солнца, а несколько маленьких воробьёв, спрятавшись на ветвях, тяжело дышали. Старый вентилятор в конце коридора скрипел, словно придавая этому напряжённому воздуху атмосферу старого кино.

«Девочка», — медсестра вытерла пот со лба, протянула ей завернутого в полотенце младенца и тихо сказала: «Совершенно здоровая, громко плачет».

Юйин с трудом подняла глаза, уголки её рта слегка дрогнули, она взглянула на ребёнка в своих руках, и в её взгляде отразилась ясность, пришедшая после изнурительного усталости.

«Очень хорошо», — проговорила она хриплым, но твёрдым голосом, — «я как раз и хотела дочь».

Ручки младенца по-прежнему слабо сжимали воздух, щечки были морщинистыми, а лоб — полным. Врач и медсестра были заняты уборкой родового стола, а снаружи кто-то проходил мимо, и тапочки стучали по полу. В воздухе смешивались запах дезинфицирующего средства и летняя влажность.

В коридоре у окна стоял Цяо Кайпин и курил, опустив взгляд на поток машин внизу. На нем были очки с очень слабыми стеклами, лицо слегка загорелое, а в уголках глаз проступали мелкие морщинки. Он только что вернулся с курсов повышения квалификации из другого города и успел к рождению дочери.

Услышав голос медсестры, он затушил окурок, вошёл в родильную палату и увидел Юйин, держащую ребёнка на руках с нежным выражением лица.

«Посмотри на неё», — Юйин осторожно протянула ему ребёнка.

Кайпин, принимая ребёнка, почувствовал себя немного растерянным, словно держал в руках тёплый драгоценный камень. Он наклонился, чтобы посмотреть: у ребёнка были полузакрытые глаза, дыхание было лёгким, нос немного приплюснутый, а уши слегка прижаты к голове. В тот момент, когда отец и дочь встретились взглядами, они оба улыбнулись.

«Имя уже придумали?» — спросил он.

«Цяо Цзя», — Юйин прислонилась к изголовью кровати. «Она носит твою фамилию, а „Цзя“… означает „кроткая и благородная“».

Он кивнул и снова посмотрел в окно: «В этом году «Три святыни» только что включили в список Всемирного наследия. Как тебе, не удивительно?»

«Мне же кажется, что это экзаменационная работа, присланная нашими предками», — Юйин тихо улыбнулась, и в её глазах отразилась нежность. «Нам нужно ответить на неё как следует».

В те времена Цюйфу был ещё тихим культурным городком. На плакатах возле вокзала всегда было написано: «Изучайте путь мудрецов» и «Пропагандируйте дух национальной культуры». Главные улицы были вымощены квадратными кирпичами, а вдоль них тянулись ряды аккуратно посаженных падубов. Многие ездили на работу и с работы на велосипедах, у ворот государственных учреждений висели таблички с надписями, написанными кистью, а ровно в пять часов вечера раздавалась музыка для зарядки.

Цяо Цзя выросла именно в таком городке с глубокими историческими традициями.

Через месяц Юйин и Кайпин оба вернулись на работу. Она работала в Управлении по охране культурного наследия, где часто принимала иностранных гостей, переводила документы, а иногда даже возглавляла экспедиции по археологическим разведкам по всей стране. Кайпин преподавал древнекитайский язык в университете, а позже его тоже направили на годичное обучение в провинцию. Поскольку дома не было никого, кто мог бы присмотреть за ребёнком, они посовещались и отправили Цяо Цзя к старушке Чжао на западе города — то есть к матери Юйин.

Бабушка Чжао жила в небольшом переулке рядом со старым вокзалом. Двор был небольшой: там росло старое финиковое дерево, стояли два старых плетеных кресла, а также росли всевозможные цветы и травы. В молодости она работала продавцом в кооперативе, а после выхода на пенсию жила в этом маленьком дворике.

«Ой, какая девочка, белокожая и пухленькая, когда берёшь её на руки, она как клейкий рисовый шарик», — говорила она всем подряд. «Она меня сразу узнала. Небеса не обделили меня — подарили мне живой сокровище».

В детстве Цяо Цзя была очень тихой: плакала только когда хотела есть, а в остальное время просто смотрела на людей своими большими, блестящими глазками. Бабушка вытирала ей лицо и ручки тёплым полотенцем, затем тщательно укутывала в толстое хлопковое одеяло и укладывала в старую колыбель. «Похожа на рисовый узелок», — напевала она, покачивая колыбель и напевая песенку «Маленькая капуста».

Юйин приходила к ней каждую неделю, всегда принося с собой детскую одежду и импортное молоко. Перед тем как войти, она причесывалась и снимала туфли на каблуках; когда брала ребёнка на руки, её движения выглядели не совсем естественно, но взгляд был искренним.

«Мама, она тебя узнает, а меня — нет», — с горькой улыбкой сказала она. «Может, мы отдали её слишком рано?»

Старушка Чжао, возвращая ребёнка на руки, ответила: «Ты думаешь, в других семьях по-другому? Все ходят на работу, кто-то же должен присматривать за детьми».

«Но она улыбается только тогда, когда ты держишь её на руках».

«Когда она подрастёт, она сама поймёт, что вы — её мама и папа».

Юйин кивнула и больше ничего не сказала.

Когда Цяо Цзя исполнилось три года, она уже очень быстро бегала по маленькому дворику у бабушки. Она научилась сама снимать туфли, держать миску и даже помогала бабушке складывать высушенный перец в мешки. Больше всего ей нравилось брать лопатку для кастрюли, делать из неё микрофон и устраивать «концерты» у финикового дерева у ворот.

«В левой руке курица, в правой — утка!» — подражая тому, что видела по телевизору, она пела и танцевала, волосы ее развевались на солнце, а пряди на лбу прилипали к коже от пота.

«Посмотри на свою внучку, разве она не похожа на какую-нибудь маленькую актрису?» — со смехом сказала соседка, тетя Чжан.

«А что плохого в актрисах? В старину их называли ученицами Лиюаня», — сказала старушка Чжао, с улыбкой раскладывая на ступеньках маты для сушки, — «Она смелая и сообразительная, в будущем не уступит своей маме».

Но Юйин так не считала.

Иногда, закончив сверхурочную работу, она спешила к дочери и, едва войдя во двор, видела, как Цяо Цзя, выпятив попку, ползла на четвереньках, гоняясь за дикой кошкой. Кошка была худая, как скелет, и настороженно мелькала туда-сюда, а Цяо Цзя, крича: «Не бойся, я хорошая», пыталась накинуть на неё свой розовый шарфик.

Она нахмурилась, быстрым шагом вошла на каблуках и сначала заметила разбросанные по земле грязные пятнышки, а потом — красные тканевые тапочки дочери, испачканные грязью до самой пятки.

«Разве она не слишком неуправляемая?» — она резко притянула девочку к себе и, указывая на её туфли, спросила: «Ты позволяешь ей так бегать на улице?»

«Если ребенок не будет бегать, как он тогда вырастет?» — спокойно ответила старушка Чжао, сидя на корточках у входа в маленькую кухню и перебирая овощи.

«Но она же не обычный ребёнок», — её тон стал несколько резким, — «она — потомка семьи Кон, не может так вести себя без правил».

«Потомки семьи Кон должны ходить чистенькими, изучать поэзию и книги, соблюдать этикет, а гоняться за кошками и обнимать собак — запрещено?» Старушка поставила корзину с овощами, встала и отряхнула воду с рук. «В твоём возрасте ты сама лазала по деревьям и срывала цветы акации».

Они перебрасывались репликами, и атмосфера становилась всё более напряжённой. Цяо Цзя пряталась за дверью, крепко сжимая ручонкой подол юбки, и ее взгляд метался между мамой и бабушкой, словно она была маленьким зверьком, зажатым между грозовыми тучами и костром.

В тот вечер она не проронила ни слова. Просто тайком затащила кота, которого мама считала грязным, в умывальную, осторожно вымыла его тёплой водой, а потом завернула в полотенце и уложила в свою маленькую плетеную корзинку. Ещё она вырезала маленький кусочек наклейки и торжественно приклеила его коту на лоб, словно вручая какую-то награду.

«Теперь ты кошка из аристократии, — серьезно сказала она, — веди себя с достоинством».

Слово «поведение» она усвоила из речи матери. Каждый раз, слыша это слово, в её воображении возникали пожелтевшие служебные документы в кабинете: почерк аккуратный, но без тепла, аккуратный, но холодный.

В том году, когда она пошла в начальную школу, Цяо Цзя стала «проблемным ребенком» в школе.

На уроках она тайком рисовала человечков в углах учебников, а на переменах гонялась за мальчиками; однажды она случайно опрокинула глиняную скульптуру, которую учитель рисования поставил на кафедру. Учитель, разгневанный, вызвал родителей в школу.

Юйин, примчавшись на место, молча выслушала напутствие учителя, а затем повернулась к Цяо Цзя.

«Ты знаешь, в чём твоя вина?»

— Я не специально…

«Не специально? Тогда разве ты не должна знать, как следует вести себя в твоём возрасте?»

Цяо Цзя опустила голову, и её голос звучал тихо, как жужжание комара: «Я просто хотела посмотреть, не унёс ли он мою резинку».

Юйин больше ничего не сказала, а просто отвезла её к бабушке. Она взяла Цзя Цзя за запястье и тихо прошептала: «Если ты будешь так себя вести, как же ты будешь похожа на мою дочь?» Она хотела, чтобы дочь была послушной, но Цзя Цзя всегда разочаровывала её.

В тот вечер у кухонной печи горел тусклый свет, а рядом лежала небольшая кучка чесночной шелухи. Старушка Чжао сидела на маленькой скамейке у плиты и чистила чеснок зубчик за зубчиком, двигаясь так медленно, будто вымеряла время. Цяо Цзя прижалась к ней на соседней скамейке, крепко прижимая к груди «Мяо-Мяо» с оторванным ушком, и долго молчала.

— Твоя мама не злится на тебя, она просто боится, что ты не вырастешь как надо, — сказала бабушка ровным, неторопливым тоном.

— А каким она хочет, чтобы я выросла? — Цзя Цзя подняла голову, в глазах ее читался упрямый блеск. — Как Ли Лэй из учебника или как тот переводчик Холин из её кабинета? Пунктуальная, вежливая, с лицом, на котором никогда не появляются ошибки?

Старушка Чжао на мгновение замерла, а затем рассмеялась, и в её смехе слышалось легкое вздох: «Девочка ты такая, примеры приводите умеете».

«Но я не такая», — голос Цзяо Цзя внезапно стал выше, чуть пронзительным, — «У меня в голове всегда крутятся странные вопросы, я не могу усидеть на месте, придумываю кучу вещей, которые другие не понимают. Она хочет, чтобы я была послушной, а я не могу».

«Ничего страшного, что у тебя много вопросов», — бабушка ласково погладила её по спине, — «главное, чтобы, когда ты вырастешь, ты не боялась искать на них ответы».

Цяо Цзя опустила голову и промолчала. Через минуту она тихо проговорила: «Моя мама никогда не задает вопросов. Она как механические часы: каждый день в одно и то же время произносит одни и те же слова. У неё есть чувства?»

«Есть», — бабушка задумчиво смотрела на огонь в печи. «Просто со временем она надела маску „обязанности“, и носила её так долго, что даже сама забыла, как выглядит её лицо под этой маской».

Иногда Цзяо Цзя, сидя за партой, на полпути выполнения домашнего задания застывала, уставившись в потолок. Она называла это моментами, когда «душа сходит с рельсов». Иногда она была мэром страны лилипутов и за своим рабочим столом подписывала законы о выращивании цветов и растений; иногда — святой воительницей, спасающей похищенную Афину.

«Как ты так будешь жить дальше?» — однажды холодно спросила её мать. «Нельзя всё время жить в своём собственном мире».

«Но мой мир гораздо интереснее», — тихо ответила она.

Услышав эти слова, мать долго молчала, словно запруженная вода, и в конце концов лишь тихо вздохнула.

«Ты девочка, тебе нужно быть более реалистичной».

Что такое реальность? Тогда она этого не понимала. Она знала только, что реальность никогда не приглашала её войти.

Весной того года, когда Цяо Цзя исполнилось десять лет, в Цюфу дул особенно сильный ветер, от которого красные флаги на углах улиц трепетали и свистели. В переулках ветер часто сдувал вывешенные на солнце стеганые одеяла, а старики, ругая ветер, всё равно выносили плетеные кресла на солнце и дремали в лучах солнца.

Она уже училась в четвёртом классе начальной школы. Невысокая, но очень самостоятельная, она шла быстрым шагом, всегда держа руки в карманах, словно маленькая взрослая. Она не любила заплетать косы, говоря, что «волосы, затянутые в косу, словно держит судьба», и не любила носить розовые хлопковые юбки, которые покупала ей мама, считая, что в них она похожа на маленькую актрису из телерекламы.

Она увлеклась «Маленькими женщинами», а также начала читать «Путешествие на Запад» и «Расследования Шерлока Холмса»; часто сидела одна под старой смоковницей, грызя яблоко и читая книгу.

Бабушка, глядя на то, как она листает страницы, покачала головой и улыбнулась: «Чем больше читаешь, тем меньше говоришь».

Она не спорила и не соглашалась, а лишь ещё сильнее прижала книгу к коленям.

Позже она начала вести дневник. Хотя многих иероглифов она ещё не умела писать, она уже научилась пользоваться словарём, листала толстую книгу и переписывала слова, выводя каждый штрих по отдельности.

Она писала о старом гуае за окном, о том, как его листья кружились на ветру; писала об ангеле, появившемся в сновидении, с маленькой лампочкой, излучающей голубой свет, в руках; писала о той мелкой морщинке, которая промелькнула в углу глаза матери, когда та присела на корточки; писала и о том золотом зубе, который случайно проглянул, когда бабушка зевнула, — он был похож на звездочку с мелкой морщинкой.

Она словно крошечный наблюдатель, тихо фиксирующий мир, вплетает жизнь в строки и строчки, создавая себе с помощью слов уютное гнездышко.

«Почему взрослые всегда выглядят сердитыми, когда говорят: „Это для твоего же блага“?» — она записала эту фразу, а затем красным карандашом добавила большой вопросительный знак. Она не знала, что взрослые подразумевают под «для твоего же блага»: хотят ли они, чтобы она стала более послушной, или чтобы она больше походила на то, какими они её себе представляют.

Какое-то время Цзяо Цзя была увлечена «приключениями».

Все началось с потрепанного экземпляра «Приключений Тинтина» — этого комикса она одолжила у старшего брата соседей; обложка у него давно была загнута, а на страницах остались каракули, нарисованные карандашом. Но для неё это было настоящим сокровищем: она прижималась к подоконнику и с упоением читала страницу за страницей, а в её глазах оживал Тинтин, бегающий, преследующий и ведущий тайные переговоры под землёй.

Позже она обнаружила в школьном уголке с книгами «Записки из Ляоцзай» с облупившейся обложкой. Эти немного мрачные фантазии — лисица-дух, прячущаяся за тенью дерева, или шепот женского призрака под окном старого дома — заставляли её сердце биться чаще. Ей казалось, что этот мир наверняка гораздо сложнее, чем говорят взрослые, просто они не хотят этого признавать.

«Храм Конфуция такой огромный, а может, там есть потайные ходы?» — спросила она однажды у бабушки, которая как раз грызла семечки.

— Не выдумывай ерунду, — ответила бабушка, не отрываясь от шелушения семечек и даже не подняв глаз. — Это храм наших предков, туда нельзя просто так заходить.

— Но… а вдруг там спрятана книга, которая умеет говорить?

«Откуда там столько демонов и привидений?»

Цяо Цзя больше ничего не сказала, просто опустила голову и продолжила читать, но в душе тихо приняла решение.

В пятницу той же недели, как только прозвенел звонок, обозначающий конец уроков, она накинула рюкзак на плечи и, не свернув, как обычно, в переулок, а сев на свой старый велосипед марки «Фэньхуан», промчалась как ветер сквозь толпу в центре города и, следуя по тропинке вдоль городского рва, обогнула храм Конфуция с юго-восточной стороны.

Там находились боковые ворота — «слабое место», которое она обнаружила после многодневных наблюдений: через определенные промежутки времени ворота приоткрывались, и через них входили и выходили сотрудники, а иногда изнутри выносили пустые ящики.

Она была в своих слегка посеревших белых кроссовках и мчалась на велосипеде со всей скоростью. Доехав до ворот, она сначала спрятала велосипед в кустах поблизости, потом огляделась по сторонам и, пригнувшись, проскользнула в щель между воротами.

Дверь, как и ожидалось, не была заперта, а приоткрыта, словно ждала её.

Внутри пролегала узкая дорожка из зелёной кирпичной мостовой, по обеим сторонам которой росли высокие старые деревья с густой листвой; при дуновении ветра листья шуршали, словно кто-то вдали тихо листал толстую старинную книгу.

Она затаила дыхание и шла на цыпочках. При каждом шаге под ногами хрустели опавшие листья, словно напоминая ей, что это запретная зона.

Её сердце билось всё быстрее — не от страха, а от волнения. Ей казалось, что она действительно стала избранной, и только она сможет раскрыть тайну, скрытую в глубине храма.

Проходя через боковую прихожую, она увидела ряд длинных деревянных столов, на которых лежали несколько стопок книг в традиционной переплетке, покрытых слоем пыли. Она подошла ближе, открыла одну из них — «Комментарий Гуян к Веснам и Осеням» — и, словно обнаружив сокровище, осторожно развернула ее. Из рюкзака она достала тетрадь и аккуратно, буква за буквой, переписала одну фразу из книги:

«Знать, что это невозможно, но делать это всё же — вот что такое доброта».

Её маленькие пальцы скользили по бумаге. На самом деле она не до конца понимала весь смысл этих слов, но чувствовала, что они относятся именно к ней. Даже если никто не понимает её мир, она хотела оставить в нём хоть какой-то след.

Как раз когда она была поглощена записями, тишину нарушил кашель.

«Из какой школы ты? Кто тебя впустил?»

Она резко вскочила и, обернувшись, увидела у двери сотрудника в униформе, чьи брови были сдвинуты, словно две свернувшиеся червячки.

«Я… я читала книгу», — она инстинктивно прижала тетрадь к груди.

«Здесь не библиотека», — сказал тот, подойдя ближе. Голос его был негромким, но в нем слышался упрек.

«Но эти книги никто не читает, они тут просто пылятся», — в её голосе слышалась легкая обида, — «Я просто хотела почитать».

Сотрудник на мгновение растерялся. Сначала он хотел вытащить её отсюда, но, глядя в глаза этой маленькой девочке, полные упрямства и серьёзности, он на мгновение смягчился.

«Назови мне своё имя и школу. Нам нужно уведомить родителей».

На следующий день в школьный кабинет вызвали её родителей.

«Цяо Цзя без разрешения проникла в Храм Конфуция, что вызвало недовольство сотрудников учреждения по охране культурного наследия», — строго сказал директор по воспитательной работе. «Она утверждает, что пошла „взять книгу“, но такое поведение уже квалифицируется как незаконное проникновение на территорию объекта культурного наследия».

Услышав это, Юйин побледнела и невольно стала теребить сумочку пальцами.

«Ей всего десять лет…», — пробормотала она.

«Именно потому, что она ещё маленькая, мы и должны как можно раньше приучить её к дисциплине», — сказал завуч непреклонным тоном. «Если и дальше так потакать ей, что с ней будет, когда она вырастёт?»

Свет в кабинете слепил глаза; на стене висел красный плакат с лозунгом «Будь цивилизованным учеником», который в этот момент казался особенно ироничным.

Кайпин нахмурилась и замолчала.

В тот вечер за обеденным столом царила необычная тишина, из-за чего стук чашек и приборов казался особенно звонким.

Цяо Цзя, опустив голову, механически ложила в рот одну ложку риса за другой, словно просто выполняла задание.

«Ты знаешь, в чём ты виновата?» — наконец произнесла мать приглушённым голосом.

«Я просто пошла почитать», — ответила она негромко, но с упрямством.

— Это не то место, где тебе следует бывать.

«Но вы же никогда меня туда не водили», — она подняла голову, и в её глазах ещё не исчезла обида.

«Это памятник культуры национального значения, а не место, где тебе можно развлекаться».

«Я не играла!» — внезапно повысила она голос, почти крикнув: «Я просто хотела почитать книгу!»

Лицо матери помрачнело: «Тебе разве не хватает школьных учебников? Что тебе интересного в этих взрослых книгах? Ты же ещё ребёнок».

«А когда вы вообще считали меня ребёнком?» — Цзя Цзя резко бросила палочки, их кончики ударились о край миски, издав чёткий звук. «Когда вас не было дома, бабушка рассказывала мне сказки и убаюкивала меня; а когда вы дома, вы только и делаете, что указываете мне, что не так и что не по правилам! Был ли хоть один раз, когда вы бы помолчали, а я внимательно выслушала вас?»

Атмосфера застыла, словно внезапно остывший бульон.

Рука Юйин дрогнула, ложка упала в миску, и суп брызнул, разлетевшись по скатерти и ее юбке. Она не шелохнулась, а только ошеломлённо смотрела на дочь.

В тот вечер Цяо Цзя рано вернулась в свою комнату. Свет был выключен, дверь закрыта, но разговор в гостиной продолжался до поздней ночи.

«Её проблемы становятся всё серьёзнее», — Юйин стояла у окна, скрестив руки на груди, и говорила тихим, тревожным голосом: «Ты читал её сочинения? Там одни странные выражения: „кукла, созданная по заказу“, „инопланетяне, которых никто не понимает“… О чём она вообще думает?»

«Она просто слишком одинока», — тихо ответил Цяо Кайпин, сидя на диване.

«У других детей тоже по одному ребенку, они тоже бывают одиноки, но никто из них не погружается в свой мир так… как она. Она живет слишком похоже на персонажа романа».

«Может, она просто такая», — он сделал паузу, — «но разве мы когда-нибудь по-настоящему позволяли ей быть такой?»

Юйин долго молчала; свет уличных фонарей, проникавший через окно, освещал её лицо. Через некоторое время она повернулась, и в её голосе слышались спокойствие и решительность.

«Может быть… стоит подумать об интернате в городе? Там строгий режим обучения, и рядом будут другие дети, с которыми она сможет расти. Если позволить ей так продолжать, боюсь, что в будущем она перестанет разговаривать с кем-либо».