В Усть-Сабун и обратно
- -
- 100%
- +
– Мы, русские, всегда так! В армии служил, несколько чурок всю роту держали. А мы каждый за себя!.. – Гена Бобров, невысокий кареглазый крепыш, презрительно смотрел вслед уходящим. – Почему так, Виктор Иванович?! В фольклоре – сам погибай, а товарища выручай, один за всех и все за одного! А на деле…
Анохин среагировал не сразу. Колок занимал скат холма, отсюда, с возвышенности, хорошо были видны и улицы Михеевки, и заслоняющее крыши зелёное кипение июльских деревьев, и окрестные поля. О том, что на них не так давно что-то выращивали, можно было лишь догадываться. Сейчас почти всё пространство вокруг села заполонила сурепка, её яркое жёлтое пространство подбиралось к крайним домам, окружало село едва ли не со всех сторон. Лишь кое-где угадывались ряды картофеля, издали кажущиеся игрушечно красивыми, и полосы дымчато-зелёной пшеницы.
Анохин сдержал вздох. Для него, выросшего в деревне, видеть подобное было непривычно, диковато. Но и то правда, ничего постоянного не существует. Время смывает не только совхозные поля. Когда-то здесь стояла тайга, Михеевки и в помине не было. Звери рыскали в чащобе, коршуны, словно распятые, висели в небе, время будто застыло. Казалось, навсегда. Но, громоздя с Уральских гор морену, надвинулся ледник, смял тайгу, выморозил и омертвил всё вокруг. Люди в звериных одеждах кочевали по тундре, охотились на мамонтов – и тоже казалось, это навеки, так будет всегда…
– Виктор Иванович, что вы молчите? Почему так получается? Почему русский народ организоваться не может? Сам, а не варягов ждать, чтобы пришли и нас построили. Фольклор, выходит, одно, жизнь – другое!..
Анохин оторвал взгляд от полей. Его и самого занимала противоречивость, а порой и откровенное несоответствие паремий[2] реальности. Но сейчас рассуждать об этом не хотелось.
– Спроси что-нибудь полегче, – сказал он, устало опускаясь на пень.
Даже здесь, под деревьями, было жарко. Хотелось пить. На редкой траве застыли жидкие, в солнечных пятаках тени от берёз. Вести сейчас серьёзные разговоры никакого желания не было, но, чтобы не ударить в грязь лицом перед студентами, Анохин добавил:
– А может, пословицы – это ещё и нравственный ориентир в народном сознании? То, что должно быть, к чему следует стремиться? Не думал?
Бобров загорячился:
– Да ладно, Виктор Иванович! Вы на лекциях сами говорили, фольклор – это народный опыт, выработанный веками. Цитату из Потебни приводили, типа, пословицами становится то, с чем народ абсолютно согласен, что прошло через слои его понимания. Даль о том же говорил. Горький вообще считал, не литература, а фольклор точнее всего отражает жизнь. Не о нравственных ориентирах речь, Виктор Иванович, бросьте!..
Ох уж эти отличники. Даже полузабытого Горького знает. Особенно въедливо допытываются те, кто кое с каким житейским опытом – работали до института или в армии служили. Но отвечать Анохин не стал – к ним, глухо похлопывая берёзовым прутом по просторным камуфляжным штанинам, приближался участковый.
– Всё под контролем, всё нормально! – бодро заявил он. – Здесь не обнаружили, значит, больше шансов в другом месте найти. Отрицательный результат – тоже результат! Верно, девчата?
Студентки отводили глаза, вяло пожимали плечами. Они тоже устали на жаре.
– Кстати, что он из себя представляет, этот ваш Побочный? Как его охарактеризуете? С кем дружил, чем интересовался?
– Нормальный парень… Прикольный, – неохотно отозвалась круглолицая хантыйка Света Кунина.
Участковый пытливо прищурился – он, похоже, подражал какому-то персонажу из милицейского телесериала.
– Неформальный лидер, я правильно понимаю?
Света промолчала, вместо неё ответила Даша Калиникова:
– Можно и так сказать. – Она смотрела на участкового на удивление ясными чистыми глазами. – Димка неординарный человек, об этом не только на факультете – все в универе знают.
– Неординарный, говоришь?.. М-да, жизнь у таких бывает яркая, но ухабистая – глубокомысленно изрёк полицейский. – И частенько короткая.
Девчонки молчали, а Бобров упёрся в участкового взглядом.
– Вы так говорите, будто мы труп ищем!
Участковый выпрямился, его лицо стало отчуждённым:
– Вот этого не надо! Я ничего такого не говорил. Я считаю, человек не мог пропасть бесследно, зацепки должны быть. Не так, что ли?
– Почему надо искать здесь, а не в деревне? Вы людей опрашивали? – не уступал Бобров, его карие глаза смотрели зло.
Участковый не сдержался:
– Ты что, учить меня вздумал? Проверяешь?
Анохина тоже раздражал не очень умный полицейский, но дать разгореться страстям было нельзя. Участковый и Бобров почти одного возраста, а конфликты между такими возникают на ровном месте. Тем более, если девчонки рядом.
– Хватит, успокоились! Не время выяснять отношения. Я вот что думаю. А если с собакой попробовать искать?
На мгновение лицо участкового стало неловким.
– Кинолог в райотделе работает за деньги.
– То есть?
– Оплачиваете услуги – приезжает с поисковой собакой.
Анохин задержал на участковом взгляд. Впрочем, сейчас всё что угодно может быть. Рынок.
– Хорошо, я оплачу. Вызывайте.
– Погодите, у меня ещё одна версия. – Полицейский оживился. – Как там французы говорят, шерше ля фам? Вот и мы отработаем этот вариант, будем искать женщину. Есть кое-кто на примете…
Участковый повёл плечами, взявшись за мягкий козырёк, поправил пятнистую камуфляжную то ли фуражку, то ли кепку. Похоже, полевая форма придавала ему уверенности, заставляла чувствовать себя ловким и удачливым.
– Значит, так. Студенты возвращаются в село, а вы пошлите со мной. Если хотите, конечно.
– Хочу, – сказал Анохин.
5
Первый день практики сложился на редкость удачно. Ирина оказалась права, фольклор в Михеевке был богатый. В живых ещё оставались бабушки, которые помнили свадебные песни и похоронные причитания, различные приметы, пословицы и загадки. А уж частушки, приличные и с «картинками», были коньком михеевских жителей.
Особенно повезло группе, с которой ходила Ирина. Вернувшись в школу, студентки показывали одна другой записи и прыскали. Просматривая их дневники, Анохин отмечал другое. Конечно, любовь, ревность, насмешки над недотёпой-ухажёром или глупой девицей, солёное словцо, ёрничание – то, что всегда было в жизни и всегда будет.
Анохин находил своё. «Надоели нам бараки, / Надоели коечки, / Ещё пуще надоели / Лесозаготовочки». «Ой, колхоз, колхоз, колхоз, / Тяжёлая работушка. / Хлеба нету, есть охота, / Дай аванса, тётушка!». Но тут же: «Наша песня всюду льётся, / С ней и труд идёт смелей. / Нынче весело живётся, / Завтра будет веселей». «Наша Таня молодчина, / Трудовым горит огнем, / Успевай носить бидоны, / Вмиг наполнит молоком!»
Одни частушки действительно народ придумал, другие сочинены самодеятельными стихотворцами по заказу начальства. Но ведь сохранились, запали людям в память и те, и эти. Не так уж, получается, всё безысходно было при колхозах, ради которых, собственно, и затеяли раскулачивание, если даже казённый оптимизм не отторгнут, как инородное тело. Может, потому что невозможно только о тяжёлом? Сознание народа противится, губительно это для нравственного здоровья, необходимо и о бодром, хорошем.
Или всё глубже? Двойственно оно, народное сознание, необходимы ему и кнут, и пряник? Делам Ивана Грозного ужасается интеллигенция, а в народной памяти царь остался чем-то вроде божьей кары – значит, и сам почти что Бог. Или Сталин, этот эффективный менеджер на чужих костях…
Заиграл телефон. На дисплее «Настя». Наконец-то!..
Хотелось тотчас нажать клавишу приёма, стремительно прижать трубку к уху. Но Анохин сдержал себя, проделал всё не спеша. Могла бы позвонить и раньше. Дочь должна понимать, он беспокоится, Людмила наверняка передала.
– Слушаю тебя, – сказал Анохин сухо.
– Мапуля, не сердись! Это я.
– Слышу.
– Ну, извини, пожалуйста! Я только что проснулась.
– Что так рано?
– Не издевайся, мапуля!..
При первых же словах дочери Анохин почувствовал, как сердце повернулось, как ласковый зверёныш. Он ждал этого звонка, и только для того, чтобы заглушить тревогу и отвлечься, засел за дневники. Теперь, стараясь быть иронично сдержанным, уже не думал о дурной славе ночного клуба и о своём запрете ходить туда. Главное, с дочерью всё хорошо, он слышит её голос.
Настя торопилась:
– Вчера так клёво было!.. Мы с девчонками до четырёх часов тусовались, в клубе классно, это всё ерунда, что о нём говорят. Потом на набережную пошли, там круги нарезали…
– Комаров кормили, – вставил Анохин. Даже молодёжный сленг сейчас его не раздражал.
– Не ехидничай, пожалуйста!..
– Разве я ехидничаю? Констатирую факт.
Он был сумасшедшим отцом, безумным. Пожалуй, единственное, что делала жена, это кормила новорождённую грудью. Менял подгузники, подмывал, поднимался к дочери ночью, бессонно ходил с ней по тёмному балку, пристроив на сгибе локтя, объяснял картинки в детских книжках, а позже и читал их, учил кататься на велосипеде и многое другое – всё делал он, Анохин. Маленькая Настя путалась, называла его мапой. Она и сейчас, когда надо было подлизаться, так обращалась к нему.
В своей любви к дочери Анохин переставал понимать обычные вещи. Потребовалось вмешательство жены, чтобы он лет в десять перестал Настю мыть. «Витя, ты с ума сошёл! Она вот-вот девушкой станет, а ты за ней в ванную!..» – «Ну и что? – не понимал Анохин. – Она мой ребёнок». – «А ты не замечал, что она стесняется тебя? Ты мужчина». – «Я отец, а не мужчина». Но мыть дочь после этого разговора всё-таки перестал.
Людмила была права, с возрастом дочь менялась, и не только внешне. Она понемногу отдалялась от него, становилась ближе к матери. И подружки занимали всё большее место в её жизни. Если бы Анохину сказали, что он ревнует, он бы усмехнулся. Умом понимал, это неизбежно, вспоминал себя в подростковом возрасте, когда друзья становились важнее родителей, но душой смириться с этим было невозможно. Классе в восьмом дочь опять потянулась к нему, стала почти прежней Настей, однако где-то параллельно маячили мальчики, школьные дискотеки, шушуканье с матерью, а сейчас ещё и этот клуб…
Он затягивал разговор, но Настя поняла, что прощена и быстро закруглилась. На телефоне, дескать, кончаются деньги. Некоторое время Анохин ещё сидел молча. Дочь позвонила, это хорошо, однако он не мог избавиться от ощущения: Настя что-то недоговаривает. У неё опять какая-то тайна. Пора было бы уже к этому привыкнуть, но не получалось.
В учительскую постучались. Ирина.
– Виктор Иванович, послушайте, какая прелесть! «Сел воевода на колоду да бултых в воду. Уж он мок-мок, уж он кис-кис. Вымок, выкис, вылез, высох, сел на колоду – бултых в воду! Уж он мок-мок, уж он кис-кис…» Изумительно!
Переключиться сразу на окружающее было невозможно, потребовалось время, прежде чем Анохин хмыкнул:
– Смотри-ка, сохранилась. Эта докучная сказка есть в сборнике Афанасьева.
– Правда? А я думала…
– Не расстраивайтесь, найдётся и оригинальное. Кстати, – сказал Анохин, оживляясь, – вот вам и тема для статьи. Сравнительный анализ фольклорных жанров, переживших время и присущих определённому периоду в истории народа. Читал дневники, пришла такая мысль. Название сырое, но рациональное зерно есть. Вам нужны публикации, Ира.
– Ну-у, это слишком серьёзно. Это на докторскую тянет, – вытянула губы трубочкой аспирантка. Получилось это у неё мило, подкупающе, почти по-детски. – А я, как вы знаете, Виктор Иванович, всего лишь скромный соискатель звания кандидата.
– Так уж и на докторскую. К тому же у вас есть научный руководитель, готовый подсказать и помочь.
– Ой, Виктор Иванович, вы такой!..
Всё-таки она переигрывала. Вся как на ладони. Звёзд с неба не хватает, но в школьные словесники не пошла – в институте преподавать намного престижней. Нужно лишь сочинить диссертацию и защититься. Ради этого готова на многое, судя по всему, не очень-то принуждая себя. Другое поколение. Представление о незыблемых, казалось бы, вещах у них тоже другое.
– Виктор Иванович, вы обещали прогулку по селу. Не забыли?
– Это когда я обещал? – Анохин сделал удивленное лицо.
– А вчера, когда мы сюда приехали! – подхватила игру аспирантка. – Нехорошо обманывать доверчивую девушку. Негуманно.
– Неужели?..
Ирину следовало держать на расстоянии, своей откровенной готовностью она сбивала настрой, отвлекала от главного. Но Анохину самому тоже хотелось пройтись по селу. Засиделся за дневниками, да и вечер хорош.
– Ну что ж, пацан сказал – пацан сделал.
Аспирантка засмеялась:
– Значит, пойдём? Давайте прямо сейчас!
– Почему бы и нет? Дневные труды завершены, настало время отдохновения. Самое то, как говорят в Одессе.
Потому ли, что он уже пообвыкся в Михеевке, или оттого, что рядом был посторонний человек, но окружающее Анохин воспринимал теперь не так остро и полно, как накануне. О бабе Зое и о том, как семью раскулачивали, сейчас не думалось. Уже привычными казались и одноэтажные блочные дома вперемежку с брусовыми, и уложенные бетонными светлыми плитами улицы, и палисадники с черёмухой и сиренью. За деревьями садилось большое малиновое солнце, жарким огнём полыхали выходящие на запад окна.
– Коровы! – сказала Ирина. – Я их боюсь!..
Навстречу неторопливо двигались бурёнки, останавливались, тупо смотрели на них. Судя по всему, пастух пригнал коров в село, а разбредались по дворам они уже самостоятельно.
– Что их бояться, безобидные существа.
– Ага, это вам не страшно, вы мужчина!..
Анохин вскользь взглянул на аспирантку. Считает, именно так должна вести себя городская жительница, видевшая коров только по телевизору. Это должно располагать к ней, добавлять милой женственности, пусть и глуповатой.
Улыбаясь про себя, Анохин стал рассказывать о Ягодном, о коровах, которых никто не пас, они бродили в лесу сами по себе. Случалось, их задирал медведь, бабы-Зоина Милка однажды тоже не вернулась домой. Дед с мужиками выследил косолапого. Малолетнего Анохина в тайгу не взяли, но освежёванного зверя он всё-таки увидел. Без шкуры медведь походил на голого человека, и эта беззащитная схожесть запомнилась.
– Так вы с дедушкой и бабушкой жили? А как же родители?
– У меня был отчим.
– Конечно, тогда дедушка с бабушкой ближе… Родители развелись?
Анохин промолчал. Рассказывать, что мать родила его до замужества, не хотелось. Теперь такое не редкость, но в детской памяти засело осуждающее лицо бабы Зои. «Доночевалась! – попрекала она дочь. – Байструка принесла!..» – «Не шкварчи, – урезонивал её дед Саша. – Это у вас, кулаков, не полагается, а у других нормально. Чей бы бычок ни прыгал – телёнок наш!» И взлохмачивал левой рукой маленькому Вите голову.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Сноски
1
Хор (хант.) – ездовой олень-бык.
2
«Паремия» в переводе означает «Притча».