Византийская мозаика в Москве. Или исповедь художника

Бог ждет всех. И не только ждет, но еще и призывает. А как? Не трудно догадаться как. Бог иногда попускает болезни. Не потому что таким образом наказывает грешников, а потому что мы сами так устроены. Человек биологически смертен и потому болеет. И чем сильнее болезнь, тем ближе Бог. Он призывает нас через болезнь задуматься, как жить дальше. И тогда мы действительно бежим. Бежим в больницу к врачу. Встаём в очередь. Но главный врач всегда – Господь. К нему очередей не бывает. Принимает одновременно всех. К нему первому и надо прибегать. Поэтому один монах так и сказал:

«Если Бог тебя сам призовет, то бегом побежишь».

Но я был призван не по болезни – по духу желания украсить храм мозаикой. Бог услышал мои молитвы. И я действительно не просто пошёл, а побежал. И таким образом вбежал в первый день моего труда в крестильном храме. Так мне было все интересно.

Крестильный храм изнутри и снаружи был ещё не оштукатурен и поэтому напоминал кирпичный колодец высотой или, точней, глубиной, примерно, в четыре этажа. Ещё я вдруг невольно сравнил его с пустым ларцом для драгоценностей. И каждая смальтина, каждый камешек для мозаики должны вкладываться в него, как бриллианты, самоцветы и жемчужины. Так что этот храм постепенно должен был стать буквально драгоценным.

Мозаика собирается на стене, а слова о ней собираются на странице в книге. И слова в книге тоже должны засиять как всё те же бриллианты, самоцветы и жемчужины. Желание запредельное. Но планка желаний должна быть всегда поднята до предела. А там – как Бог даст.

День первый

Мне этот своеобразный квадратный дворик внутри храма очень нравился. Оставалось, чтобы и сам я тоже понравился ему.

Я взял этюдник и вышел уже в церковный двор. Вышел просто так. Хотел храм порисовать. Заодно и подумать о новой большой работе. В это время на колокольне ударили в колокола. Сквозь призывный колокольный звон я вдруг услышал странно-звучное завыванье. Что бы это такое было? Недалеко от себя я увидел довольно крупную дворнягу. Она лежала на траве в позе сфинкса и подвывала или точней – подпевала колоколам. Это собачье соло под колокольный звон ни у кого не вызывало недоумения, кроме меня.

Собака действительно пела. Это было настоящее собачье творчество. Казалось, что она как бы по-собачьи молилась на своём собачьем языке. Потом я понял, что таким способом она выражала свою благодарность храму и его прихожанам за то, что её здесь кормили и не обижали.

Тут ко мне подошла какая-то женщина и спросила:

– Это вы у нас новый сантехник?

Я от этого вопроса слегка опешил.

– Нет-нет. Это наш художник, видишь у него этюдник, – поправил её проходивший мимо мужчина. Это был Николай Введенский. Иконописец или сторож по совместительству. Или наоборот – не суть.

– Ой! Простите. Я так подумала, потому что у нас во дворе с таким же этюдником сантехник ходит. Ему удобно в нём свои инструменты таскать.

Меня такой казус не возмутил. В конце концов, и сантехник может быть художником в душе. Как говорится – хоть горшком назови, только в печь не сажай. Я не стал продолжать свой пленэр и вернулся в храм. Стал его рассматривать изнутри. В нем еще не были вставлены ни оконные рамы, ни дверные проёмы. Всё как бы замерло и одновременно – всё было только в самом начале.

Маленькое отступление

В самом начале хочу сделать отступление, чтобы высказаться о теме, которая вызрела уже в самом конце – на завершающем этапе делания мной мозаик в крестильном храме. Это тема здоровья. Не хочу сказать, что я подорвал своё здоровье, пока сделал всю мозаику. Но всё же… всё же.

Храм не рассчитан на то, чтобы в нем круглосуточно находились люди. И наш еще недостроенный храм тем более этим условиям не соответствовал. Большие окна в нем были только в шее храмового барабана (на нее крепился купол). Малюсенькие окна в стенах по замыслу архитектора были в прямом смысле больше похожи на квадратные бойницы, чем на обычные окна. Из-за этого в храме стоял полусумрак как в каземате. Внизу на уровне полов по всему внутреннему периметру храма проходила специальная кирпичная канавка для дренажа, в которой первые девять лет постоянно стояла вода. Но воду из дренажной канавки я всё-таки ведрами за пределы храма выносил. И правильно делал. Но всё равно во внутреннем воздушном пространстве стоял запах затхлой сырости. Я распечатал закрытое окно условного небольшого чердачка под наклонной храмовой крышей. И сырой воздух туда потихоньку уходил. В зимнюю пору это чердачное окно приходилось снова запечатывать. А летом я вновь его открывал, в том числе и все створки маленьких окон-бойниц на втором этаже. Позже староста прислал строителей, и они изолировали фундамент храма по всему наружному периметру.

Но все равно условия для работы были не как в доме отдыха. Полутьма и влажность незаметно делали свое не самое лучшее дело. А я проводил в работе от восьми до десяти часов каждый день.

Но это ещё ничего. Скажу, что мне «повезло» – за время своего деяния в храме у меня созрела раковая опухоль почки. Но ее вовремя успели удалить. Она невинно находилась ещё в зародыше, в состоянии нераскрывшейся капсуловидной формы, то есть метастазы еще не начались. Но здоровья после операции у меня поубавилось. А солнечного света в храм ведрами наносить невозможно. Солнца же мне, как немаловажного витамина D, на протяжении всего трудового периода действительно не хватало. Два мощных осветительных прибора внутри храма присутствия солнечного света мне не заменяли.

Для чего я это говорю? Не для того чтобы показать себя героем терпения – дескать, преодолевал трудности. Но для строек и монументальных работ в храмах – это нормальные условия. Я делюсь собственным опытом для того, что если кому-то вдруг однажды придется каким-то образом оказаться в таких художественных мастерских, то надо сделать всё, чтобы улучшить условия. Бог дал здоровье тебе и никто, кроме тебя, о нём не позаботится.

Но вернусь к тому, как я впервые вошел в еще неоштукатуренный свежекирпичный храм. Входные двери еще не были поставлены. И поэтому проход через эти дверные проёмы был сквозной или сквозняковый – как это и бывает на незаконченных стройках. Зайти мог любой без всякого предупреждения.

Первые искушения

Без всякого предупреждения примерно через час моего первого трудового дня в крестильном храме передо мной предстал крепкий мужичина. Он как раз зашел в тот самый сквозной дверной проём. Любопытство – двигатель познания. Был он скромный и ненавязчивый такой. Поинтересовался, что здесь делается. Я пояснил – строится крестильный храм. И тут незнакомец вдруг стал осуждать настоятеля храма: " Советую тебе оставить работу у отца Димитрия, потому что он нехороший человек. Он, это, как его… Он – церковный олигарх».

«Ну, началось. Ты ещё не приступил к работе, а искушение уже дружески постучало тебя по мозгам. Как говорил приснопамятный Черномырдин – никогда не было, и вот опять», – подумал я и сказал:

– Ну, ты для начала хоть бы представился, может ты провокатор. А потом – что значит священник-олигарх? Отец Димитрий усыновил пятьдесят детдомовских детей. Воспитывает их – два детских дома есть, учит – гимназия двухэтажная имеется, и еще обеспечивает их – после совершеннолетия приобретает для них квартиры… А ты кто?

Искуситель ответил:

– Мы – инглиисты. Я – мистик.

Но я о таких братцах никогда не слыхивал. Мистика – это когда ты чего-то не понимаешь. А мистик – это тот, кто может сделать так, что ты ничего и не поймёшь, потому что он и сам не ведает, что творит. И от того наверное считает себя на порядок умнее других. Слава богу, инглиист-нигилист ушел. Уже позже я прочел об основателе Инглии по фамилии Хиневич. Да, этот Хиневич однако нахимичил – зайдешь и заблудишься.

Но потом появился беспоповец. Пришёл так, словно мне его специально подослали, как подослали и предшествовавшего инглииста. Ну, случайного ничего просто так не бывает. Проверка на вшивость всегда наступает неожиданно. И беспоповец тоже стал убеждать меня, что отец Димитрий нехороший человек. Потом ещё кто-то приходил. Зачем? Потом еще… Прямо как из рога изобилия. И все с некорректными темами осуждения настоятеля. Прямо как с цепи сорвались. Но на самом деле эти люди, как проповедовал отец Димитрий, спрыгнули за борт корабля Спасения во время девятибалльного шторма. А попробуйте во время такого шторма вернуться обратно на корабль. Без божьей помощи практически невозможно.

Только я успокоился, как тут же, как из-под земли, появился ещё один персонаж. Умный. И он вдруг заявил:

– Вера в Бога – это когнитивная ошибка. И ещё вера – это преступление против разума. Я в то чего не знаю – не верю. Но изучаю и познаю это. Анализирую. Если бы бог был, то его давно обнаружили бы. Я не могу и не хочу верить в то, чего нет.

Я слушал его и никак не мог понять – почему здесь появился этот атеист или гностик. Я только и смог сказать:

– Вообще-то, Христос не называл веру преступлением против разума. Он называл верующих блаженными:

«Блаженны невидевшие и уверовавшие».

А ты веришь в то, что когда ты умрёшь, от тебя останется только горсточка праха?

– Я и в это не верю. Еще раз повторю, вера – это преступление против разума. Я знаю, что после смерти аналитически от меня останется тлен и прах.

После этих его слов я стал сожалеть, что с ним заговорил на такую бездоказательную тему. Но процесс, как говорится, пошёл:

– Выходит, твоя вера – это знания?

– Нет, я не верю – я анализирую.

– Но твой научный анализ – это не истина в последней инстанции. Всё проанализировать человеческому мозгу невозможно. Мысль или идея о Боге это не наша личная мысль. Ещё древнегреческий философ догадался, что идея как сущность может существовать сама по себе, и ей абсолютно всё равно доказано её существование или нет хотя бы потому, что доказать это невозможно. Орёл парит в небесах, и ему безразлично умеем ли мы сами летать. Так и Богу не нужны наши доказательства о Его существовании. Это нужно нам. Человеку важно, что он не умрёт. Нам важно, что Бог спасёт нас.

Мой оппонент возразил:

– Мне это не нужно. Я не верю. Мне важнее знать. Разум создан не для веры. Он создан для знаний и анализа. И я знаю, что после смерти от меня останется только прах.

– А я верю, что после тебя останется не прах, а мокрое место, – вдруг ответил ему я.

Исходя из тактики так называемого «чёрного оппонента», дальнейшее обсуждение бессмысленно. Мой собеседник явно не ожидал такого хода. Как-то вдруг резво развернулся и пошёл вон. И правильно поступил. В споре истина не рождается. Нелепо в ступе воду толочь. Здесь можно еще раз вспомнить подходящий афоризм Черномырдина: «Хотели как лучше, а получилось как всегда».

Вот такая убойная обойма разнокалиберных людей досталась мне в первый день. Слишком много впечатлений за один раз. Я ещё даже не приступил к работе, а у меня уже начались искушения. Но старцы говорят, что если есть искушения, то дело делается хорошее. Я даже невольно почувствовал себя не просто званым, а прямо таким почти избранным. Но не стал обольщаться. Это всего-то случайные мысли. Как пришли – так пропали. Я тогда понял точно: мне здесь возгордиться не дадут ни свои, и ни чужие, а враги – и подавно.

Да и отец Димитрий, видимо для того, чтобы во мне вдруг не взыграла гордынька, как-то пошутил:" Леонардо умер, Микеланджело умер, один Голышев остался».

Я сначала очень покраснел, потом побледнел. Хорошо, что еще не посинел. И только потом рассмеялся. Ведь на самом деле в этих словах слышалась определённая похвала мне, но доведенная всё до того же логического абсурда. Но я пришёл трудиться, а не гордиться.

Вот так начался мой первый день – я увидел свежие кирпичные стены крестильного храма.