Дневник солдата с позывным «Аробей»
- -
- 100%
- +
Нас развели по точкам. Мне достался пост возле старого Ил-76. Самолёт стоял на бетонной площадке, крылья были раскинуты, как у мёртвой птицы. Я встал возле шасси, автомат на груди, магазины пустые.
— Стоишь два часа. Никуда не отлучаешься. Если что — сообщишь в радейку по четвертому каналу, я приду, — сказал инструктор и ушёл.
Я остался один.
Первые минуты было странно. Я стоял, держал автомат, смотрел по сторонам. Вокруг тишина. Только ветер шелестел в траве, где-то далеко кричала птица. Солнце поднималось, туман рассеивался.
Я смотрел на ржавый самолёт, на разбитые иллюминаторы, на облупившуюся краску. Думал о том, что когда-то здесь, наверное, были лётчики, техники, кто-то обслуживал эти машины. А теперь здесь стоим мы, с пустыми автоматами, на посту, который никто не атакует.
Два часа тянулись бесконечно долго.
Ноги затекали, спина ныла, автомат казался тяжёлым, хотя был без магазина. Я переступал с ноги на ногу, смотрел по сторонам, но ничего не происходило. Просто стоял. Просто смотрел.
Через два часа пришёл инструктор.
— Смена! — крикнул он. — Иди отдыхай.
Я кивнул, пошёл обратно в ангар. Там уже лежали другие, те, кого сменили на постах.
— Ну как? — спросил Толкиен, который стоял на посту до меня.
— Нормально, — пожал я плечами. — Скучно.
— Ага, — усмехнулся он. — Я тоже думал, что меня забыли.
Мы легли, закрыли глаза. Отдых был коротким — через пару часов снова на пост.
Так прошёл первый день. Посты, ангар, еда, снова посты. Мы стояли по два часа, смотрели на ржавые самолёты, на траву, на небо. Ничего не происходило. Но инструктор говорил, что это важно. Что мы учимся стоять, учимся наблюдать, учимся не расслабляться.
На второй день нас вывезли на полигон.
Это было поле за территорией музея. Грязное, разбитое, с окопами и траншеями. Инструктор построил нас и объяснил:
— Сегодня учимся работать в двойках и тройках. Шахматный порядок. Поняли?
Мы кивнули, хотя не все понимали.
— Двойка — это два бойца. Тройка — три. Вы двигаетесь не вместе, а по очереди. Один двигается, второй прикрывает. Потом второй двигается, первый прикрывает. Шахматный порядок — это когда вы не идёте в одну линию, а смещаетесь. Один впереди, другой сзади и сбоку. Поняли?
Мы кивнули.
— Сейчас разобьётесь на тройки. И начнём отработку.
Нас разбили на группы по три человека. Я попал в тройку с Толкиеном и Хитиным.
— Аробей, ты первый. Толкиен, ты второй. Хитин, ты третий. Аробей двигается, Толкиен и Хитин прикрывают. Потом Толкиен двигается, Аробей и Хитин прикрывают. Поняли?
Мы кивнули.
— Начали!
Я сделал шаг вперёд, пригнулся, автомат наготове. За мной Толкиен и Хитин стояли, смотрели по сторонам, держали автомат наготове. Я прошёл несколько метров, остановился, развернулся.
— Стоп! — крикнул инструктор. — Теперь Толкиен!
Толкиен двинулся вперёд. Я и Хитин прикрывали. Он прошёл несколько метров, остановился.
— Хитин!
Хитин двинулся. Мы прикрывали.
Так мы двигались по полю. Шаг за шагом. Один идёт, двое смотрят. Потом следующий. Инструктор ходил рядом, кричал, поправлял:
— Не стой на месте! Двигайся! Прикрывай сектор! Не смотри под ноги, смотри по сторонам!
Мы двигались. Потели. Автоматы тяжелеют в руках. Ноги устают. Но мы повторяли. Снова и снова.
После обеда нам выдали боекомплект. По два магазина на брата.
— Сейчас пойдём на стрельбище. Стреляем одиночными. Положение стоя, сидя, лежа. Поняли?
Мы кивнули.
Нас построили у мишеней. Мишени стояли на расстоянии ста метров. Бумажка формата А4.
— Первый! Выходи! Положение стоя! Заряжай!
Я шагнул вперёд, вставил магазин в автомат, передёрнул затвор. Патрон дослался в патронник.
— Огонь!
Я прицелился, нажал на спуск. Бах! Автомат дёрнулся в руках, отдача ударила в плечо. Я выстрелил, передёрнул затвор, снова прицелился. Бах!
— Стоп! — крикнул инструктор. — Следующий!
Я отошёл, следующий вышел. Так мы стреляли по очереди. Стоя. Потом сидя. Потом лежа.
Стрельба была короткой. Два магазина — это всего шестьдесят патронов. Мы быстро расстреляли их, и инструктор сказал:
— Так, патроны кончились. Идите обратно.
Мы развернулись и пошли обратно в музей.
Вечером, в ангаре, мы лежали, уставшие, и обсуждали день.
— Ну как стрельбы? — спросил Баян.
— Нормально, — пожал плечами Тамогавк. — Автомат бьёт хорошо. Только прицел сбит немного.
— У меня тоже, — кивнул я. — Но стрелять можно.
— Главное — не промахнуться, — усмехнулся Толкиен. — А то патроны кончатся, а ты ни одного попадания не сделал.
Мы посмеялись.
День закончился. Завтра будет новый. Но мы уже начинали понимать, что война — это не только бег и перекладка. Это ещё и умение работать вместе. В двойке. В тройке. Прикрывать друг друга. Двигаться шахматным порядком. И стрелять. Точно. Без промахов.
Третий день начался так же, как предыдущий — с постов.
Мы стояли на фишках по два часа, смотрели на ржавые самолёты, на траву, на небо. Ничего не менялось. Но инструктор говорил, что это важно. Что мы учимся дисциплине, учимся не расслабляться.
После постов нас снова вывезли на полигон.
Сегодня отрабатывали работу в двойках. Нас разбили на пары. Я попал в пару с Тамогавком.
— Двойка — это проще, чем тройка. Один двигается, второй прикрывает. Потом наоборот. Но важно — не терять друг друга из виду. Если твой напарник пропал — ты стопоришься, ждёшь, пока он не появится. Поняли?
Мы кивнули.
— Начали!
Мы двинулись по полю. Тамогавк впереди, я сзади, прикрываю. Он прошёл несколько метров, остановился, развернулся.
— Чисто! — крикнул он.
Я двинулся вперёд. Он прикрывал. Я прошёл несколько метров, остановился.
— Чисто! — крикнул я.
Он двинулся. Я прикрывал.
Так мы двигались по полю. Шаг за шагом. Один идёт, второй смотрит. Инструктор ходил рядом, кричал:
— Не теряй его из виду! Смотри на напарника! Прикрывай сектор!
Мы двигались. Потели. Уставали. Но повторяли. Снова и снова.
После обеда нас повезли на другую часть полигона. Там был самодельный городок — из старых покрышек, ящиков, каких-то щитов. Всё это было сложено так, чтобы имитировать городские условия — улицы, переулки, углы зданий.
— Так, — сказал инструктор. — Сегодня работаем в городских условиях. Двойки и тройки. Задача — зачистить здание. Поняли?
Мы кивнули.
Нас разбили на тройки. Я, Толкиен и Хитин.
— Так, — сказал инструктор. — Вы заходите в здание. Аробей — первый. Толкиен — второй. Хитин — третий. Аробей заходит, смотрит по сторонам, докладывает. Толкиен заходит, прикрывает сектор. Хитин заходит, закрывает последний сектор. Поняли?
Мы кивнули.
— Начали!
Мы подошли к входу в "здание" — это была дыра в стене из покрышек. Я шагнул внутрь, автомат наготове. Осмотрелся.
— Чисто! — крикнул я.
Толкиен шагнул за мной, прикрывал правый сектор.
— Чисто справа! — крикнул он.
Хитин шагнул последним, прикрывал левый сектор.
— Чисто слева! — крикнул он.
Мы двинулись дальше, по "комнатам". Заходили, осматривались, докладывали. Двигались быстро, но осторожно. Инструктор ходил рядом, кричал, поправлял:
— Не стой в проёме! Зайди, прижмись к стене! Смотри по углам! Не теряй напарников!
Мы двигались. Потели. Автоматы тяжелеют в руках. Но мы повторяли. Снова и снова. Заходили в "здания", зачищали "комнаты", докладывали.
На четвёртый день нас вывезли в лес.
Это был лес за территорией музея. Густой, тёмный, с оврагами и балками. Инструктор построил нас и сказал:
— Сегодня работаем в лесополосе. Двойки и тройки. Задача — двигаться через лес, не демаскировать себя. Поняли?
Мы кивнули.
Нас разбили на тройки. Я, Баян и Тамогавк.
— В лесу важно — не шуметь. Не ломать ветки. Двигаться тихо. Один впереди, двое сзади, прикрывают. Поняли?
Мы кивнули.
— Начали!
Мы вошли в лес. Баян впереди, я и Тамогавк сзади. Он шёл тихо, старался не ломать ветки, не хрустеть под ногами. Мы шли за ним, прикрывали, смотрели по сторонам.
Лес был тёмный, сырой. Пахло прелой листвой, грибами, сыростью. Под ногами хрустели ветки, но мы старались идти тихо.
Баян шёл впереди, останавливался, слушал. Потом двигался дальше. Мы шли за ним.
— Стоп! — шепнул он вдруг.
Мы остановились.
— Что? — шепнул я.
— Ветку сломал, — шепнул он в ответ. — Громко получилось.
— Ничего, — шепнул Тамогавк. — В бою всё равно шум будет.
— Знаю, — кивнул Баян. — Но привыкать надо.
Мы двинулись дальше. Тихо, осторожно, стараясь не шуметь.
Инструктор шёл рядом, смотрел, поправлял:
— Не топайте! Смотрите под ноги! Не ломайте ветки!
Мы двигались через лес. Овраги, балки, поваленные деревья. Мы перелезали через них, обходили, прикрывали друг друга.
Так прошёл четвёртый день. Посты, полигон, городок, лес. Мы уставали так, что вечером вырубались. Просто ложились в ангаре, закрывали глаза и засыпали мгновенно.
На пятый день, после обеда, нас построили.
— Завтра — сказал инструктор. — Вас забирают. Едете на новое место. Сегодня отдыхайте, собирайтесь.
Мы кивнули.
— Что за место? — спросил кто-то.
— Не знаю, — пожал плечами инструктор. — Какая то нефтебаза или газовая станция. Там продолжите обучение.
Мы разошлись по ангарам. Начали собираться. Упаковывать вещи, чистить автоматы, проверять экипировку.
Вечером мы лежали, обсуждали, что будет дальше.
— Как думаешь, что там будет? — спросил Толкиен.
— Не знаю, — пожал плечами я. — Наверное, продолжим обучение.
— Может, уже на фронт? — предположил Хитин.
Мы замолчали.
Фронт. Это слово звучало странно. Мы уже почти две недели здесь, в тылу, учимся, тренируемся. Но война идёт там, за лесом, за полями. И мы знаем, что рано или поздно нас туда отправят.
— Ну, посмотрим, — сказал Тамогавк. — Завтра узнаем.
Мы легли спать. Завтра будет новый день. Новый этап. И мы были готовы. Или, по крайней мере, думали, что готовы.
Утром нас погрузили в грузовики. Мы поехали. Куда — не знали. Но чувствовали: что-то меняется. Что-то новое начинается.
Дезертир
Грузовики остановились на территории, которая больше напоминала декорации к постапокалиптическому фильму, чем действующий промышленный объект.
Это была нефтебаза. Или газовая станция. Мы так и не поняли до конца, что это было. Но выглядело это место так, будто война прошла здесь не один раз. Полуразрушенные здания с выбитыми окнами, покосившиеся стены, ржавые трубы, которые уходили в разные стороны, как вены какого-то мёртвого гиганта. Асфальт был потрескавшийся, местами вообще отсутствовал, вместо него — грязь, щебень и ржавые куски металла.
— Разгружайся! — скомандовал водитель.
Мы вылезли из кузовов, размяли затекшие ноги, огляделись. Место было депрессивным. Серое, мёртвое, какое-то заброшенное. Но при этом — огороженное. По периметру тянулся забор, местами целый, местами пробитый. Внутри — несколько зданий, какие-то ангары, административные постройки.
— Располагайтесь, — сказал инструктор, который ехал с нами. — Вон в тех зданиях. Места хватит, там уже народ есть.
Мы пошли к зданиям. Внутри было лучше, чем снаружи. Стены целые, крыша не течёт, пол более-менее ровный. Но пахло сыростью, пылью и каким-то химическим запахом — то ли от нефти, то ли от газа, то ли просто от старой краски.
Там уже было много народу. Другие группы, другие взвода. Люди сидели на полу, чистили оружие, курили, разговаривали тихо. Атмосфера была напряжённая, какая-то другая, не такая, как в музее авиаторов. Там мы были одни, свои. А здесь — чужие, в гостях.
Нас распределили по зданиям. Объединили по пятнадцать человек в группу. Смешали с другими, кто уже был здесь. Мы попали в здание с Толкиеном, Хитиным, Баяном и Тамогавком, но к нам добавились ещё десять человек из других взводов.
— Располагайтесь. Вечером построение. —сказал кто-то из старших.
Мы разложили вещи, сели на пол. Автоматы рядом, каски рядом, бронежилеты рядом. Всё под рукой.
— Ну что, — тихо сказал Толкиен. — Как тебе местечко?
— Весёлое, — усмехнулся я. — Прямо курорт.
— Ага, — кивнул он. — Только отдыха не будет. Чую.
Он не ошибся.
Наступила ночь. Мы легли спать, кто как мог. Кто-то на полу, кто-то на старых матрасах, кто-то просто на спальниках. Было холодно, сыро, пахло пылью и какой-то химией. Я закрыл глаза, но сон не шёл. Что-то внутри напрягалось, как будто чувствовало: сейчас что-то будет.
И оно началось.
Примерно в час ночи нас подняли.
Не криком, не стуком. Просто резко в здание зашёл инструктор. Лицо серьёзное, напряжённое.
— Подъём! Стройся! Быстро!
Мы вскочили, схватили оружие, выбежали на улицу. Ночь была тёмная, без луны. Холодно. Мы построились, инструктор обошёл нас взглядом.
— Так, — начал он тихо, но так, что каждый услышал. — У нас ЧП. Один из наших, сбежал. Дезертир.
Он сделал паузу.
— Он уроженец Луганской области. В 2014 году бежал в Россию. А теперь подписал контракт, получил оружие, и решил дезертировать. Перейти на сторону Украины.
Мы молчали. Слушали.
— Он сейчас где-то здесь, — продолжил инструктор. — В лесу, который уходит от труб. — Он кивнул в сторону ржавых труб, которые тянулись от здания в темноту. — Мы не знаем точно, где он. Но он один. И у него оружия.
— Как оружия? — спросил кто-то.
— Забрал, — коротко ответил инструктор. — Автомат, патроны, всё забрал. Но сбежал один. Без группы.
Мы переглянулись. Дезертир. С оружием. Один. В лесу.
— Сейчас вам выдадут боекомплект. — продолжил инструктор. — Полный. Распределимся по позициям по периметру. Несколько групп пойдут на поиск. Остальные — на позициях. Задача — если он не выбрался за периметр, не дать ему уйти. Если увидите — задержите. Если будет сопротивляться — применяйте оружие. Поняли?
Мы кивнули.
Нас построили в очередь, выдали боекомплект. Полные магазины, по два штуки на брата. Я вставил магазин в автомат, передёрнул затвор, проверил. Патрон в патроннике. Автомат заряжен.
— Аробей, Толкиен! — позвал инструктор. — Вам вот туда. — Он указал на небольшое разрушенное здание возле труб. — Стоите там, смотрите. Если что — стреляете в воздух, даёте сигнал. Поняли?
— Поняли, — кивнул я.
Мы с Толкиеном взяли автоматы наготове и пошли к указанному зданию. Это было маленькое, одноэтажное строение, стены полуразрушенные, крыша местами провалилась. Рядом — те самые трубы, ржавые, толстые, уходили в темноту леса.
Мы зашли внутрь. Пахло сыростью, пылью, какой-то гнилью. Встали у окна, смотрели наружу. Темнота. Только силуэты труб, деревьев, каких-то построек.
— Ну что, — тихо сказал Толкиен. — Попали.
— Ага, — кивнул я. — Стоим тут, ждём.
— Думаешь, найдут? — спросил он.
— Не знаю, — пожал плечами я. — Лес большой. А он один. Может, уже давно ушёл.
Мы стояли. Смотрели в темноту. Автоматы наготове. Пальцы на спусковом крючке. Каждый шорох, каждый хруст ветки — и мы напрягались, всматривались.
Но ничего не происходило.
Только где-то вдалеке слышались голоса — это другие группы пошли на поиск. Несколько небольших групп, по три-четыре человека, прочёсывали лес, искали дезертира.
Мы стояли у окна, смотрели на трубы, которые уходили в лес. Думали о том человеке, который сбежал. Кто он? Почему решил дезертировать? Почему предал?
— Думаешь, он свой или чужой? — тихо спросил Толкиен.
— Не знаю, — пожал плечами я. — Может, думал, что тут одно будет, а оказалось другое. Может, испугался. А может, просто мразь.
— Может, — согласился Толкиен. — Но факт есть факт. Сбежал. С оружием. На ту сторону.д
Время тянулось медленно. Час, два, три. Ночь не кончалась. Мы стояли, напряжённые, готовые к любому повороту. Но ничего не происходило. Только где-то вдалеке слышались голоса поисковых групп, хруст веток, иногда — окрики.
— Долго это будет? — тихо спросил Толкиен.
— Пока не найдут, — пожал плечами я. — Или пока не поймут, что он ушёл.
— Думаешь, ушёл?
— Не знаю. Может, уже давно на той стороне. А мы тут стоим, как дураки.
— Может, — согласился Толкиен. — Но нам стоять.
Мы стояли. Смотрели в темноту. Ждали.
Ночь не кончалась. И мы не знали, что будет дальше. Но чувствовали: что-то меняется. Что-то новое начинается. И это новое — не такое, как раньше. Это уже не учёба. Это уже не тренировки.
Так мы и простояли всю ночь.
Часы тянулись медленно, как смола. Каждый шорох заставлял вздрагивать. Хруст ветки — и мы замирали, вглядываясь в темноту. Шорох в трубах — и пальцы сами ложатся плотнее на цевьё. Где-то далеко крикнула ночная птица, и сердце на секунду пропустило удар.
Толкиен курил редко, по одной сигарете на час, пряча огонёк в ладонях. Я стоял, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрел в сторону леса. Трубы уходили туда чёрной лентой, и казалось, что где-то там, в этой темноте, прячется человек. Человек с автоматом. Человек, который предал.
Мы не разговаривали. О чём тут говорить? Каждый думал о своём. Я думал о маме. О том, что она сейчас, наверное, спит, не зная, где я и что со мной. Думал о том, как бы ей позвонить, сказать, что всё нормально, что я жив, что не стоит переживать. Но телефона под рукой не было. Был только автомат, темнота и холод.
В десять утра, когда рассвет уже пробился сквозь облака, за нами пришли.
— Смена! — крикнул кто-то из-за угла. — Можно идти.
Мы выдохнули. Плечи опустились, спина заныла — только сейчас я почувствовал, как устал. Мы молча пошли обратно в здание, сдали пост, зашли в помещение. Бросились на спальники, не раздеваясь.
Проспали часов шесть. Крепко, без снов. Когда открыл глаза, было уже темно. В здании горела тусклая лампочка, кто-то тихо разговаривал в углу, кто-то курил у окна.
В начале шестого вечера нас подняли.
— Все на улицу! Построение!
Мы вышли. Холодно. Ветер пробирал до костей. Нас собрали возле большого ангара — человек триста, может, четыреста. Все своими взводами, все своими группами. Строй был неровный, уставший, но молчаливый.
Впереди стоял он. Самый главный. Тот, чьё имя у нас произносили с уважением и какой-то осторожностью. Высокий, широкоплечий, с лицом, обветренным до красноты. Он обошёл нас взглядом, медленно, словно считая.
— Ну что, бойцы, — начал он. Голос был негромкий, но слышно было каждому. — Как вас кормят?
— Нормально! — отозвались мы.
— Как обучают?
— Нормально!
— Как себя чувствуете?
— Нормально!
Он кивнул. Подошёл к кому-то в строю, спросил лично. Тот ответил, он что-то сказал в ответ, коротко, по-мужски. Потом обошёл ещё нескольких. Спросил про одежду, про обувь, про сон. Кто-то пожаловался — он выслушал, кивнул, пообещал разобраться.
А потом он замолчал. Посмотрел на нас. И голос его стал другим — жёстким, как сталь.
— Теперь слушайте все. — Он сделал паузу. — Дезертира поймали.
В строю стало тихо. Так тихо, что слышно было, как ветер шуршит в траве.
— Но не живым.
Он снова замолчал, давая словам дойти.
— Его нашли в лесу. В заброшенной избушке. Ему предложили сдаться. Понимаете? Предложили. Дали шанс. А он вместо этого открыл огонь.
Он обвёл нас взглядом.
— Двоих наших ребят убил. Двоих. Таких же, как вы. Которые пришли сюда, как и он, контракт подписали. А он в них стрелял.
В строю кто-то тихо выругался. Кто-то сплюнул.
— Остальным ничего не оставалось, — продолжил он. — Пришлось открыть ответный огонь. Убили его. Так что дезертира больше нет.
Он снова сделал паузу. И когда заговорил — голос его стал ещё жёстче.
— Но запомните все. Если не дай бог появятся ещё такие же — если кто-то из вас решит повторить его путь — его поймают. И перед всеми, перед всем личным составом, его казнят. Военное положение. Другого варианта не будет.
Он смотрел на нас. Мы смотрели на него. Никто не шелохнулся.
— А теперь хорошее, — сказал он, и голос его чуть потеплел. — Сегодня и завтра у вас будет возможность позвонить домой. Пять-десять минут. Поговорить с родными. Сказать, что живы. Что всё нормально.
В строю кто-то тихо выдохнул. Я тоже почувствовал, как внутри что-то отпустило. Мама. Я смогу ей позвонить.
— На этом всё, — сказал он. — Разойтись.
Мы разошлись. Кто на посты, кто по своим делам. А я — быстрым шагом в штаб.
Там был один телефон. Один на всех. И очередь за ним тянулась, как дорога в никуда. Я встал. Не помню, каким по счёту был, но шло всё медленно, нестерпимо медленно. Каждый, кто подходил к телефону, говорил долго, по десять, по пятнадцать минут, хотя говорили — пять-десять. Но кто их считал?
Три часа я простоял в этой очереди. Ноги гудели, спина ныла. В конце концов я ушёл. Решил — позвоню завтра днём. А через пару часов надо было снова заступать на ночную фишку.
После ночи, после поста — дождался завтрака. Поел, пошёл занимать новую очередь. Просидел в штабе до обеда. Очередь так и не подошла.
Сходил на обед. Отдохнул пару часов. Сказали — после обеда, в 14:00, снова можно звонить.
Пришёл к двум часам. На этот раз зашёл в первой десятке, очередь была небольшая — я оказался восьмым. Обрадовался. Ждал. Прождал ещё пару часов. Седьмой. Шестой. Пятый.
И тут заходит Толкиен.
— Аробей, — говорит. — Нас поставили на фишку. На два часа. Некого ставить.
— Да я сейчас, — говорю. — Мне пару минут осталось.
— Не могу, — качает головой. — Нарушение будет. Идем.
Я вышел из штаба с такой обидой, что аж в висках застучало. Так хотел позвонить. Так хотел услышать мамин голос. Сказать ей, что со мной всё хорошо, что не надо переживать. А тут — на тебе, иди на фишку.
Обидно было особенно от того, что передо мной оставался всего один человек. Ещё немного — и я бы взял трубку. Ещё чуть-чуть.
Но я быстро себя успокоил. В штабе сказали: после фишки придёшь — и без очереди. Пообещали.
Эти два часа на посту тянулись, как вечность. И, как назло, пошёл дождь. Сначала мелкий, противный, потом сильнее, сильнее — и вот уже льёт стеной. Промок до нитки. Вода текла по каске, за воротник, в ботинки. Автомат держал ближе к телу, прикрывал полой, чтобы не залить.
Но отстоял. Два часа. Как только меня сменили — побежал. Бегом, через лужи, через грязь, прямо в штаб.
Забегаю. Там двое — один разговаривает, другой ждёт очереди. Думаю — щас ещё этот отзвонится, и я.
Прошло минут пять.
И тут в дверь влетает Хитин. Мокрый, запыхавшийся.
— Срочный сбор! — кричит. — Все собираемся! Едем на вторую линию обороны!
Я замер.
— Что?
— Приказ поступил. Хохлы в наступление идут. Быстро!
Мне больше ничего не оставалось. Развернулся — и побежал обратно. Собирать вещи. Снова.
Мама подождёт.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.