В Усть-Сабун и обратно

13

Собака завизжала с таким отчаянием и болью, что Трифоныч невольно подался к окну. По дороге в прозрачных ещё сумерках убегала мосластая тощая сука. Она испуганно оглядывалась назад, под животом болтались вытянутые пустые сосцы. Похоже, хотела чем-то поживиться в соседском дворе, а её сильно ударили.

Вид у суки был такой затравленный и жалкий, что Бусыгин несколько секунд стоял неподвижно. Щенки тянут, жрать хочется нестерпимо, а отовсюду гонят и бьют… Тоска стиснула сердце. «Голод и страх, – подумал он. – Ничего другого в жизни, только голод и страх. У человека тоже. Для чего жизнь? Зачем?..»

Андрюха куда-то ушёл, и это тоже было сейчас некстати. Всё-таки живой человек, словом можно перекинуться. Не очень весело он жил с Татьяной, а всё равно рядом кто-то был. Татьяна… Жизнь потратил, чтобы у них стало по-людски. Ничего не вышло. Может, потому один Олежка и получился. Да и тот…

Поздно.

Поздно он спохватился.

Трифоныч отложил в сторону сеть (скоро вскроется Вах, надо быть готовым), влез в телогрейку и вышел во двор. Догорал чистый холодный закат, с каждым вечером уходивший всё дальше к западу. Виднее стало пламя над газоперерабатывающим заводом далеко за рекой и лесом. Оба кобеля не могли никак успокоиться, все метались вдоль глухого забора, злобно лая вслед убежавшей собаке.

– Цыц! – прикрикнул Трифоныч. Тоже, как люди. Одна судьба, а готовы друг друга загрызть.

Стайка пахнула запашистым теплом, коровьим дыханием. Бусыгин безошибочно опустил руку на выключатель у входа, зажёг свет. Потревоженно хрюкнула свинья с поросятами. Дробно застучали острыми копытцами овцы по доскам настила. Червонка встретила доверчивым жалующимся взглядом. Всего несколько часов прошло, как Трифоныч видел ее, а казалось, живот у коровы стал еще больше.

Яловая Комолая косила фосфоресцирующим глазом. Но неприязни к ней, напрасно переводившей столько времени корм, Трифоныч не почувствовал. Как не чувствовал сейчас и особой любви к Червонке. Они обе дышали, дергали кожей, жевали жвачку – и это было главное. Живые. Пусть не люди. Хорошо, что не люди.

Он встал на лестницу, откинул крышку и поднялся на сеновал. Нашёл вилы и принялся бросать сено вниз. Надо на ночь задать коровам и быку. Работа была простая, бездумная, и мысли опять стали вертеться вокруг сегодняшнего случая на смотровой вышке… Чтобы не было так досадно и стыдно, Бусыгин представил Сургутский речвокзал, тускло освещённый зал ожидания и Татьяну с ребёнком на руках, её неприкаянный вид. Хотя хорохорилась, то и дело выпрямляла спину и горделиво откидывала голову. Это у них семейное. Как же, мы – Земсковы, лучшие в районе соболятники, известные люди!..

О Татьяне он узнал от Коровкина, у которого жил на квартире. Стоял октябрь, вот-вот должна была закончиться навигация – со времени неудачного сватовства прошёл почти год. «Лежишь, значит! – Лоцман присел на его отгороженную занавеской кровать. Выражение лица было непонятное. Он был навеселе: последнее время Коровкин целыми днями пропадал в конторе» Сплавлеса», закрывал летние наряды, а вечером обязательно отмечался в буфете речвокзала. Он вдруг сильно хлопнул Павла по ноге. – Ещё не оприходовал мою Тамарку? Ты мне прямо говори, я отец, должен знать!.. Или не по душе?.. Ладно, дело твое. Беги на пристань, там твоя мадам. Полагаю, сбежала от мужа. Может, от родителей… Зря, вообще-то, суетишься! Хорошего не будет. Коровкин под людьми на три метра видит, просто так говорить не станет!..»

Ему бы прислушаться к тем словам, а он отбросил книжку, стал торопливо натягивать хромовые сапоги, схватил из шкафа пальто с барашковым воротником… Скользя в темноте по раскисшей глине, добежал до речвокзала. Зайти сразу не решился, пошёл по дебаркадеру вдоль окон, всматриваясь в запотевшие стёкла. Сердце бухало. Когда увидел Татьяну, оно споткнулось и замерло. Неизвестно, хватило бы у него смелости открыть дверь и зайти. Помог случай. Татьяну стали тянуть к буфету подвыпившие грузчики. Она отпихивала руки, сверкала глазами, но чувствовалось – испугалась. Среди грузчиков было много недавних зеков. «Парни, вы чего? Это сеструха моя! – Павел сам не понял, как оказался рядом. По-хозяйски взял у Татьяны ребенка. – Чего телеграмму не отбила? Хорошо, люди сказали».

Она и в самом деле опять ушла от мужа. Вернулась в Рябинки, а там отец не принимает. Нашла коса на камень. Без денег, без тёплой одежды села на пароход… Он, Павел, нашёл ей квартиру, все деньги, заработанные за сплавсезон, потратил на неё и дочку. Татьяна его долго к себе не подпускала. Но и когда стали жить семьей, холодок всё равно остался. Может, она из таких людей, которым никто не нужен, – одиночка по жизни. Бывали по ночам моменты, когда Татьяна, содрогаясь всем телом, плотно подавалась к нему, дышала со стоном. Но неизвестно, о ком в эти секунды думала. Да и думала ли? Инстинкт. А так – за всю жизнь ни разу не поцеловала. Ни тогда, когда жили в Сургуте, ни позже, когда он перевёз семью в родительский дом в Рябинках.

Трифоныч взял рукой клок сена, помял, поднёс к лицу. Нет, уже не пахнет. Выдули запах ветры, выжгли морозы. А как хорошо и сладко пахло разнотравье в августе!.. Так и его жизнь. Ещё немного – и останется одна труха непонятного цвета и запаха.

На дворе стемнело. Озаряя горизонт прыгающим светом, горел факел над газоперерабатывающим заводом. Звёзды над головой, однако, тоже хорошо были видны. «Ночью подморозит», – отметил Бусыгин. Надо было жить дальше. Варить суп, принести мешок с куриными шеями и лапками – свинье, её поросята сосут. Утром, как и задумано, он уберёт Комолую. Хозяйство запускать нельзя, как бы паскудно на душе не было.

Он растопил печь, поставил на плиту кастрюлю с двумя ножками Буша, набрал в подполе картошки. Нужно было посмотреть тулку. Так и есть, Андрюха после охоты не почистил. Трифоныч разложил на столе газету, достал шомпол, масло и, пока закипали ножки Буша, сделал всё, что полагается.

Порядок. Чтобы всё было наготове, вставил в стволы патроны с пулями. Второй – на всякий случай. Скотина не должна мучиться.

За этим занятием его и застал Олежка.

Трифоныч так и не понял, почему не залаяли кобели, – сын был нечастый гость в его доме. Олежка распахнул дверь и остановился на пороге, вызывающе засунув руки в карманы. Однако ожесточение, с которым он ступил в дом, тут же почти и исчезло – похоже, Олег не ожидал увидеть в руках у отца ружье.

– Чего такой грозный? – с лёгкой насмешкой, как обычно и говорил с сыном, спросил Бусыгин.

Замешательство Олега быстро прошло.

– Это я тебя хочу спросить! Почему меня позоришь? Что у тебя с Наташкой было?!.

У Трифоныча екнуло внутри: вот уже и знают в деревне!.. Но вида он не подал, для чего-то взвёл курки.

– Чего молчишь? Было?..

«А всё-таки он меня боится, – подумал Бусыгин, посмотрев на сына. – Заводит себя, распаляет, а сам настороже…» И эта мысль вызвала не презрение, которое он чаще всего испытывал к сыну, а полузабытое снисходительно-тёплое чувство.

Тридцать лет мужику, а стержня, настоящей уверенности в себе нет. Всё с налета, всё нахрапом – тоже, наверно, несладко. Отчего так? Почему они между собой чужие? Другой породы, но сын…

– Кто тебе такое наплёл? – спросил он как можно спокойней и поставил тулку прикладом на стол.

– Нашлись люди!

– Не Марго ли? Я её недавно с комбикормом шуганул, вот она и распускает сплетни.

Если бы дело было только в нём, он говорил бы по-другому – унизительно врать и выкручиваться в его возрасте. Да ещё перед сыном. Но не хотелось подводить Наталью. Она-то в чём виновата.

– Ты мне пургу не гони! – на глазах наглел Олежка. Он выхватил руку из кармана, и Трифоныч увидел наставленный пистолет. – Короче, пятьсот тысяч за моральный ущерб! Было, не было – разбираться не будем. Пятьсот тысяч – и забыли!..

Трифонычу кровь ударила в голову.

– На отца – с пистолетом?! – В ярости он ударил прикладом о столешницу. Громыхнуло так, что с полок посыпались тарелки. Задымилась над печкой занавеска, в которую угодили заряды. Из-за занавески с диким воплем выскочил кот. Трифоныч схватил тулку за стволы, замахнулся на Олега. – Пугать вздумал?! Отца?!.

Присев в коленках и выставив в вытянутых руках пистолет, Олежка пятился к порогу. Он, похоже, воображал себя сейчас то ли гангстером, то ли полицейским из американского боевика. Бусыгин запустил в него ружьем. Олежка увернулся, выскочил за дверь. В тамбуре застучали его шаги.

Тяжело дыша, Трифоныч опустился на табурет. Его колотило.

От обиды и гнева на сына, пустого человека.

Оттого, что сейчас только начинать бы по-настоящему жить, а уже другое время, не его.

Оттого, что в этом новом времени главное не то, что он привык считать важным, а мелкое и ничтожное, над чем можно было бы и посмеяться, если бы всё не так неотвратимо и горько.

14

И вот он сидит за столом, ест суп с курятиной и без интереса смотрит на телевизор под потолком. Там клип, беснуются негры, орут что-то дикое и непонятное.

Перед ним початая бутылка. Сегодня нужно, за день много чего произошло. Достали.

Чтобы не вспоминать, думает о неграх. На его памяти они были угнетаемым американскими империалистами народом, потом поющим по-русски и потому симпатичным Полем Робсоном, ещё позже – олимпийскими чемпионами, по-животному быстрыми и выносливыми. Теперь уже и не негры, а афроамериканцы. Похотливые, наглые, почти все больные спидом. Какими станут для внука Генки и других людей, подпирающих Трифоныча, выталкивающих из жизни, – неизвестно.

На кухне жарко. От тёплого воздуха вверху над печкой шевелится простреленная занавеска. Но уходить отсюда не хочется. Трифоныч снимает рубашку и остаётся в футболке с надписью BOSS на груди.

– Не по-нашему написано, – слышит он голос. Ищет глазами и видит в углу дедушку Петра.

Дедушка в глухо застёгнутой белой рубахе, в дешевых хлопчатых брюках, подпоясанных сыромятным ремешком – такой, каким его запомнил в гробу малолетний Пашка. Редкая дедушкина борода тщательно расчёсана. Причесаны и волосы, прикрывающие восковую лысину.

– Здесь? – спрашивает Трифоныч и показывает себе на грудь. Он совсем не удивляется тому, что видит давно умершего деда. – По-американски написано. По-ихнему это значит, что я большой начальник… – Трифоныч усмехается.

– Хорошо, что нас не боишься, – спокойно произносит дедушка Петр. – Трифон, пойди сюда.

Вслед за дедом появляется отец. Вид у него запущенный. Отец зарос щетиной, красноармейская форма без петличек кое-как заштопана, над ботинками с отставшей подошвой грязные обмотки. Но даже такой он сейчас намного моложе него, Трифоныча.

– Выходит, советских победил не немец, а американцы, раз их слова себе на груди пишете? – говорит дедушка, проходя к столу.

– Выходит, – опять усмехается Трифоныч. – Есть будете?

– Мне без надобности. А ему дай, – кивает на отца дедушка. – От голода на заводе в Челябинске умер. И от работы. Трудармия.

Бусыгин наливает всем водки, отцу ещё и большую тарелку супа. Все вместе выпивают. Отец принимается жадно есть, то и дело протягивая руку за хлебом. Но ни супа в тарелке, ни хлеба на столе не убывает.

– Зря ты парня своего прогнал. Дал бы денег сколько-нито.

– Если бы на пользу, – хмурится Бусыгин. – Спустит за месяц. Работать по-настоящему не хочет.

Дедушка кивает, но нравится ему такой ответ или нет – не ясно.

– Как у вас т а м? – спрашивает Трифоныч. Ему радостно видеть деда и отца, хочется о многом расспросить и о своей жизни рассказать. – Есть т а м что-нибудь?

– Сам узнаешь, – скупо отвечает дедушка Петр.

– Скоро?

– Не скажу.

– Мать, бабушку встречаете? Другую родню?..

Дед ничего не говорит. Ему, похоже, всё на кухне нравится. Он прислушивается к огню в печке, гладит ладонью пластик стола, смотрит на большой глянцевый лист календаря с котятами – Татьяна ещё покупала.

– Справно живёшь.

– Да вроде, – соглашается Трифоныч. – Только на мне, видно, всё кончится.

– Не думай. Другое будет. Для нас чудное, а для них в самый раз. Потом опять другое…

– Дак чужое уже всё, непонятное.

– Потому и забирают нас. Это его раньше времени. – Дедушка кивает на отца. Тот продолжает жадно есть. И молчит. Молчаливым он был и при жизни, во всём слушался деда.

– Я никуда не собираюсь. Силы у меня ещё есть, – не соглашается с резонами деда Трифоныч.

Дед крякает.

– Сегодня ты бабе показал свою силу… На работу теперь только и способный. Там за этим внимательно следят. – И дедушка Пётр неопределенно машет рукой куда-то в сторону.

Помолчали. А что скажешь?..

– Чего раньше не приходили?

– Нужды не было.

– Оставайтесь у меня. – Трифоныч замолкает. Добавляет с трудом: – Один я…

– Кабы можно было. Ты к нам придёшь. Не сейчас.

Дед вздыхает и смотрит на отца. Тот понимает его. Поднимается из-за стола, напихивает в карманы штопаных-перештопанных красноармейских штанов столько хлеба, что они начинают бугриться.

– Бывай пока, – говорит дедушка Пётр. – Уходить надо.

У Трифоныча перехватывает горло. Он подается вперёд, хочет обнять дедушку и отца, не многих из дорогих в его жизни людей. Но мешает стол. Да и гости отстраняются.

– Нельзя тебе.

И вот уже нет обоих.

Бусыгин опускается на табурет. Неподвижно сидит, опустив голову.

Гудит пламя в печке, и что-то ненужное бормочет телевизор.

По материнской линии