- -
- 100%
- +
Пролог
Горы не прощают. Это первое, чему учат тех, кто приходит сюда работать. Горы не прощают ошибок, не прощают слабости, не просят прощения сами. Они просто принимают тебя — или отвергают. И чаще всего — отвергают.
Аробей знал это лучше, чем кто-либо. Он шёл по серпантину уже третий час, и каждый его шаг был результатом двадцати лет дисциплины, превращённой в рефлекс. Носок ботинка касался смерзшегося гравия первым, вес перекатывался на внешнее ребро ступни, затем на пятку — бесшумно, плавно, как течёт вода. Он не поднимался в горы. Он становился частью горы, ещё одним камнем среди камней, ещё одной тенью среди теней.
Воздух здесь был другим. Не просто холодным — он был живым, плотным, пропитанным запахом хвои, сырой земли и того особого, металлического аромата, который появляется перед снегопадом. Каждый вдох обжигал лёгкие, каждый выдох превращался в клуб пара, мгновенно застывающий на балаклаве. Аробей дышал ритмично, методично: четыре шага — вдох, четыре шага — выдох. Его тело было машиной, отлаженной до последнего винтика, и эта машина не знала слова «усталость».
Туман окутывал склоны, плотный, как вата, сужая мир до нескольких десятков метров серой пелены. Где-то далеко, за этой стеной, существовала цивилизация. Где-то были города, люди, новости, законы. Здесь, на высоте две тысячи метров, ничего этого не было. Только он, горы и тишина.
Но тишина была обманчивой.
В наушнике, скрытом под тканью балаклавы и защитного шлема, раздался тихий треск статики. Затем — голос. Спокойный, ровный, с той едва уловимой хрипотцой, которая выдавала человека, проведшего за пультом управления не одну бессонную ночь.
– Аробей, связь устойчивая, – произнёс Гранит. Его голос был таким же, как двадцать лет назад, когда он впервые принял курсанта в отряд. Таким же, как в те ночи, когда они сидели в бункере под Баку, и Гранит учил его различать звуки шагов по типу грунта. – Спутник вывел тебя на прямую. Ты в трёх километрах от контрольной точки.
Аробей нажал тангенту на воротнике куртки, не сбавляя шага.
– Слышу тебя, Гранит. Вижу маркер. Туман густеет, видимость упала до тридцати метров. Следов техники пока нет.
– Принято. Помни, патруль группы «Вега» перестал выходить на связь двенадцать часов назад. Последний сеанс был штатным, без аномалий. Твоя задача – визуальный контакт, оценка обстановки и, при возможности, эвакуация выживших. Никакого героизма. Ты – глаза и уши Центра.
– Понял. Без героизма, – коротко бросил Аробей, отключая микрофон.
Он поправил лямку разгрузки, чувствуя, как автомат ложится в привычную ложбинку на груди. Оружие было проверено трижды перед вылетом. Патрон в патроннике, предохранитель снят только в момент непосредственного контакта. Аробей предпочитал действовать в одиночку. Группа – это шум, это компромиссы, это чужие ошибки, за которые приходится платить своей кровью. Здесь, на этой проклятой высоте, он был один на один с горами и с тем, что случилось с группой «Вега».
И с тишиной.
Он всегда любил тишину. В детстве, когда мать уходила на работу, а отец не возвращался из командировок, тишина была его единственным другом. В армии тишина стала его оружием. Сейчас, в тридцать шесть лет, тишина была его единственной правдой. Он не верил словам. Словами можно было лгать, манипулировать, прятаться за ними. Но тишина никогда не лгала. Тишина говорила правду – ту самую, которую люди боялись услышать.
Туман начал редеть, но лишь для того, чтобы уступить место другому врагу. С неба, словно из ниоткуда, посыпались первые крупные хлопья снега. Они тут же таяли на разогретой поверхности бронежилета, но ветер, усиливающийся с каждой сотней метров подъёма, быстро превращал их в ледяную крошку, бьющую по лицу.
Прошло сорок минут медленного, методичного подъёма. Мышцы ног начали ныть, требуя отдыха, но Аробей заставил себя сделать короткую остановку лишь для того, чтобы свериться с компасом. Он был машиной, отлаженной до миллиметра. И эта машина не знала слова «остановиться».
Серпантин сделал резкий поворот, открывая небольшую площадку, вдавленную в склон горы. И там, в серой мгле, проступили очертания техники.
Это был армейский внедорожник, окрашенный в стандартный камуфляж пограничных войск. Машина стояла под неестественным углом, одним колесом свесившись в кювет. Двигатель был заглушен, но капот всё ещё слабо дымился, выдавая недавнюю работу.
Аробей мгновенно перешёл в режим боевого внимания. Он снял автомат с предохранителя, бесшумно припал к земле, используя валун как укрытие, и начал осматривать периметр. Никаких движений. Никаких звуков, кроме завывания ветра.
Он медленно, шаг за шагом, сократил дистанцию, приближаясь к машине с мёртвой зоны. Стёкла были выбиты. Не пулями – чем-то тяжёлым, тупым. Лобовое стекло превратилось в паутину трещин, а боковые отсутствовали вовсе.
– Гранит, я на месте, – прошептал Аробей в микрофон, его глаза сканировали салон. – Вижу транспорт группы «Вега». Машина брошена. Стёкла выбиты. Кровь на приборной панели и на снегу. Свежая, не замерзла до конца.
– Принял, Аробей, – голос в наушнике остался невозмутимым, но в нём проскользнула новая нотка напряжения. – Сделай снимок периметра и детальный снимок земли вокруг водительского места. Передаю данные на анализ.
Аробей медленно обошёл машину, стараясь не наступать на подозрительные пятна на снегу, и навёл камеру на землю у переднего колеса. Раздался едва слышный щелчок.
В наушнике повисла тишина. Длилась она ровно одиннадцать секунд. Для Гранита это была целая вечность.
– Вижу гильзы, – наконец произнёс Гранит, и его голос стал суше, аналитичнее. – Калибр 5.45. Стреляные. Судя по разбросу, стрельба велась очередями. Но вот что важно, Аробей: наши не стреляли в упор из машины. Гильзы снаружи, у передних колёс. Они попытались выйти из транспорта. Это была не перестрелка. Это была засада.
Аробей почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с погодой. Засада на пограничной метеостанции в глуши Алтая? Кому это могло быть нужно?
– Будь осторожен, Аробей, – продолжил Гранит. – Переведи тепловизор в активный режим, прочеши сектор на предмет скрытых сигнатур. Если они устроили засаду здесь, они могут контролировать подходы к станции.
– Понял. Перевожу, – Аробей коснулся сенсора на боку шлема. Мир окрасился в оттенки синего и фиолетового. Он медленно повёл головой, сканируя склон выше по серпантину. – Тепловых сигнатур нет. Только остывающий двигатель и постой.
Он прищурился, вглядываясь в фиолетовую дымку.
– Вижу слабые остаточные следы. Множественные. От машины они уходят в сторону станции. Примерно шесть-восемь человек. Они шли быстро, но не бежали. Идут след в след, чтобы сбить с толку. Профессионалы.
– Или хорошо обученные наёмники, – мрачно заключил Гранит. – Расстояние до станции – четыреста метров. Лесополоса слева даёт естественное укрытие. Используй её. Двигайся бесшумно. Я буду мониторить эфир на предмет любой активности. Если что-то пойдёт не так, у тебя есть право на применение оружия по ситуации. Но помни: ты здесь, чтобы узнать правду, а не начать войну.
– Принято. Выдвигаюсь по лесополосе. Конец связи.
Подход к метеостанции был упражнением в предельной концентрации. Аробей заставил своё тело двигаться с неестественной плавностью. Каждый шаг рассчитывался так, чтобы нога опускалась на землю с внешнего края ступни, перекатываясь на носок, чтобы не сломать сухую ветку и не хрустнуть снегом. Его выносливость была на пределе: тяжёлое дыхание приходилось сдерживать силой воли, чтобы не создавать лишнего шума.
Здание метеостанции возникло из тумана, как призрак. Двухэтажное строение из потемневшего бруса и бетона, с облезлой краской и покосившейся антенной на крыше, которая теперь безжизненно свисала вниз. Окна на первом этаже были заколочены фанерой, но одна доска на центральном окне была сорвана, зияя чёрной дырой.
Аробей остановился в десяти метрах от главного входа. Он прислонился спиной к холодному камню фундамента, закрыл глаза на секунду, выравнивая пульс, и открыл их уже с холодным, расчётливым фокусом хищника.
– Гранит, я у входа. Дверь приоткрыта. Петли не сорваны, замок, похоже, выбили изнутри или открыли ключом.
– Будь предельно внимателен, Аробей. Внутри замкнутое пространство. Любой звук будет усилен. Если там кто-то есть, ты узнаешь об этом первым.
– Понял. Вхожу.
Аробей бесшумно толкнул тяжёлую металлическую дверь. Она скрипнула, и этот звук в мёртвой тишине прозвучал как выстрел. Он замер, вскидывая автомат, водя стволом из стороны в сторону, прислушиваясь. Тишина. Только гул ветра за стенами и капающая где-то в глубине здания вода.
Он проскользнул внутрь, плотно прикрыв за собой дверь.
Внутри пахло сыростью, старой пылью, машинным маслом и слабым, едва уловимым металлическим запахом свежей крови. Коридор был длинным и узким, освещённым лишь тусклым, мерцающим светом аварийной лампы в дальнем конце. Стены были обшиты деревянными панелями, многие из которых были сорваны или исцарапаны. Не пулями. Когтями? Или чем-то похожим на них. Аробей провёл пальцем в перчатке по глубокой борозде в дереве. Слишком широкая для ножа. Слишком глубокая для обычного инструмента.
Он двигался по коридору, прижимаясь к стене, проверяя каждую дверь. Первая комната – пустой склад с перевёрнутыми стеллажами. Вторая – разгромленная комната связи. Аппаратура была вырвана с корнем, провода свисали, как кишки, мониторы разбиты вдребезги.
– Гранит, я в здании, – прошептал Аробей, его голос был едва слышен даже для него самого. – Первый этаж зачищен. Следы борьбы. Техника связи уничтожена намеренно, не просто разбита, а вырвана с мясом. Ищу лестницу на второй этаж.
– Принято, Аробей. Я фиксирую странные электромагнитные помехи в твоём секторе. Связь ухудшается. Аробей, если эфир ляжет, твоя приоритетная задача – немедленный отход к точке эвакуации. Не геройствуй.
– Понял. Поднимаюсь.
Лестница скрипнула под его весом. Аробей замер на полпути, затаив дыхание. Наверху раздался звук. Тихий, шаркающий. Как будто кто-то волочил тяжёлый предмет по деревянному полу.
Он бесшумно преодолел оставшиеся ступени, оказавшись на втором этаже. Коридор здесь был таким же длинным и мрачным. В конце его, в единственной комнате с приоткрытой дверью, мерцал слабый красный огонёк.
Аробей приблизился к двери, прижался к косяку и резко, но бесшумно заглянул внутрь. Комната пуста. Никаких врагов. Никаких тел.
В центре пола, на фоне разбросанных бумаг и опрокинутого стула, лежало небольшое чёрное устройство. Полевой регистратор данных. Именно от него исходило слабое красное свечение светодиода, мигающего в режиме ожидания.
Аробей вошёл в комнату, не опуская автомат, и присел на корточки рядом с устройством. Он не стал трогать его голыми руками, аккуратно подцепив краем ножа и перевернув. На экране мигала надпись: «1 НОВОЕ СООБЩЕНИЕ».
– Гранит, я нашёл устройство записи. В комнате на втором этаже. Тел нет. Только это.
– Не включай его вслепую, Аробей, – голос Гранита вдруг стал жёстче, в нём прорезались нотки тревоги, которые оперативник не слышал никогда раньше. – Это может быть маяком или триггером. Проверь его на наличие взрывчатки.
Аробей внимательно осмотрел устройство со всех сторон.
– Чисто. Нет взрывчатки, нет активной радиопередачи. Только локальная аудиозапись. Включаю.
Он нажал кнопку воспроизведения.
Сначала из динамика донёсся лишь треск и шипение, а затем – голос. Но это был не голос командира патруля. Это был искажённый, прерывающийся шёпот, полный первобытного, животного ужаса. Голос срывался, человек задыхался, словно бежал или прятался, прижимая рот к микрофону.
«повторяю, это не диверсанты они не люди Боже, они не люди» – голос прервался тяжёлым, влажным кашлем. – «Протокол Протокол "Зенит" активирован. Они вырвались из-подо льда. Не присылайте подкрепление. Не присылайте никого. Заблокируйте сектор. Они слышат радиоволны. Они идут на»
Запись оборвалась резким, оглушительным скрежетом, похожим на скрежет металла о кость, а затем наступила абсолютная, звенящая тишина.
Аробей замер. Его разум, натренированный анализировать тысячи сценариев, на долю секунды дал сбой. «Не люди»? «Из-подо льда»? Это звучало как бред сумасшедшего, но ледяной ужас в голосе говорящего был слишком настоящим, слишком подлинным, чтобы его можно было сыграть.
В наушнике повисла тяжёлая пауза. Связь прорывалась с трудом, сквозь плотную стену помех, но в голосе Гранита больше не было аналитической спокойности. В нём была сталь и отчаянная срочность.
– Аробей, слушай меня внимательно, – голос Гранита резко изменился, став жёстким, командным, отсекающим любые сомнения. – Это уже не пропавший патруль. Повторяю, это уже не пропавший патруль. Отступай к точке эвакуации. Немедленно.
– Гранит, что такое «Проект Зенит»? – Аробей уже разворачивался к двери, его мышцы напряглись, готовые к рывку. – В базе данных нет такой информации.
– Миссия изменена, Аробей! – почти крикнул Гранит, и в этот момент связь прервалась, сменившись сплошным белым шумом. – Повторяю, миссия изменена. Это ловушка. Выходи оттуда!
Белый шум в наушнике был оглушительным. Аробей рванул его из уха, чтобы слышать окружающий мир. Его сердце билось ровно, но быстро, накачивая кровь, обогащённую адреналином. Он не паниковал. Паника убивает. Он переключился в режим чистого выживания.
Он бесшумно выбежал из комнаты, направляясь к лестнице. Но именно в этот момент он услышал это.
Снизу, с первого этажа, раздался звук. Не скрип. Не шорох. Это был тяжёлый, синхронный шаг. А затем ещё один. И ещё. Множественные шаги. Они не пытались быть бесшумными. Они двигались с подавляющей, методичной уверенностью, поднимаясь по лестнице.
Аробей замер в темноте длинного коридора второго этажа. Он прижался спиной к холодной деревянной стене, затаив дыхание. Его пальцы легли на цевьё автомата. Он перевёл дыхание в режим минимального потребления кислорода.
Шаги приблизились к площадке лестницы. Они остановились.
Аробей медленно, миллиметр за миллиметром, выглянул из-за угла.
В начале коридора, в тусклом свете мерцающей лампы, стояла тень. Высокая, неестественно вытянутая фигура в тяжёлом тактическом обмундировании, но с очертаниями, которые не соответствовали человеческой анатомии. Плечи были слишком широкими, движения – дёргаными, но при этом пугающе плавными.
Фигура медленно повернула голову в сторону Аробея. В темноте не было видно лица, только тусклый отблеск чего-то, похожего на оптический сенсор, но не стандартного армейского образца.
Оно знало, что он здесь.
Фигура сделала шаг назад, в тень лестничного пролёта. Раздались удаляющиеся шаги. Не бегство. Это было отступление. Или, что было гораздо хуже, приглашение. Они не атаковали сразу. Они загоняли его в угол. Они блокировали единственный выход.
И тут, прямо за спиной Аробея, из темноты глухого угла коридора, куда он даже не подумал проверить, раздался звук, от которого кровь застыла в жилах.
Резкий, металлический, лязгающий звук.
*Щёлк-клац.*
Щелчок затвора, передёргиваемого вручную. Звук был так близко, что Аробей почти почувствовал дульное тепло. Кто-то стоял прямо за его спиной, в слепой зоне, всё это время, пока он смотрел на лестницу.
Аробей начал разворачиваться, его мышцы взорвались движением, но было уже слишком поздно.
Свет аварийной лампы мигнул в последний раз и погас, погружая коридор в абсолютную, непроглядную тьму. Последнее, что услышал Аробей перед тем, как сознание поглотила чернота, был не выстрел, а тяжёлый, хриплый выдох прямо у своего уха и звук падающего на пол тела.
Остался только звук удаляющихся, тяжёлых шагов в темноте и эхо затвора, застывшее в ледяной тишине гор Алтая.
И где-то далеко, в бункере под уральскими горами, Гранит смотрел на погасшую метку на карте и понимал: он только что потерял человека, которого считал сыном. И что настоящая война только начинается.
Шепот кедра
Тайга не прощает чужаков. Это первое, чему учат тех, кто приходит сюда работать. Тайга терпит их лишь до тех пор пока они не нарушают её древний, неписаный закон тишины. А когда закон нарушается, тайга начинает переваривать нарушителя, медленно, методично и безжалостно, стирая его из памяти земли так, будто его здесь никогда и не было.
Аробей двигался сквозь утренний туман, стелющийся над мхом, как призрачное, холодное море. Воздух здесь был густым, осязаемым, пропитанным запахом прелой хвои, сырой земли и ледяной влаги, которая, оседая инеем на воротнике его тяжёлой куртки, медленно, но верно пробиралась к коже. Каждый его шаг был результатом долгих лет изнурительных тренировок, выверен до миллиметра: носок ступни в мягком, но прочном ботинке касался земли первым, вес тела мягко перекатывался на внешнее ребро, затем на пятку, чтобы не хрустнула ни одна сухая ветка, не шелохнулся ни один камешек, не треснула ни одна льдинка. Он не шёл по лесу — он вплетался в него, становясь ещё одной тенью среди вековых, мрачных кедров, чьи кроны смыкались над головой, перекрывая и без того скудный, свинцовый свет пасмурного утра.
Он вспоминал ту метеостанцию. Ту тьму. Тот щелчок затвора за спиной.
Прошло три недели.
Три недели, которые он провёл в медицинском блоке Центра, восстанавливаясь после того, что официальные отчёты назвали "контузией лёгкой степени", а что на самом деле было тяжёлым ранением и семидесятидвухчасовой комой. Три недели, которые он провёл в тишине, слушая, как его собственное тело возвращается к жизни, как сердце заново учится биться ровно, как лёгкие заново учатся дышать без боли.
И три недели тишины, которая больше не была его союзником.
Гранит навещал его дважды. Первый раз — на второй день, когда Аробей ещё не мог говорить. Гранит сидел у кровати, молчал, смотрел на него тем же спокойным, аналитичным взглядом, что и двадцать лет назад, когда принимал его в отряд. Но в этом взгляде было что-то новое. Что-то, чего Аробей никогда раньше не видел. Вина? Или облегчение?
Второй раз Гранит пришёл на десятый день. Он принёс с собой планшет с новыми данными.
— Ты помнишь метеостанцию? — спросил он, не глядя на Аробея.
— Помню, — ответил Аробей. Его голос был хриплым, непривычным после долгого молчания.
— Там никого не было, когда тебя нашли. Ни тел, ни следов борьбы. Только разбитая аппаратура и кровь. Твоя кровь.
Аробей молчал. Он помнил. Помнил щелчок затвора. Помнил тяжёлый выдох у своего уха. Помнил, как сознание проваливалось в черноту. Но он не помнил, как его нашли. Не помнил эвакуации. Не помнил, как оказался в медицинском блоке.
— Командование считает, что ты пережил галлюцинации, вызванные воздействием неизвестного вещества, — продолжил Гранит, его голос был ровным, но в этой ровности скрывалось напряжение. — Что ты потерял сознание от кровопотери, а когда пришёл в себя, твой мозг достроил картину произошедшего, основываясь на записи с диктофона.
— А ты? — спросил Аробей.
Гранит наконец поднял глаза. В них не было ни сомнения, ни уверенности. Только холодная, кристальная ясность.
— Я думаю, что ты не сошёл с ума. Я думаю, что там действительно кто-то был. И я думаю, что они вернутся.
Он положил планшет на тумбочку и вышел, не сказав больше ни слова.
С тех пор прошло ещё десять дней. И теперь Аробей снова был в тайге. Снова шёл по серпантину. Снова слушал голос Гранита в наушнике. Но что-то изменилось. Тишина больше не была его защитой. Тишина стала его врагом. Потому что в тишине он слышал то, что не должен был слышать. Шаги. Дыхание. Щелчок затвора.
— Аробей, связь устойчивая, — голос Гранита прервал его мысли. — Спутник вывел тебя на прямую. Ты в трёх километрах от последней известной точки контакта состава номер сорок два.
Аробей нажал тангенту на воротнике куртки, не сбавляя шага.
— Слышу тебя, Гранит. Вижу маркер. Туман густеет, видимость упала до двадцати метров. Следов техники пока нет.
— Принято. Помни, патруль группы «Восток» перестал выходить на связь десять часов назад. Последний сеанс был штатным, без аномалий. Твоя задача — визуальный контакт, оценка обстановки и, при возможности, эвакуация выживших.
— Понял. — коротко бросил Аробей, отключая микрофон.
Прошло двадцать минут медленного, методичного подъёма. Мышцы ног начали ныть, требуя отдыха, но Аробей заставил себя сделать короткую остановку лишь для того, чтобы свериться с компасом.
Серпантин сделал резкий поворот, открывая небольшую площадку, вдавленную в склон горы. И там, в серой мгле, проступили очертания человека.
Это был не солдат и не потерянный турист. Старик в потрёпанном, местами залатанном ватнике, с длинной, спутанной седой бородой, в которой застряли хвоинки и кусочки коры. Через его колено была небрежно перекинута старенькая двустволка с потемневшим от времени и влаги деревянным ложем. Он курил самокрутку, и едкий, горький дым тут же растворялся в сырости, не успевая подняться вверх.
Аробей замер. Он не стал прятаться — в этом месте это было бы ошибкой, выдавшей бы его присутствие. Вместо этого он плавно, без резких движений, снял руку с рукояти автомата, но не убрал её далеко, держа пальцы в готовности. Он сделал шаг вперёд, намеренно, но аккуратно наступив на сухую, толстую ветку.
Хруст прозвучал как выстрел в этой неестественной, давящей тишине.
Старик не вздрогнул. Он не дёрнулся, не потянулся к ружью. Он лишь медленно, с ленивой грацией старого, повидавшего всё хищника, повернул голову, и его блёклые, но пронзительные, словно выцветшие на солнце осколки стекла, глаза уставились прямо на Аробея.
— Ты громко ходишь для того, кто так сильно хочет остаться незамеченным, городской, — прохрипел старик. Его голос напоминал скрежет камней на дне пересохшего ручья.
— Я ищу поезд, — сказал Аробей, подходя ближе, но сохраняя дистанцию в пять метров — оптимальную для реакции на внезапную атаку. — Железнодорожный состав. Он шёл этой дорогой. Военный эшелон.
Старик усмехнулся, обнажив жёлтые, редкие зубы, и сплюнул в сторону, прямо в мох.
— Поезд? Железная дорога молчит уже трое суток. А до того, как она замолчала, я слышал не лязг вагонов и не гудок тепловоза. Я слышал вой.
— Волчий? — уточнил Аробей, сканируя периметр боковым зрением, отмечая каждую деталь.
— Не волчий, — отрезал старик, и в его глазах мелькнула тень искреннего, глубоко запрятанного страха. — Механический. Низкий, вибрирующий. Такой, от которого зубы сводит, а собаки воют, забившись под крыльцо и не смея высунуть нос. Земля дрожала.
Аробей достал из разгрузки небольшую, заламинированную фотографию. На ней был запечатлён командир охраны состава, майор с суровым, волевым лицом.
— Ты видел этих людей? Тех, кто был на поезде?
Старик даже не взглянул на фото. Он выбил самокрутку о грубый каблук валенка, и тлеющие искры погасли в грязи.
— Меня зовут Ворон. И я не люблю, когда военные в камуфляже роются в моей тайге, оставляя после себя только смерть. Но тебе, похоже, повезло, городской. Я видел, как они прошли. Не по рельсам. Они ушли в сторону старых выработок, к бетонным коробкам, что гниют у реки.
— Куда именно? — настойчиво спросил Аробей, делая ещё полшага вперёд.
Ворон помолчал, разглядывая Аробея с новым, странным интересом, словно оценивая, стоит ли этот человек в дорогой экипировке того, чтобы его предупреждать, или он такой же обречённый, как и те, кто прошёл здесь до него.
— За рекой, где лес кончается и начинается ржавчина. Там, где раньше делали станки, а теперь, похоже, делают гробы. Но послушай мой совет, если в тебе ещё осталась капля разума: не ищи их. То, что забрало этот поезд, не оставит тебе ничего, кроме дырки во лбу и забытого имени. Они не люди. Или больше не люди.
— Что ты имеешь в виду? — Аробей сузил глаза.
— Они двигались так, будто у них один мозг на всех, — прошептал Ворон, и его голос дрогнул. — И они видели в темноте. Не свети фонарём, городской. Они видят тепло. Они слышат, как кровь стучит в твоих венах.
Старик поднялся, вскинул ружьё на плечо с неожиданной для его возраста лёгкостью и, не сказав больше ни слова, шагнул в сторону. Он не пошёл по тропе. Он просто вошёл в густую стену кустарника и растворился в тумане так же бесшумно и незаметно, как и появился, словно его и не было вовсе.
Аробей постоял ещё несколько секунд, прислушиваясь. Только шелест ветра. Он нажал тангенту.
— Гранит, ты слышал разговор?
— Частично, — ответил Гранит, и в его голосе впервые за всё время прозвучала тень озабоченности, скрытая за профессиональной маской. — Искра уже пробивает информацию по старым промышленным зонам в этом секторе. Есть один крупный объект — машиностроительный завод, заброшенный в девяностых. Он идеально подходит под описание «бетонных коробок» у реки. Аробей, выходи к руслу реки. Там ты должен найти сам поезд. А я пока свяжусь с местным депо. Возможно, кто-то из рабочих или диспетчеров видел больше, чем этот местный отшельник.