Колесо времени

I

В дворце царя феаков, что златом знаменит,

Огромный светлый зал огнями весь залит.

Пылают факела, к высоким потолкам

Взлетает черный дым, подобно облакам.

Здесь запах жареных быков и жирный чад,

Здесь слуги с кубками тяжелыми спешат.

Шумит веселый пир, как горная река,

Не зная, что печаль бывает глубока.

Мешают воду здесь с густым хмельным вином,

И каждый гость сидит за мраморным столом.

Они едят и пьют, и жир течет по ртам,

Хвала летит царю и вечным небесам.

Блестит на пальцах злато, ткани дороги,

И не страшны пирующим печали и враги.

Они живут в тиши, на острове вдали,

Куда не заплывают даже корабли.

Но среди шумных лиц, румяных и живых,

Сидит один чужак, и он угрюм и тих.

Наряд на нем чужой, поношенный слегка,

Но ткань его нежна, как легкие шелка.

Он ест, как дикий зверь, что голодал три дня,

И смотрит сквозь людей, судьбу свою кляня.

Лицо его темно от солнца и ветров,

Как старый битый щит, что видел сто боев.

Рука его тверда, в мозолях и рубцах,

Такой руке привычней меч держать в боях,

Привык весло сжимать, когда ревёт волна,

А не лениво пить пьянящего вина.

Он смотрит на людей, на этот сытый пир,

Как будто угодил в чужой и странный мир.

Ему всё чуждо здесь: и смех, и звон, и свет,

Как будто он мертвец, а мёртвым места нет.

Царь Алкиной сидит на троне золотом,

Он добрый властелин, заботится о том,

Чтоб гостю-страннику обещан был покой,

Но видит: он молчит, подавленный тоской.

И царь не задает вопросов напрямик –

Он ждет, когда вином развяжется язык.

Пока же знак дает он слугам молодым,

Чтоб те несли еще еды и мяса к ним.

И вот, когда живот насытил каждый муж,

Когда теплом вина согрелась сотня душ,

Глашатай в зал вошел, ведя под локоть в круг

Того, кто нынче слеп, но Музам верный друг.

То был седой певец, любимец высших сил,

Которого народ феаков возносил.

У божества закон порой бывает строг:

Погас огонь очей, но дан певучий слог.

Его сажают в кресло, мягкое, в гвоздиках,

Из серебра узор на спинке и на стыках.

Над головой его, на крепкий медный гвоздь,

Повесил звонку лиру заботливый их гость –

Глашатай Понтоной. Он показал рукой,

Где хлеб лежит и где стоит кувшин с водой.

Чтоб мог певец слепой, когда устанет петь,

Смочить гортань вином и голос разогреть.

Затих огромный зал, умолк веселый гул.

Чужак в своем плаще чуть голову пригнул.

Он ждет, о чем споет незрячий старый дед.

Быть может, про любовь? Про радости побед?

О странствиях чужих, о чем гласит молва?

Но струны дрогнули, и полились слова.

Не праздный, легкий стих, что тешит всех подряд,

Та песня грянула, как громовой раскат.

II

Сперва он пел о том, как собрались суда,

Как пенилась в порту соленая вода.

Как тысячи мужей оставили дома,

Чтоб плыть в далекий край, где ждали смерть и тьма.

Он в памяти искал забытые слова

Про город Илион, где высилась трава,

Пока не вышли там ахейские полки,

Разбившие его на камни и куски.

Поет он про войну, про долгую осаду,

Про то, как смерть рвала живую их ограду.

Феаки слушают, разинув жадно рты,

Им нравится рассказ про гибель и щиты.

Им сладко слышать звон мечей и крик людей,

Ведь здесь у них тепло, и нет таких затей.

Они жуют свой хлеб, смакуя сладкий мёд,

Им сказка эта смерть, а не кровавый гнёт.

Кивают головой: «Как славно бились там!

Какая честь и слава досталась тем мужам!»

Но гость, что ел и пил, вдруг побледнел лицом,

Кусок в гортани встал увесистым свинцом.

Он слышит имена: Ахилл и Диомед,

И видит пред собой не праздничный обед.

Пред ним встает туман, густой и липкий чад,

Как будто он вернулся на десять лет назад.

Он чувствует не шелк, а грубый ремень,

Что натирал плечо в тот самый страшный день.

Певец поет о том, как ссорились вожди,

Как лили с неба вниз холодные дожди.

Как Одиссей хитро расставил сеть врагу…

Чужак сжимает рот, чтоб не завыть в кругу.

Он помнит не слова, что в песне так гладки,

А тяжкий запах тел у Трои, у реки.

Он помнит, как хрипит, пронзён, любимый друг,

Как на крови скользит, роняя меч из рук.

Ему не нужен лавр, что дарит бард в стихах,

Он видит грязь и гной на стоптанных ногах.

Метафоры певца красивы и легки:

«Упал, как старый дуб, у быстрой у реки».

Но гость-то видел смерть – иную, без прикрас:

Грязна она и зла, ужасен смертный час.

Песок и липкий пот, и мухи лезут в рот,

Вот что такое бой у крепостных ворот.

И сердце у него забилось, как птенец,

Которого в руке сжимает злой ловец.

Глаза вдруг налились соленою водой,

Как будто снова он стоит перед бедой.

Но стыдно воину при всех пускать слезу,

Показывать другим душевную грозу.

Ведь здесь сидят мужи, и смотрят, и глядят,

Нельзя, чтоб видели, как плечи тут дрожат.

Тогда он взял свой плащ, пурпурный и густой,

Ткань плотную поднял дрожащею рукой.

На голову накинул, лицо свое закрыл,

Чтоб мир не увидал, как он лишился сил.

Под тканью темнота, и там, в глухой тиши,

Потек соленый ток из раненой души.

Он глухо застонал, кусая губы в кровь,

А бард все пел о том, как смерть приходит вновь.

Когда певец смолкал, чтоб дух перевести,

Герой наш утирал слезу, чтоб честь спасти.

Он кубок поднимал и богам возливал,

Чтоб вид иметь такой, как будто не страдал.

Но только струны вновь начали звенеть,

Спешит он под плащом от взглядов уцелеть,

Опять скрывать лицо, опять давиться плачем,

Как будто он побит, раздавлен неудачей.

Никто из тех гостей не видел этих слез,

Хвалили песнь они, и шум до неба рос.

Лишь царь, что рядом был, услышал тяжкий стон,

Как будто из груди рвался печали тон.

Он видел, как дрожит могучая спина,

Как из ковша на стол плеснуло чуть вина.

И видит Алкиной: в душе вскипает боль,

И песня для него на рану сыплет соль.

III

Встает со стула царь, властитель островов,

И знаком он велит прервать поток из слов.

Он поднял властно длань – и звуки прервались,

И слуги в тот же миг к певцу подобрались.

Глашатай подбежал и тронул за плечо

Того, кто пел войну так страстно, горячо.

Певец остановил дрожащую струну,

И тишина сошла на эту сторону.

Как если бы топор вдруг дерево срубил,

И шум листвы густой мгновенно погубил.

Прервалась песнь о битвах, пожарах и крови,

Нет слова о пощаде, нет слова о любви.

Лишь искрами стреляет, сгорая, уголек,

Да ночь глядит в окно на скорбный их чертог.

Феаки на скамьях застыли в изумленье,

Не зная, ждать какого царского решенья.

Сказал им Алкиной, нахмурив строгий лоб: