Дневник солдата с позывным «Аробей»

Ставка ва-банк

Я принял решение не сразу. Но когда оно пришло, оно было твердым, как бетон.

Я устал. Устал от этой серой, предсказуемой обыденности, от дней, которые похожи один на другой, как копии. Жизнь будто зашла в глухой тупик, и я понял: если ничего не менять, то я так и сгнию в этом болоте. Я решил рискнуть. Поставить на кон всё. Может быть, чтобы наконец почувствовать себя живым, а может, просто чтобы круто изменить свою судьбу. Когда нам предложили контракт, я не стал долго думать. Обратного пути не было.

Сначала был перелет в Ростов. Нас привезли на распределительный пункт. Там выдали форму — новую, еще с заводским запахом. Мы переодевались, но выдавали только одежду. Автоматов и вообще никакого оружия на руки не давали. Странное чувство: ты уже в системе, ты уже в камуфляже, но в руках пусто.

Нас загнали в два автобуса, и мы поехали. Часа четыре тряслись по трассе, пока пейзаж за окном не скрылся в сумерках.

Высадили нас глубокой ночью, прямо на обочине какой-то дороги. Кромешная тьма. Глаза не видели ровным счетом ничего, кроме едва угадываемых в темноте массивных силуэтов военных грузовиков. Они стояли, работая на холостых, как огромные железные звери, ждущие добычу.

— Загружайся! — скомандовали нам.

Мы начали набиваться в кузовы. Теснота была адская. По тридцать пять, а то и по пятьдесят человек в одну машину. Плечом к плечу, в духоте, пахло потом, табаком и новой обувью. Брезент на ветру хлопал, а сам грузовик трясло так, что зубы стучали. Ехали так еще пару часов. В кузове почти никто не разговаривал. Только гул мотора и стук металла. Каждый думал о своем.

Когда мы наконец вывалились из машин и размяли затекшие ноги, мы поняли, что приехали. Это был заброшенный пионерский лагерь.

Но в основные корпуса нас не повели. Нас быстро распределили по небольшим летним хибаркам. Они стояли по кругу и представляли собой что-то вроде закрытых стеклянных беседок или веранд — по периметру застекленные, с деревянными стенами. Внутри каждая такая хибара была размером с обычную двухкомнатную квартиру. Пахло прелой листвой, сыростью и старой пылью.

Мы просто зашли внутрь, скинули сумки в углы и рухнули кто куда. Ни кроватей, ни нормального света. Просто пол, спальники и куртки.

Я лег, подложив под голову свернутую робу. Вокруг уже слышалось тяжелое, уставшее дыхание десятков мужиков. Завтра нам должны были выдать оружие. Завтра начнется учеба. Я закрыл глаза в этой темной, пыльной стекляшке и понял: ставка сделана. Фишки на столе. Теперь всё зависит только от меня.

Подъём

Ночь пролетела как один тяжелый вдох.

Нас подняли не горном. Не побудкой. Не криком "Рота, подъём!" — да и роты у нас никакой не было, были какие-то мини-взводы, мини-группы, непонятная мешанина из людей.

Нас подняли гранатой.

Дверь нашей стеклянной хибары открылась. Я ещё не успел толком проснуться, как услышал чей-то отчаянный крик:

— ГРАНАТА!

Я открыл глаза. Ничего не понял. Какая граната? Откуда?

Но вокруг уже началась дикая суета. Кто-то орал, кто-то метался по комнате, пытаясь понять, что происходит. Я видел только хаос — движения, испуганные лица в полумраке.

И тогда — грохот.

Я зажмурился инстинктивно. Дым, крики, суета.

Через минуту дверь снова открылась, и вошёл наш инструктор. Он спокойно обвёл нас взглядом. Ни злости, ни насмешки. Просто холодный, оценивающий взгляд профессионала.

— Будь она настоящая, — тихо, но так, что услышал каждый, начал он, — вы были бы все двухсотыми.

Он сделал паузу, давая словам дойти.

— Как бы вы ни пытались убежать от гранаты — вы от неё не убежите. Забудьте всё, что вы видели в фильмах. Забудьте, что кто-то может её отбить ногой, накрыть собой, или ловко выкинуть обратно в противоположную сторону. Это всё кино. В реальной жизни после такого вы можете быть только двухсотым. Или, в лучшем случае, тяжёлым трёхсотым.

— А что тогда делать? — не выдержал кто-то. — Бегать?

— Бегать некуда. Радиус поражения — он такой, какой есть, — инструктор усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Делать нужно вот что. Падаешь на спину. Не на живот, не на бок — на спину. Автомат плашмя кладем себе на грудь. Прикладом вниз, чтобы он намертво закрывал пах. Там артерии, их прикрывать важнее всего. Руки скрещиваешь на груди, локтями на уровне виска, голову вжимаешь в плечи.

Он обвел взглядом притихших бойцов.

— В этой позе ты остаешься живым. Взрывная волна и основная шрапнель уйдут в землю, и в верх, и лишь малая часть заденет тебя. Если на ногах хорошие, толстые берцы — отделашься лишь гематомой, синяком до черноты. Если обувь дерьмо — посечет осколками. Но главное: ты жив. Ноги болят, может быть, даже не дают встать, но ты всё ещё боеспособен. Лежишь, упираешься и продолжаешь вести бой.

В помещении стояла тишина. Только кто-то тяжело дышал, приходя в себя.

— У вас есть час, — продолжил инструктор тем же ровным голосом. — Приведите себя в порядок, позавтракайте. Ровно в 8:00 я жду всех возле сцены на улице. Кто опоздает — пожалеет.

Он развернулся и вышел, так же спокойно, как и вошёл. Дверь за ним закрылась.

Мы остались стоять в этой тесной хибаре. Кто-то уже начал громко возмущаться: «Да вы охренели?», «Так поднимать людей?!», «Это же издевательство!». Кто-то молча, спокойно собирался, делая вид, что ничего не произошло. А кто-то просто стоял, тяжело моргая, пытаясь сообразить, что только что случилось.

Я стоял посреди комнаты и смотрел в пол.

Странное дело — страха не было. Совсем. Ни дрожи в коленках, ни учащённого сердцебиения. Может, потому что я ещё не до конца понял, что произошло. А может, потому что внутри меня что-то уже давно было готово к такому. К тому, что жизнь теперь будет другой. Жёсткой. Без скидок.

Я начал собирать свои вещи. До сбора у сцены оставался час. Первый час моей новой жизни.

Мы молча собирались. Кто-то уже не возмущался, кто-то продолжал тихо ругаться, но все понимали: спорить бесполезно. Здесь другие правила.

Когда мы вышли из хибары, нас повели к зданию столовой. Утренний воздух был холодным, пахло прелой листвой и дымом от костров. Мы шли молча, гуськом, по разбитой тропинке между корпусами.

В столовой выдали паёк: макароны с говядиной и чай с хлебом. Еда была простой, горячей, но никто не жаловался. Мы ели быстро, молча, как будто боялись опоздать. Как будто после той гранаты у нас внутри что-то щёлкнуло, и теперь каждый старался не высовываться.

Позавтракали, вышли на улицу и пошли к сцене.

Она стояла посреди площади — старая, деревянная, с облупившейся краской. Рядом с ней уже ждал наш инструктор. Но он был не один. Вокруг него стояли ещё пятеро. Все в камуфляже, все в балаклавах. Лиц не видно — только глаза. Тёмные, спокойные, внимательные. Они стояли молча, скрестив руки на груди, и смотрели на нас.

Мы построились. Инструктор шагнул вперёд.

— Так, — начал он ровным голосом. — Сейчас вам выдадут бумаги. Вы должны повторно подписать контракт. Указать свои ФИО. И — самое главное — номера людей, которым позвонят в случае вашей гибели.

Он сделал паузу, обводя нас взглядом.

— Если вы не хотите, чтобы выплаты получали вы — укажите тех, кому доверяете. Кто сможет забрать деньги дома. Но подумайте хорошо. Это не шутка.

Начали раздавать бумаги. Я взял лист, ручку. Посмотрел на строчки. ФИО. Дата рождения. Адрес. Контактное лицо. Номер телефона.

Рука не дрожала. Я вписал свои данные. Потом задумался. Кому звонить? Кому доверить эти деньги, если меня не станет?

Вокруг меня мужики тоже заполняли бумаги. Кто-то писал быстро, не задумываясь. Кто-то долго смотрел в лист, потом медленно выводил буквы. Кто-то нервно курил, держа ручку в зубах.

Никто не шутил. Никто не смеялся.

В этот момент война перестала быть абстракцией. Она стала конкретными строчками в бланке. Конкретными цифрами выплат. Конкретными людьми, которым будут звонить и говорить: "Ваш сын, муж, брат погиб при исполнении".

Я дописал, сложил лист и отдал инструктору. Он молча взял, посмотрел на меня, кивнул.

— Так, — сказал он. — Теперь вы не просто добровольцы. Теперь вы — контрактники. Со всеми последствиями.

Он обвёл нас взглядом.

— Запомните: с этой минуты вы принадлежите не себе. Вы принадлежите компании. И ваша задача — выжить и выполнить задачу. Всё остальное — вторично.

Пятеро в балаклавах молча стояли рядом. Их глаза смотрели на нас, и в этом взгляде не было ни жалости, ни сочувствия. Только холодное понимание: здесь не место для слабости.

Я стоял в строю и смотрел на сцену. На облупившуюся краску, на старые доски. Когда-то здесь, наверное, пели песни пионеры. А теперь здесь стояли мы — люди, которые подписали бумаги о том, кому звонить в случае их смерти.

Когда все бумаги были сданы, инструктор сказал:

— Сейчас у вас свободное время до обеда. Кому надо — зашейте одежду, приведите себя в порядок. Отдохните. В двенадцать часов — обед. После обеда, в 14:00, все собираетесь в столовой. Будет распределение по взводам. Получите личные жетоны и позывные.

Он посмотрел на нас.

— И запомните: позывной — это теперь ваше имя. Забудьте свои фамилии. Отныне вы — позывные.

Мы разошлись.

Кто-то пошёл обратно в хибары, чтобы прилечь. Кто-то достал иголки с нитками и начал ушивать одежду. Кто-то просто сел на траву и закурил, глядя в небо.

Я тоже вернулся в свою стекляшку. Сел на пол, прислонившись спиной к стене. Вокруг лежали мужики — кто спал, кто молча курил, кто просто смотрел в потолок.

Тишина.

После утреннего адреналина наступило странное спокойствие. Как будто все мы поняли: сейчас нас разделят на взвода, и каждый взвод станет отдельным организмом. Мы перестанем быть просто толпой добровольцев. Мы станем бойцами с позывными.

Я закрыл глаза. В голове крутились мысли о доме, о том, что осталось там, за тысячи километров. Но эти мысли были какими-то далёкими, размытыми. Как будто я смотрел на свою прошлую жизнь через мутное стекло.

В двенадцать нас снова позвали в столовую.

Обед был простым: суп, каша с тушёнкой, компот, хлеб. Мы ели быстро, молча. Никто не шутил, не смеялся. Все понимали: после обеда начнётся что-то новое.

В 14:00 все собрались в столовой. Нас построили в одну длинную очередь. Впереди стояли два стола.

— Так, — начал инструктор. — Сейчас вы подходите по очереди. Первый стол — получаете жетон с номером. Второй стол — компьютер выдаёт позывной. Запомните его. Это ваше новое имя.

Процесс пошёл.

Мы двигались медленно. Каждый подходил к первому столу, получал маленький металлический прямоугольник с выбитыми цифрами — личный жетон. Потом переходил ко второму столу, где сидел человек за компьютером. Компьютер рандомно выдавал позывной.

Это заняло много времени. Часа три мы так стояли в очереди. Кто-то нервно курил, кто-то переминался с ноги на ногу, кто-то просто молча ждал.

Когда дошла очередь до меня, я шагнул к первому столу.

— Держи, — сказал человек за столом, протягивая жетон.

Я взял металлический прямоугольник, посмотрел на цифры. Потом перешёл ко второму столу.

Человек за компьютером нажал пару клавиш, посмотрел на экран.

— Твой позывной — "Аробей", — сказал он. — Первый взвод.

Аробей.

Я кивнул, запомнил. Первый взвод. Позывной "Аробей".

Я отошёл в сторону и стал ждать, пока все получат жетоны. Вокруг меня собирались такие же, как я — с металлическими прямоугольниками в руках, с новыми позывными в головах.

Я запомнил не всех. Но тех, с кем потом оказался рядом в одной группе, запомнил накрепко.

Диме выпал позывной "Толкиен". Аскару — "Хитин". Ване — "Баян". Саше — "Тамогавк".

"Аробей", "Толкиен", "Хитин", "Баян", "Тамогавк"...

Мы больше не были просто людьми. Мы стали позывными. Мы стали системой.

Когда все получили жетоны и позывные, инструктор снова вышел вперёд.

— Так, — сказал он. — Теперь вы — бойцы первого взвода. Завтра начнётся обучение. А сегодня — отдыхайте. Завтра в 6:00 подъём.

Мы разошлись по хибарам. Я сел на пол, сжимая в руке свой жетон. "Аробей". Странное имя. Но, может быть, именно таким я и должен был стать.

Первый день подходил к концу. Завтра начнётся учёба.

Подготовка

Второй день начался в пять утра.

Нас разбудил стук в дверь. Мы вскочили, сонные, с опухшими глазами. Кто-то ругался вполголоса, кто-то молча натягивал обувь. В хибаре было холодно — ночной холод пробрался сквозь стёкла и осел на стенах капельками конденсата.

Привели себя в порядок у ржавых умывальников на улице. Вода была ледяной, руки сводило. Мы плескали себе в лица, стараясь проснуться, и смотрели друг на друга — заспанные, небритые, в мятой форме.

Ровно в шесть пришёл инструктор.

— Стройся! Зарядка!

Мы выстроились на площадке перед столовой. Утренний туман ещё не рассеялся, пахло прелой листвой и дымом от костров. Инструктор встал перед нами, заложил руки за спину.

— Разминка! Бегом по кругу!

Мы побежали. Топот ног по разбитому асфальту, тяжёлое дыхание, облачка пара изо ртов. Круг за кругом. Кто-то отставал, кто-то пыхтел рядом. Инструктор шёл посреди площадки, смотрел на нас, как на механизмы, которые нужно проверить на исправность.

После зарядки — завтрак. Опять макароны, чай, хлеб. Мы ели быстро, молча, уже не обращая внимания на вкус. Еда стала просто топливом.

После завтрака нас разделили на группы по пять человек. Наша группа — я, Толкиен, Хитин, Баян и Тамогавк — осталась вместе.

— Так, — сказал инструктор. — Сейчас вас распределят по станциям. Кто-то пойдёт получать бронежилеты и каски. Кто-то пойдёт на огневую — учиться заряжать патроны в магазины. Кто-то пойдёт получать оружие. Будете меняться по кругу.

Нас отправили на огневую. Там нам выдали пустые магазины и коробки с патронами. Инструктор показал, как правильно вставлять патроны: один за другим, с щелчком, до упора.

— Смотри, — говорил он, держа магазин в руках. — Патрон идёт ровно. Не перекашивай. Иначе заклинит. А заклинивший магазин в бою — это твоя смерть.

Мы сидели на земле, втыкали патроны в магазины. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Пальцы болели, кожа натиралась. Кто-то ронял патроны в грязь, ругался, поднимал, вытирал о штанину и вставлял обратно.

Так мы просидели до обеда. В двенадцать нас позвали в столовую. Суп, каша, компот. Мы ели быстро, потому что знали: после обеда снова работа.

После обеда нас перемешали с другими группами. Теперь мы пошли получать экипировку. Но очередь двигалась медленно. Нас было слишком много, а экипировки на всех не хватало. Мы стояли, курили, переминались с ноги на ногу.

Так прошёл весь день. Мы стояли в очереди, курили, разговаривали тихо, смотрели, как солнце садится за лес. В восемь вечера наконец дошла очередь до нас.

— Так, по одному! — скомандовали. — Размер знаешь?

— Пятидесятый, — сказал я.

Он полез на полку, достал тяжёлую штуку.

— Держи. Бр-4.

Я взял бронежилет. Он был тяжёлый, жёсткий, пах новой тканью и каким-то химическим запахом. Я приложил его к себе — подошёл.

— Каску бери, — сказал выдавающий боец, кивнув на полку.

Я взял каску. Она была тяжёлая, с подбородничным ремнём. Я надел её, затянул ремень.

— Так, — сказал он. — Теперь жди машину. Привезут оружие.

Мы вышли наружу. Было уже темно. Холодно. Мы стояли у дороги, курили, переминались с ноги на ногу.

— Когда машина? — спросил Толкиен.

— Не знаю, — пожал плечами Хитин. — Сказали ждать.

Мы ждали. Часы тянулись медленно. Девять вечера. Десять. Одиннадцать. Мы стояли в темноте, и смотрели на дорогу. Иногда проезжали машины, но они не останавливались.

— Может, завтра? — предположил Баян.

— Не похоже, — покачал головой Тамогавк. — Сказали ждать.

В двенадцать ночи наконец подъехала машина.

— Разгружайся! — крикнул водитель. — Оружие привезли.

Мы подошли к машине. Из кузова начали выгружать ящики. Инструктор открыл один ящик, достал автомат, завёрнутый в промасленную тряпку. Открыл второй ящик заполненый магазинами

— Так, по списку, — сказал он, глядя в бумагу. — Кто первый?

Я шагнул вперёд.

— Держи, — сказал он, протягивая мне автомат.

Я взял автомат, представлял его тяжелым, но на деле не более 5 кг., холодный. Я развернул тряпку.

Автомат.

АК-74. 1974 года выпуска.

Он был весь в смазке. Густой, чёрной, липкой смазке, которая покрывала каждую деталь. Я взял его в руки — и он чуть не выскользнул. Ладони стали скользкими, я едва удержал его.

— Осторожнее, — усмехнулся инструктор. — Его ещё почистить надо. А то выстрелишь — и сам не заметишь, как он улетит.

Мне выдали четыре пустых магазина. Я взял их, посмотрел на автомат. Он был легким, холодный, пах маслом и металлом. Я посмотрел на ствол, на приклад, на магазин. Это было моё оружие. Моё.

— Так, все получили? — спросил инструктор.

— Все, — ответил кто-то.

— Тогда по хибарам. Завтра в шесть подъём.

Мы разошлись. Я зашёл в хибару, сел на пол. положил автомат рядом, смотрел на него.

— Ну что, — тихо сказал Толкиен. — Теперь мы вооружены.

— Теперь мы вооружены, — кивнул я.

Но я знал: это только начало. Завтра тяжелый день. Завтра мы поймём, что это оружие — не просто металл. Это инструмент, который может спасти жизнь. Или забрать её.

Последующие дни слились в один бесконечный, изматывающий цикл, в котором утра теряли свои имена, а вечера не приносили облегчения.

Подъём в пять утра. Зарядка. Завтрак. И снова работа.

Бег был с полной выкладкой, но без боекомплекта. Бронежилет БР-4, каска, автомат на ремне, подсумки — всё на тебе. Магазин пустой, патроны пока не выдавали. Зато вес чувствовался каждый грамм. Спина ныла, плечи горели, ноги гудели, но мы бежали по разбитым дорожкам лагеря и лесным тропинкам. Инструктор иногда бежал рядом, и кричал:

— Быстрее!

Кто-то отставал, кто-то падал, кто-то просто шёл, потому что больше не мог бежать. Но никто не останавливался. Потому что знали: если остановишься — догонят, и будет хуже.

После бега начиналась тактическая подготовка. Инструктор ходил вдоль строя, безжалостно сбивая торчащие локти прикладом или рукой.

— Прижать! Плотно к корпусу! — рявкал он, останавливаясь рядом с каждым. — Запомните раз и навсегда: локти не должны торчать. Во-первых, так твой силуэт меньше, тебя сложнее заметить и в тебя сложнее попасть. А во-вторых, если растопыришь руки, как крылья, тебе их просто отстрелят. Локоть наружу — это готовая мишень. Потерял локоть — потерял оружие. Поняли?

Мы вжимали руки, мышцы дрожали от напряжения, но держали автомат максимально близко к телу. Инструктор ходил между нами, поправлял, иногда давал подзатыльник, если кто-то расслаблялся.

— Ты что, на базаре стоишь? Прижми!

Потом учили правильно пригибаться и двигаться.

— Чем ты ниже, тем ты живее, — повторял инструктор. — Не ходи в полный рост там, где можно пригнуться. Не высовывайся там, где можно спрятаться. Силуэт должен быть как можно меньше. Ты не должен торчать над травой, как столб.

Мы приседали, наклонялись, учились двигаться полусогнутыми. Колени трещали, спина ныла, но мы повторяли. Снова и снова. Присел. Встал. Присел. Встал. Пока ноги не переставали слушаться.

А затем началась муштра с оружием. Неполная и полная перекладка автомата.

— Полная перекладка! — командовал инструктор.

Мы прижимали приклад к другому плечу — правое становилось левым, левое правым. Руки переставлялись: цевьё переходило из одной ладони в другую, спусковой крючок занимала противоположная рука. Движение должно было быть плавным, без лишних рывков, без стука металла. Автомат не должен был болтаться, он должен был плотно прилегать к телу, как влитой.

— Неполная! Быстро!

Мы меняли хват коротким, отработанным движением. Только смена положения рук, без переноса приклада к другому плечу. Быстро, чётко, без суеты.

— Снова полная!

Мы прижимали приклад к другому плечу, переставляли руки. Снова и снова. До тех пор, пока руки не начинали гудеть, а пальцы не деревенели. Инструктор требовал идеального исполнения, потому что знал: в бою, когда адреналин зашкаливает, а вокруг свистят пули, ты будешь делать только то, что довел до автоматизма здесь, в этом лагере.

— Зачем вам это? — спрашивал он, глядя на наши уставшие лица. — Затем, что когда вы будете стрелять из-за угла, из-за дерева, из-за укрытия, вам нужно будет быстро сменить плечо. Иначе вы подставите себя, вылезете целиком, и вам прилетит пуля в голову. Поняли? Полная перекладка — это ваша жизнь. Неполная — это скорость. Запомните.

Мы запоминали. Через боль, через усталость, через сотые повторения.

Так прошла неделя.

Каждый день — одно и то же. Бег с полной выкладкой. Тактика. Перекладка. Обед. Снова бег. Снова тактика. Снова перекладка. Ужин. Отбой. Подъём. И всё сначала.

Мы уставали так, что вечером не могли даже разговаривать. Просто ложились на пол в своей стеклянной хибаре, закрывали глаза и засыпали мгновенно, как только голова касалась спальника. Сны были тяжёлые, рваные. Кто-то бормотал во сне, кто-то вскрикивал, кто-то просто ворочался, не находя удобной позы для затекшей спины.

Но постепенно тело начинало привыкать. Руки переставали дрожать после сотой перекладки. Спина не так сильно ныла после марш-броска. Колени переставали подгибаться после приседаний. Автомат перестал быть чужим, неудобным куском железа и начал становиться продолжением тела.

Мы менялись. Медленно, через боль и усталость, но менялись. Из толпы гражданских, которые неделю назад не знали, как правильно держать оружие, мы постепенно превращались в нечто другое. В бойцов. Пока ещё неопытных, неумелых, но уже начинающих понимать, что война — это не кино. Что здесь нет дублей. Что одна ошибка — и ты двухсотый.

Инструктор смотрел на нас и, кажется, начинал видеть в нас что-то большее, чем просто мясо для пулемёта. Он уже не так часто орал. Иногда просто молча поправлял чей-то локоть, хват, стойку. И это молчаливое внимание ценилось больше, чем любые крики.

Неделя подошла к концу. Мы стояли, уставшие, грязные, но уже не такие, какими были семь дней назад. Автоматы в руках лежали увереннее. Движения стали чётче.

— Так, — сказал инструктор, обводя нас взглядом. — Неделя прошла. Держать оружие, перекладывать его. Теперь пойдём дальше. Завтра — стрельбы.

Он сделал паузу.

— И запомните: до этого момента вы просто носили железо. Завтра вы узнаете, что значит стрелять. И не факт, что всем понравится.

Мы молча стояли в строю. Завтра будет новый день. Новый этап. И мы были готовы. Или, по крайней мере, думали, что готовы.

Музей авиаторов

Следующее утро началось раньше обычного.

Нас подняли в четыре утра, ещё до рассвета. Туман стелился по земле, цеплялся за кусты и деревья, делая мир серым и размытым. Мы быстро собрались, позавтракали — опять макароны и чай — и вышли из столовой.

Инструктор уже ждал нас. Рядом стояли два грузовика с брезентовыми тентами.

— Сегодня едете на новое место. Музей авиаторов. Загружайтесь.

Мы полезли в кузова. Тесно, как всегда. Плечом к плечу, автомат к автомату. Машина тряхнула, и мы поехали.

Ехали долго. Часа два, может, больше. Дорога была разбитая, грузовик подпрыгивал на кочках, мы шутили разряжая обстановку, держась за борта, чтобы не вывалиться. Вокруг мелькали деревья, какие-то заброшенные деревни, ржавые столбы с оборванными проводами. Война уже оставила свои следы везде.

Когда мы приехали, было уже светло.

Музей авиаторов оказался странным местом. Это была огромная территория, где стояли старые самолёты — ржавые, облупившиеся, с разбитыми стёклами кабин. Ил-ы, МиГи, какие-то транспортники. Они стояли рядами, как забытые гиганты, и выглядели так, будто время здесь остановилось ещё в прошлом веке.

Трава пробивалась сквозь асфальт. На крыльях самолётов гнездились птицы. Воздух пах керосином, ржавчиной и прелой листвой.

— Так, — сказал инструктор, когда мы выгрузились. — Располагайтесь вон в тех ангарах. Там нормально, сухо. Сейчас вас распределят по постам.

Мы зашли в ангары. Внутри было просторно, пахло металлом и пылью. На полу лежали старые матрасы, одеяла. Не роскошь, но лучше, чем стеклянные хибары в пионерлагере.

— Первый взвод, на выход! — скомандовал инструктор.

Мы вышли.

— Сейчас будете стоять на фишках. По два часа. Без боекомплекта. Магазины пустые. Задача — стоять, смотреть, докладывать. Поняли?

Мы кивнули.

— Фишки — это точки на территории. Каждая точка — это пост. Вы стоите, смотрите по сторонам. Если видите что-то подозрительное — докладываете. Если ничего не видите — всё равно стоите. Два часа. Потом смена.