В голове

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Восток ещё не окрасился первыми лучами солнца, когда раскалённый шар, разбрасывающий искры, ударил в склон горы, вырвал фонтан чёрной мокрой земли и с оглушительным треском, разорвался на тысячи мелких осколков. Дежуривший этой ночью на батарее Соловьёв, пригнувшись подбежал к каменной стене, возведённой недавно сапёрами по всему фронту бастиона, с опаской выглянул в смотровую амбразуру. Далеко, в стороне противника, местность озарилась поочерёдными шестью вспышками. В тот же миг в небо взмыли шесть ярких звёздочек, которые по высокой дуге начали быстро приближаться к батарее. Соловьёв опрометью бросился к офицерской землянке. Артиллерийская обслуга уже бежала к своим орудиям, подгоняемая командами младших офицеров.

– Ваши благородия! Хранцузы забеспокоились. Больно шибкую стрельбу начали. Бомбы кидают! – заорал Соловьёв ввалившись в землянку и вытянувшись во фрунт. Небольшая землянка, где жили дежурившие на бастионе офицеры, имела вполне обжитый вид. Потолок был составлен из плотно подогнанных друг к другу струганных брёвен, стены обшиты досками и даже на полу были разложены растительные циновки. Вдоль стен расположились походные раскладушки младших офицеров, а в дальней части землянки, занавеской отгорожено место капитана. Стол, посреди помещения, хранил ещё следы позднего ужина. Колода замусоленных карт и подсвечник с заплывшей свечой, завершали его убранство.

– Хорошо голубчик, можешь идти, – Капитан Епифанов уже сидел на своей постели и с трудом натягивал сапоги на пухлые ноги. Вообще вся фигура Павла Васильевича была расположена к полноте. При росте в 165 сантиметров, он весил никак не меньше девяноста килограмм. Добродушное его лицо, серые глаза и нос картошкой, не производили впечатление воинственного человека. А, между тем, это был очень решительный и отважный офицер, не кланяющийся вражескому огню.

– Вот что господа – капитан, наконец, натянул сапоги, – я попрошу вас поторопиться на позицию и организовать ответный огонь. И я прошу вас господа, не высовывайтесь без нужды и так уже очень много смертей. О непредвиденных обстоятельствах – докладывайте немедленно. И ещё, пусть денщик воды принесёт умыться.

– Не беспокойтесь господин капитан, всё сделаем в лучшем виде. Тем более, я сегодня видел очень благоприятный сон господа, очень благоприятный. – поручик Зубкович, родом из старинной польской семьи, которая, впрочем, подчистую разорилась, а следы её затерялись, имел самый беспечный вид. Как-будто он собирался на пикник, а не за дверь, где с каждой минутой усиливалась канонада. – Давай Спиридон, пошевеливайся, а то всё интересное без нас закончится, и выскочил в приоткрытую дверь, впустившую запах сгоревшего пороха.

– Вы вот что, Спиридон Вениаминович, вы там от Зубковича не отходите ни на шаг. Он у нас в полку и впрямь заговорённым слывёт. Вот уже год в самом аду варится, а ещё даже и царапины не приобрёл, не говоря уже, что о ранении. Отважный офицер и главное в нашем деле – знающий. Ну с Богом!

Спиридон Вениаминович Карнаухов, совсем ещё молодой человек лишь недавно окончил Михайловское артиллерийское училище и в звании подпоручик, был отправлен в действующую армию. Чем он отличался, так это высоким ростом при общей своей худобе. Мальчишеское его лицо, старалось принять серьёзное выражение, когда он замечал на себе взгляд постороннего человека. Он обладал замечательным, как принято говорить, греческим носом, карие глаза его выражали готовность к действию. Под носом обозначилась слабая растительность, которая со временем грозила перерасти в настоящие усы. Однако, что юноше не более двадцати лет от роду, ни у кого не вызывало сомнения.

– Да, господин капитан, я и сам так подумал. У Зубковича и впрямь можно многому научиться, – и с этими словами Спиридон вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. На улице творилось что-то невообразимое. Со стороны французских позиций непрерывно раздавался гром стреляющих орудий. Ядра и бомбы из их пушек, сыпались на расположение батареи, как будто их там было не менее сотни. Часть стены, отгораживающей батарею от противника, разрушилась от прямых попаданий. Тут и там, корчась на земле от боли лежали раненые солдаты. Пороховой дым от выстрелов наших орудий не давал Спиридону ясно разобраться в ситуации. Разорвавшаяся не вдалеке бомба, заставила его присесть и закрыть голову руками.

– Матерь Божья заступница! – только и успел он подумать.

– Не дрейфь, господин подпоручик! Не народился ещё тот враг, что нас одолеет! – прокричал пробегавший мимо солдат, по всей видимости, подносчик боеприпасов. И почти сразу Спиридон услышал крик своего товарища.

– А ну ребятушки довернём-ка её родимую на пол аршина! Вот и славненько, заряжай, три бомбы бегло – пали! – порыв ветра отнёс дым в сторону, и Спиридон увидел, как Зубкович метнулся ко второму орудию. Неожиданно обернувшись, он заметил Спиридона.

– Ну наконец-то. А то я уж думал, что не увижу красно солнышко. Забегался совсем. Бери под себя два крайних орудия. Пусть ребята работают как черти. Не давай им роздыху. А французы, чтоб головы не могли поднять! Заряжай, беглый огонь, – и Зубкович скрылся в дыму.

Артиллерийская дуэль продолжалась без малого два часа. Уже солнце высоко поднялось над позициями, когда раскалённые пушки смолкли и на людей живых, раненных и убитых опустилась тишина. И только высоко в небе недовольно покрикивал стервятник, тщетно пытаясь высмотреть добычу в поле.

– Ну, что Спиридон, с почином тебя. Ты сегодня получил боевое крещение. Некогда, конечно, было, но, кажется, ты держался молодцом, не сдрейфил.

– Не скажите поручик. Сначала мне показалось, что я точно попал в ад. Дым, ничего не видно, грохот. Думал, что вот и настала моя последняя минутка. Если бы не ваши команды, не знаю, что бы я и предпринял. – Спиридон вытер пот с лица и от этого стал ещё грязнее, чем был.

– Не скажу, что к этому можно привыкнуть. Я и сам всегда испытываю большое волнение в деле. Но только дурак ничего не боится, это я точно вам могу сказать. Хотя я – дело другое. Вы, наверно, слышали, что меня в полку заговорённым считают. И то, за всю компанию ни одной царапины не получил. А всё вот из-за чего, – поручик расстегнул ворот мундира и вытянул на ружу маленький кожаный мешочек, висевший на шее, посредством шнурка из суровой нити. – Это, брат Спиридон, мой оберег. Достался он мне от матушки. Она была из древнего и богатого польского рода. Но всё в руках Господа. Род наш обеднел, а матушки своей, я и, вообще, не помню. Она умерла, когда мне был один год от роду. Сейчас один я на всём белом свете. Во всяком случае известий о моей семье я никаких не имею. – Зубкович замолчал и задумался. Где-то далеко прозвучал орудийный выстрел. Свист, а затем и оглушительный взрыв, неожиданно разорвали установившуюся тишину. Бомба ударила в крышу офицерской землянки. Осколки, не причинив вреда бревенчатому накату, веером разлетелись по позиции батареи. Солдат, сидевший на лафете ближайшего орудия, беззвучно взмахнул руками и уткнулся лицом в землю. Острая жгучая боль пронзила левую руку Спиридона. Рядом глухо застонал Зубкович и, закрыв глаза, начал медленно сползать по стенке бруствера на землю. Спиридон смотрел на свою руку, где выше локтя из рваной дыры в мундире, сочилась кровь. Всё произошло так быстро и неожиданно, что он потерял дар речи. Опомнившись, бросился на колени перед поручиком. На груди у него расплывалось красное кровавое пятно.

– Поручик! Ян Карлович, что же это? Держитесь! Санитара, санитара сюда! Быстро. Да, как же это! Этого не может быть. Господи, что же это такое? Сейчас Ян, – Спиридон достал из кармана платок и сильно прижал к ране. Зубкович застонал и открыл глаза. Увидев Спиридона, изобразил на лице подобие улыбки.

– Спиридон, голубчик. Вот ведь ирония судьбы. Только похвастал тебе оберегом и надо же, такая неприятность. Что там, кажется мне, что рана серьёзная? Что-то холодно становится, – Поручик закрыл глаза и, казалось потерял сознание. Подбежавший санитар, торопливо расстёгивал на нём мундир, увидев рану, он виновато посмотрел на Спиридона и разведя руки, отошел. Поручик открыл глаза.

– Спиридон, наклонись ко мне. Вот так-то, хорошо. Знаю, что час мой приходит последний, – подпоручик замахал руками, – не спорь со мной, я лучше знаю. – Зубкович опять закрыл глаза и глухо застонал. Но скоро взял себя в руки и окровавленной рукой взялся за кожаный мешочек.

– Вот, что. Родственников у меня нет, а я бы не хотел, чтобы это досталось моим могильщикам. Прими Спиридон этот подарок от меня. Может тебе с ним больше повезёт. И не перечь мне, прошу тебя. И ещё прошу, пусть не кладут меня в общую могилу. Ты уж как-то проследи за… – речь его внезапно оборвалась, рука безвольно упала на землю, голова на грудь. Жизнь оборвалась.

Софья Фёдоровна потянула за ручку выдвижной ящик письменного стола. В лицевую панель ящика был вмонтирован внутренний замок, но сейчас он был открыт. Опустив руку в ящик, она достала оттуда деревянную инкрустированную коробочку, в советские времена обычный ширпотреб и поставила её на столешницу. С фотографии в рамке на стол смотрел дед Васи, Спирин Пётр Андреевич, кандидат исторических наук и заодно преподаватель местного педагогического института. Он умер восемнадцать лет назад от какого-то внутреннего заболевания. С тех пор в семье много, что изменилось. Софья Фёдоровна, бабушка Васи, вышла на пенсию и проживала свою жизнь в квартире, как сейчас говорят, сталинской планировки, в тихом центре. Отец Васи, после его рождения, куда-то тихо испарился. Дочь Софьи Фёдоровны устроила своё счастье с приехавшим в командировку немцем из восточной части Германии. Правда, тот наотрез отказался усыновлять Васю и ему пришлось остаться на попечении бабули. Мать изредка присылала посылки, о возвращении в Россию не помышляла. Немцу родила двух дочерей и связь потихоньку, почти совсем прервалась. Вася, а в кругу друзей Васька или КЭТ, вырос на руках у бабушки. Она вполне заменила ему мать. Родительские собрания в школе, кружок по настольному теннису, а также лёгкой атлетики, свинка, ОРЗ, ветрянка и всё другое, что положено, было преодолено под чётким руководством Софьи Фёдоровны. Между ними сложились доверительные отношения, на сколько это возможно у взрослеющего юноши и стареющей женщины. Вася отличался завидным ростом, лицо его обладало правильными чертами, серые глаза всегда немного улыбались, чёрные волосы вились от рождения и всегда вызывали затруднения у парикмахеров. Так, что Василий старался посещать эти заведения, как можно реже. Тем более, что его девушке, а у него уже появилась девушка, очень нравились его кудряшки. Вася учился уже на четвёртом курсе университета, в который плавно перетёк дедов педагогический институт, на факультете с трудным названием, что-то там в информатике. И, кажется, он выбрал правильную дорогу. Тогда же, на четвёртом курсе, он заявил бабуле, что съезжает от неё на съёмную квартиру. Вася сообщил об этом, ожидая бурю, но Софья Фёдоровна отнеслась с пониманием и даже приветствовала такой поворот. Единственное просила быть постоянно на связи и, хотя бы изредка навещать одинокую старушку.

– Знаешь Вася, я тут вчера вечером сидела одна у телевизора, потягивала чаёк из моей любимой кружки и, вдруг, неожиданно кольнуло сердце. И я подумала, что уже давно вошла в группу риска, а ты до сих пор не знаешь о том, что в нашей семье передаётся из поколения в поколение, вот уже скоро двести лет. Эта история, которую я тебе сейчас рассказала, напрямую связана с твоим пра, пра, не знаю сколько ещё пра, сам посчитаешь, если захочешь, дедом. Ты можешь не верить, можешь и поверить в этот оберег, но только ни один человек в нашей семье, с тех пор не погиб насильственной смертью. Вот так.

– Да, что за оберег бабуля? На него взглянуть-то хоть можно? – Васька внимательно смотрел на шкатулку. – Наверняка, какие-нибудь травки, волоски и жёлтые зубы неизвестного хищника.

– Тебе лишбы позубоскалить. А вот и не угадал. Ты в драгоценных камнях хоть, что –ни будь понимаешь?

– Конечно, бабуля понимаю. Я так понимаю, что чем их больше, тем лучше.

– Эх ты, балабол. Может и зря я тебе решила это показать, может подрасти тебе ещё нужно.

– Ладно бабуль, не томи –что там в шкатулке, показывай уже.

– Будь, по-твоему. Но только дай мне обещание, что это будет наш секрет.

– Зуб даю, не выдам

– И всё-таки ты балабол. Но деваться некуда. Вот, смотри! – с этими словами, Софья Фёдоровна открыла шкатулку и достала оттуда не большой кожаный мешочек, обмотанный суровой ниткой, такой, какой пользуются сапожники. Размотав бечёвку, она растянула горловину мешочка и высыпала на стол его содержимое. Маленький серебряный крестик, каких и сейчас полно в церковных лавках тускло блеснул в лучах заходящего солнца, пробивавшегося сквозь тюль на окне. Вторая же вещица привлекла Василия, гораздо больше. Это был явно старинный работы массивный перстень, как сейчас бы сказали, червонного золота. Но вот камень, вправленный в него, был точно бриллиантом. Он не переливался на свете так, как это делают современные бриллианты, что тоже подтверждало его старинное происхождение. Всё дело в технологии обработки. Старые мастера пытались сохранить, как можно больше столь дорогого материала, потому грани были причудливого размера, все разные. Размер камня поражал воображение – в диаметре он был не менее двух сантиметров. В комнате стало тихо и только трамвай, движущийся по своему маршруту за окном, слегка попискивал тележками на повороте. Василий взял перстень и одел его на указательный палец правой руки. С минуту разглядывал его со всех сторон, а потом погрозил им Софье Фёдоровне.

– Бабуля! Ты скрывала от меня такое богатство. Вот этот бриллиантище почти двести лет лежит мёртвым грузом в квартирах нашей фамилии. Да если его продать даже, за пол цены, я мог бы открыть собственную компьютерную фирму и жить припеваючи, да ещё и тебя содержать, как принцессу.

– Ну-ка снимай перстень и давай его сюда. – Нахмурившись, Софья Фёдоровна, бережно вернула сокровище и крестик в его хранилище. – Вот так я и думала. Лишь на секунду мне казалось, что ты проникнешься моментом, представишь своим хилым умишком, как попал этот камень в нашу семью. Уму непостижимо – ведь это было во времена Крымской войны, какие были люди… А ты. Ну истинный представитель современной молодёжи. Сразу всё перевёл на деньги. Как тебе только не стыдно. – Она машинально заматывала мешочек суровой ниткой.

– Ты права бабуля. Сейчас мне уже стыдно. Ты извини, поддался сиюминутному чувству. Но согласись, что и в школе, и дворе, и на телевидении все разговоры о достижении собственного благополучия. Формы разные, суть одна. И всё же скажи, вы, когда ни будь пытались оценить этот камень?

– Интересно, как ты себе это представляешь. По- твоему твой дед должен был бы положить в карман эту безделицу, прийти в ювелирный магазин, вывалить его там на прилавок и поинтересоваться у товароведа сколько он может стоить? В те времена, смею тебя заверить соответствующие органы работали вполне профессионально.

– Ну да, это я не подумал. И, что так и будет он пылиться у тебя в столе?

– Поживём увидим. Ты сначала институт закончи, а там посмотрим. Может быть ты меня и уговоришь. Но имей ввиду, это будет от многого зависеть. Молод ты ещё очень.

– Вообще-то бабуля мне уже двадцать первый год пошёл, может быть я даже женюсь скоро.

– Ну да, жених из тебя видный – ни кола, ни двора. Ты на Лену намекаешь, что-ли? Девочка хорошая, мне, кажется, правильная. Смотри ж не обидь её оболтус.

– После сегодняшнего бабуля, насчёт ни кола, ни двора – это ты, мне, кажется, погорячилась.

И тут в дверь позвонили. Софья Фёдоровна положила мешочек в шкатулку и опустила её в ящик стола. Приложила палец к губам и закрыла ящик на ключ.

– Вроде бы я не жду никого. Хотя, может соседка, может Наталья – давненько уже не заходила. Давай, поди-ка открой.

Василий поднялся и отправился в прихожую. Повернул простой английский замок и открыл дверь. На пороге и впрямь была соседка. Тоже пенсионерка, как и Васина бабуля, поддерживала отношения с Софьей Фёдоровной уже много лет. Да и не мудрено, в соседние квартиры они въехали почти одновременно с разницей в месяц или два. Наталья Николаевна была дородная женщина. В ней чувствовалась ещё большая сила, несмотря на преклонный возраст. Всю свою сознательную жизнь, проработала она на швейной фабрике. Там же познакомилась со своим будущим мужем. Сын её с семьёй жил отдельно. К матери заезжал редко. Всем теперь стало некогда. У мужа беда. Пережил инсульт, теперь лежит – благо, что говорящий остался. А всё одно, после инсульта мужа, чёрные волосы Натальи Николаевны, как будто снегом покрылись в одну ночь, а в прежде весёлых карих глазах поселилась грусть и складки у рта стали заметно глубже. Иногда, как станет не в моготу, напечёт ватрушек и заходит к Софье душу отвести, да и чаю попить. А ватрушки- то у неё хороши, бабуля Васю такими порадовать не может – не дано ей и всё тут.

– Наталья Николаевна, здравствуйте! – Вася отошёл в сторону, – Заходите, сейчас чайник поставлю.

– Привет, привет Васёк. А, что Софья дома?

– Ну вы скажите, Наталья Николаевна, куда же ей деться. Дома, конечно.

– Вот и славно. А то думаю, давно не заходила я. Вот ватрушек спекла, а тут и ты как раз.

В двери ведущей из комнаты в прихожую появилась Софья Фёдоровна и улыбнувшись, сделала приглашающий жест рукой.

– Ну что это ты Наташ, совсем про меня забыла. Я тебя, наверно, уже месяц не видела. Не случилось ли чего? Ты проходи, проходи. Василий сейчас чайку принесёт.

– Если, что случится, ты первая узнаешь – не далеко живём.

– И то, правда. Ты садись, в ногах правды нет. Как себя Анатолий Петрович чувствует?

– То-то и оно, что не чувствует. Жив, да и то слава Богу.

По середине не очень большой комнаты, но с высокими потолками, стоял круглый стол застеленный простой скатертью. Прямо над столом с потолка свешивалась старая люстра с матерчатым абажуром, которые были в моде в пятидесятых годах прошлого столетия, а сейчас задумали вернуться обратно. Три стула с высокими спинками, теперь уже таких не делают, стояли у стола. Вдоль стены напротив окна располагался чёрный кожаный диван с откидными валиками, не первой свежести, но выглядевший солидно. Старинный буфет с резными дверцами и на гнутых, коротких ножках тёмного дерева с чашками и рюмками, пристроился возле входной двери. Завершал обстановку большой книжный шкаф, кажется, красного дерева со стеклянными дверцами и кресло рядом с ним, под торшером. Бабуля была любительницей чтения и большую часть своего времени проводила в этом уголке. На стенах висело несколько картин, которые, впрочем, не представляли высокой художественной ценности, зато тяжёлые, покрытые золотой краской рамы были очень даже ничего.

– Хорошо у тебя Софья. Вот и мебель старая, старомодная, а уютно, хоть убей. А вот у меня стенка, мебель полированная, люстра три рожка, а не то. Вот не то и всё тут. Всё, какое-то холодное, не домашнее, глаза бы не смотрели.

– А я с тобой согласна. Не люблю я эту мебель современную. Какая-то она бездушная, не живая.

– Вот-вот.

– Васька! Ну сколько ещё дамы будут ждать? Куда ты там запропастился?

– Иду уже, иду. Вода имеет свойство закипать не сразу. Не хотите же вы пить сырой чай. – Василий появился в комнате со старомодным эмалированным, зато вместительным чайником, выкрашенным в ядовито зелёный цвет. Не раз он уже пытался заменить его на современный со свистком, но безрезультатно – бабуля, ни в какую. Поставил посудину на круглую керамическую подставку.

– Бабуля, мне пора идти. Сегодня нужно курсовую добить кровь из носу, а то зачёт не сдам.

– Да, да. Знаю я твою курсовую. Ты ей привет от меня передай и скажи – пусть не мешает.

– Наталья Николаевна, я возьму парочку ватрушек, уж больно аппетитно выглядят.

– Ты Вася, бери больше. Нам старухам печёное мало полезно. А твоему растущему организму в самый раз, – Наталья Николаевна придвинула тарелку поближе. – Вот ведь время-то, как быстро летит. Кажется, вчера ещё называл меня тётей Наташей, а теперь вот по имени и отчеству. Стесняешься поди?

– Согласитесь, Наталья Николаевна, что вы мне не родственница. Так, что называть мне вас тётей, как-то не с руки. Думаю, что вы не обижаетесь. Так и звучит солидней.

– Что солидней, это точно, возражать не буду. – Наталья подвинула к себе чашку. Василий прихватил несколько ватрушек и отправился в прихожую.

– Вася, ты помнишь, что надо бы сантехника на завтра вызвать. Кран в ванной, как подтекал, так и подтекает. Твои манипуляции над ним ни к чему не привели.

– Бабуля, я прекрасно помню. А твоя ирония вообще не уместна. Каждый должен заниматься своим делом. Ладно, всё пока. Завтра позвоню. – В прихожей раздался звук захлопнувшейся двери и всё смолкло.

– Вырос-то, как. Летит время, не успеваешь страницы календаря вырывать. Грозится скоро жениться, представляешь себе?

– Ну, что ж, успеем ещё с тобой на свадьбе погулять. – Наталья посмотрела на Софью и тихо ей улыбнулась.

Василий сбежал по лестнице и выскочил на улицу, освещённую уже не жаркими лучами вечернего солнца. Возле подъезда три девчонки играли в свою вечную резиночку. Дядя Володя, с пятого этажа, копался под капотом своего допотопного<москвича>. Голубой корпус автомобиля, местами был подъеден ржавчиной. Такие Василий видел только в кино. Вот ведь настырный, когда он его уже в металлолом сдаст. Машина больше стоит, чем ездит. Только зря место занимает. – подумал беззлобно. Весь двор, как, впрочем, и во всех дворах, был заставлен железными конями. И уж если Василию, когда ни будь посчастливится стать хозяином коня, то куда его поставить, будет серьёзным вопросом.

– Дядя Володя, ну, что с эвакуатором помочь?

– А, Василий. Ты всё со своими шуточками. Да этот агрегат ещё все эти консервные банки переживёт, – и Володя сделал широкий жест рукой на окружавшие его иномарки. – Как там Софья Фёдоровна поживает, не болеет?

– Вашими молитвами дядя Володя. Всё пока ОК.

– Ну передавай ей привет, – и он снова нырнул под капот, откуда немедленно послышался металлический стук.

Василий посмотрел на экран смартфона и ускорил шаг. Бабуля была права, он спешил забрать Лену с её временной работы. С Ленкой он познакомился в кафе <АРКАНЗАС>, которое находилось не далеко от его съёмной квартиры, и куда он заходил довольно часто, чтобы заморить червячка. Там сразу выделил её из всех работавших официанток. И это было не трудно – официанток было всего две. А поскольку мужчина любит глазами и это неоспоримый факт, то Вера отпала сама собой- её длинный и худой нос не выдерживал никакой критики. Вот Лена, другое дело. Высокая, стройная, узкие плечи, точёные ножки, выглядывающие из-под короткой юбки. Размер обуви не больше тридцать шестого, что Вася безусловно ценил. Худощавое лицо правильной формы, на котором выделялись ярко голубые глаза, имело смугловатый оттенок кожи. Небольшой рот, сложился от рождения в форму улыбки – с непривычки, это было странно, но прикольно. Одним словом, Василий влюбился с первого взгляда и к его немалому удивлению, Лене он тоже понравился. И, хотя у Лены было место в общежитии от её кулинарного института, а она готовилась стать первоклассным технологом в области общественного питания, последнее время вечера и ночи они коротали вместе в его съёмной квартире.

Быстро поднявшись по ступеням крыльца в кафе, Василий через стеклянную вращающуюся дверь, вошёл в зал. Привычно прошёл к своему столику у окна и плюхнулся на диванчик. Несмотря на своё звучное название, кафе представляло собой весьма скромную забегаловку, оформленную в стиле: ешь побыстрей и свободен. Василий огляделся, народу было не много, впрочем, как и всегда в это время. Достал румяную ватрушку и с удовольствием откусил приличный кусок.

– Молодой человек! У нас в кафе запрещено приносить с собой еду, а ватрушек в нашем ассортименте нет. – Приятный девичий голос с нотками металла раздался над головой.

– Ой девушка, я не виноват. У меня сахарный диабет, а как раз сейчас случился криз. Если я не съем хоть кусочек у меня разовьётся гликемия и вам придётся вызывать мне скорую помощь. Ну разве это вам нужно.

– Ладно Васька, кончай паясничать. Забирай свои ватрушки и иди вон на ту скамеечку, – Лена указала рукой на скверик возле кафе. – Жди меня там, я скоро освобожусь. И хоть одну ватрушечку для меня оставь.

Васька вскочил, круто повернулся на носках и чмокнул Лену в губы.

– Слушаюсь и повинуюсь моя госпожа. Буду с нетерпением ждать вас на указанной вами скамейке. – И поклонившись Вася вышел из кафе.

– Весёлый у тебя парень Лен. Где бы мне такого найти. – Вера смотрела через витрину кафе в сквер, Васька уже подкармливал местных голубей.