Данилов. Тульский мастер 2

Зато теперь всё работало в статичном состоянии. Вечный (увы, не совсем так, заряд, хоть немного, но расходовался) резонанс структуры был надолго закреплён. «Эфирный маховик», как я мысленно окрестил это явление. Раскрутил его раз и теперь он фосфоресцирует себе. Потом надо будет его просто снова «подкрутить».

— Ну так же гораздо лучше? — спросил я, больше глядя на светильник, чем на Гришку.

— Не гудит, не коптит, не боится сквозняка, да и пожара не случится, — практично перечислил он. — Ребята сначала крестились, правда, но теперь попривыкли. Говорят, и глаза не болят к концу дня.

Отличная оценка. Не «красиво, не красиво», а по делу, «глаза не болят». Прямо высшая похвала.

— Главное, убирать их в подвал, пока кузня открыта для всех желающих, — уточнил я, — иначе нас самих как колдунов тут сожгут.

— Да мы ж с понятием, Алексей Митрофанович, - специально вытягивая слова, ответил Гриша, с еле заметной улыбкой на лице. Поправлять я его не стал, хоть звучит со стороны также нелепо, как и «господин начальник».

Я отвернулся от светильника, и сел на табурет напротив Гришки. Он отложил в сторону сломанный замок, вытер руки о фартук. Рабочий, старый фартук. Тот, новый, выданный мной, с нашей эмблемой, аккуратно висел на крючке возле двери, рабочий день закончен.

— Да докладывай уже, — сказал я, и мои плечи сами собой распрямились, сбрасывая остатки невольной студенческой скованности. Здесь я не студент, здесь я прораб, инженер и руководитель в одном лице.

Он докладывал чётко, по пунктам, как мы и договорились ранее. Доходы от мелких заказов уже покрыли расходы на материалы за прошлую неделю и дали небольшую прибыль. Новые клиенты: лавочник с Житного рынка заказал ремонт весов, соседняя пекарня, но не Арины, починку плиты. Запросы были и на что-то посерьёзнее, но он, помня «железные правила», сразу не брал, сказал, что нужно согласовать с хозяином. Я кивнул одобрительно. Команда: Митька, Женька, Сиплый, уже сработались, всё меньше дерутся между собой за первенство, а больше спорят о методах работы.

— И по железу, — Гришка понизил голос, хотя кроме нас в кузнице никого не было. — У Семёна Игнатьевича всё в порядке, но цены кусаются. Нашёл другого, через старых… знакомых. С Урала везёт, качество говорит не хуже, а дешевле чуть ли не на треть. Но связь ненадёжная, привезут без оказий.

— Ага, — перебил его я. — Нас за дела твоего старого знакомого под монастырь не подведут? Поди, было ваше – стало наше, а к нам потом городовой в гости захаживать начнёт.

— Ну зачем вы так, — обиженно произнёс Гришка. Я заметил, что они все в разговоре со мной как-то незаметно стали переходить на «Вы». Что ж, ежели все мои годы сложить, в том мире да шестнадцать годков этого, я им и в деды сгожусь. — Парни боевые, не спорю, так давно за ум взявшиеся. Подрядились меж мануфактур да рудников свои «караваны» водить, весьма удачно, к слову. Им и на охрану тратиться не приходится, сами если что… — Тут он осёкся, понимая, что опять может сказать лишнего.

— Договорились, — я поднял вверх руки с улыбкой, — считай убедил.

— Я думаю, дублировать каналы, — продолжал Григорий — что-то продолжим брать у Семёна, для срочного и точного, а уж оптом тогда с нового поставщика, пока с оговоркой, а там как скажете.

Стратегическое мышление, мать её за ногу. Парень действительно быстро учился, схватывая всё на ходу. Я почувствовал прилив, пожалуй, даже отеческой гордости. Из уличного главаря, который дрался за кусок хлеба и уважение, он превращался в настоящего управляющего. Видел систему, да и думал на перспективу.

— Хорошо, — сказал я. — Веди оба канала. Но нового проверь через Семёна, пусть даст заключение по образцу. Доверяй, но верифицируй. Проверяй, то бишь.

— Верифи…ааа… понял. — Он кивнул, запоминая новое для себя слово. Потом его лицо, освещённое ровным магическим светом, стало серьёзнее. — И ещё. По улице, мимо нас, странные какие-то люди ходили. Со стороны, вроде обычные гуляки, но по виду не пьющие, и глазами так по сторонам, особливо на наши ворота. Сиплый попробовал было последить, так те дворами да подворотнями слились. Случайные так точно тропки эти не заметили бы, а на местных не похожи. Не свои, да не Хромого, хотя тех мы тоже вроде всех в лицо знаем. Третьи, что ли, какие-то?

Третьи? Интересно. Меньшиков, что ли, решил сменить тактику и нанять кого-то посерьёзнее уличных бандитов? Или, что более вероятно, слава о «мастерской, где чинят всё» пошла по городу и привлекла внимание тех, кому наша независимость была как кость в горле? Местные цеховые, да прочие конкуренты? Или, о чём я подумал с холодком в животе, те, кто может почуять не сталь, а нечто иное? Магию?

— Смотрите пока по сторонам почаще, — сказал я тихо. — Но не нарывайтесь. Пусть ходят-смотрят. Наши стены крепкие. И система… — я мотнул головой в сторону невидимых «сейсмодатчиков», вмурованных в землю по периметру, — работает. Пока меня не предупредит, увы, но отпугнуть сможет.

Гришка снова кивнул. В его взгляде читалась полная уверенность в моих словах. Для него магия света и возможности сторожевых чар были уже частью ландшафта, как молот или наковальня. Принял, усвоил, использую.

Организационная часть была закончена. Повисла тишина. Мы сидели в нашем общем творении, в этом островке света и порядка, который ещё недавно грозил превратиться в руины. Гришка потянулся к котелку, висевшему над тлеющими углями, налил в глиняную кружку какого-то взвара и протянул мне. Не кофе, не чай, что-то травяное, горьковатое, с дымком.

Я взял, кивнул и сделал глоток. Жидкость обожгла горло, разлилась теплом по груди.

— Как учёба? — спросил парень внезапно, глядя на меня искоса.

— Та же работа, — ответил я, и улыбка сама собой тронула губы. — Сложная. И со своими правилами, которые я ещё не все знаю. Но интересно.

— А этот… Меньшиков?

— Там же. Этот-то сейчас в своей среде. Но пока только словами кидается по мелочи, — я отпил ещё глоток. — Но сейчас важнее всего здесь. Ты держишь фронт, Григорий, без этого никуда.

Он ничего не ответил, но его плечи распрямились ещё чуть больше. Он понял. Его работа, эта старая кузница в далёком переулке, была не менее важна, чем лекции в университетах.

Я допил взвар, поставил кружку, поднялся.

— Я ушёл, — сказал я Грише. — Ещё кое-что доделать нужно. Но если что, ты знаешь, где меня найти.

— Знаю, — он тоже встал. — Спи спокойно, начальник. Здесь всё под контролем.

Я вышел на улицу, оставив за спиной кузницу. Встречный ветерок одарил лёгким холодом, что так контрастировал с теплом от горна. Я шёл по тёмному переулку, и, хоть усталость и начинала накатывать на меня, это была приятная, здоровая усталость — от дел, от созидания.

Вернувшись в свою каморку на мансарде, я не стал зажигать лампу. Лунного света, пробивавшегося сквозь небольшое окошко, было вполне достаточно, яркий луч падал аккурат на середину стола. Я достал из тайника «Трактат об эфирных резонансах». Кожаный переплёт был холодным на ощупь. Я прикоснулся к нему лбом, закрыв глаза. В тишине комнаты, вдали от шума фабрики и шёпота университетских коридоров, я начал анализировать события минувшего дня.

Была Анна с её холодным, но сметливым умом, наш диалог был весьма странным, но, меж тем, приятным. Были светильники как лишнее доказательство того, что магия поможет не только в работе, но и в быту. Был Гришка, быстро превращавшийся из просто союзника в настоящую опору. И был Вольский, обещавший дверь в мир настоящих знаний, правда, весьма странным образом. Его интересные, но довольно двусмысленные речи ещё следовало расшифровать и проверить.

— Верифицировать, — добавил мой внутренний голос. А Гришка теперь ночь спать не будет, чтобы не забыть это слово.

Я открыл трактат, и старинные буквы снова поплыли перед глазами.

«…ибо резонанс есть не приказ, но ответное дрожание струны мироздания на правильно взятый аккорд воли…»

Я откинулся на стул, глядя в потолок, где танцевали лунные тени. Всё это: университет, кузница, магия, люди, было разными нотами одной сложнейшей, захватывающей симфонии под названием новая жизнь. И я только начинал учиться её слушать. А чтобы дирижировать…

Нужно было знать партитуру наизусть. От первой до последней ноты.

Я снова склонился над книгой. Ночь уже вступила в свои права.

Лунный свет, что в кузнице был, порой, волшебным инструментом, здесь, в мансарде, оказался предателем. Он скользил по страницам «Трактата» жёсткими, серебряными ножами, выхватывая абзацы, но отказываясь освещать их целиком, оставляя смысл утопать в чёрных, непроглядных пропастях между строчками. Я зажёг-таки лампу. Тихо шипящее пламя стало моим союзником против холодной отстранённости ночи.

Я листал страницы фолианта. Буквы уже плыли перед глазами, уставшими от насыщенного дня. Это был не язык, это была шифровка. Архаичные обороты, пропущенные логические звенья, предположения, выдаваемые за аксиомы. «Эфирная плотность», «узлы симпатии», «обратный отзвук воли». Слова, слова, слова. Они упирались в сознание, как тупой бур в калёную сталь. Шестнадцатилетний мозг, перегруженный впечатлениями, кричал: «Хватит!» Сорокалетний жизненный опыт отвечал логическими командами: «Расшифровывай. Раздели на части, чтобы понять всю систему».

Я начал с самого простого. Отринул мысль пытаться понять всё сразу и нахрапом. Нужно искать пока знакомые аналогии. «Резонанс» — это как раз понятно. Как камертон, отзывающийся на определённую ноту. Но как взять нужную «ноту» своей волей? Как «настроить» кусок глины, чтобы он отзывался не на прикосновение, а на мысль на далёком расстоянии?

Я вёл тонким карандашом по полям, делая пометки, которые едва было видно. «Гипотеза: воля — не сплошной поток. Волновой пакет? Импульс с определённой… частотой?» Частота мысли. Абсурд. Но магия ведь работала в этом мире. Значит, ей была присуща какая-то своя физика. Или метафизика, которая подчинялась особой внутренней логике.

Пальцы, привыкшие чувствовать в последнее время только металл, сейчас ощущали лишь неровную поверхность бумаги. Я закрыл глаза, пытаясь не читать, а почувствовать книгу — не помогало. Трактат молчал, как придорожный камень. Он не был магическим артефактом, лишь инструкцией к нему. А инструкция была написана для тех, кто уже знал базовый язык.

Раздражение от собственного своеобразного бессилия начало медленно закрадываться в голову.

Я мог починить паровую машину, мог запугать бандитов, мог заставить глину светиться. Но я не мог проникнуть в голову к какому-то давно умершему мистику, алхимику, и понять, что он имел в виду под «семеричным отражением эфирного импульса в кристаллической решётке души».

Душа. Вот ещё слово, от которого коробило меня как инженера. Нет души. Есть сознание. Есть мозг. Есть воля — продукт нейрохимических процессов. Её можно измерить? В этом мире — видимо, да. Значит, нужно искать не философию, а верный рецепт.

Я снова взял в руки карандаш.

Сила, сконцентрированное желание. Читаем, магия. Так, это я умею. Может, не Бог весть как, но всяко лучше, чем любой из встреченных мною людей.

Материал как проводник. Допустим, глина.

Дистанция. Ограничение в двадцать метров — эмпирический факт. Почему? Затухание сигнала? Помехи? Или… порог чувствительности приёмника? Может, глина просто не может «слышать» меня дальше?

А что, если создать не приёмник, а… ретранслятор? Или усилитель?

Мысль пронзила, меня как молния. Я стал лихорадочно листать трактат, уже не пытаясь вникнуть в длинные, витиеватые предложения, а выискивая только конкретные термины. «Посредник», «цепной отклик», «созвучие через подобие». Всё не то, но ощущение, что я нащупал ниточку, только крепло.

Усталость нахлынула внезапно, смяв все построенные догадки в бесформенную массу. Глаза слипались. Я откинулся на спинку стула, глядя на потолок, где плясали тени от керосиновой лампы. Я снова упёрся в стену из незнания. И для того, чтобы её преодолеть, нужен был не очередной манускрипт. Нужен был учитель, тот, кто уже прошёл этот путь и мог указать на ошибки в расчётах.

Аристарх? Мудр, бесспорно, но очень осторожен. Он даст ключ, но не проведёт за руку. Ему нужно сначала доказать, что я не сломаю себе шею и не спалю его лавку. Да и в принципе, знать и уметь есть разные понятия.

И тогда, сквозь пелену усталости, всплыл другой человек. С прицельным взглядом диагноста и странными словами. Вольский.

«…видит потенциал там, где другие видят нарушение правил».

Слова Анны прозвучали в тишине комнаты уже с иным смыслом. О готовности видеть мир не таким, каким он должен быть по учебнику, а таким, какой он есть. Со всеми его трещинами, аномалиями, нестыковками.

Что такое магия для инженера, как не колоссальная, всеобъемлющая аномалия? Нарушение всех известных правил? А Вольский… Вольский искал такие нарушения в материалах. Искал слабые места, скрытые дефекты, точки будущего разлома. Он был специалистом по аномалиям.

Леденящая и одновременно жгучая догадка пронзила меня. А если он ищет их не только в железе? Если его интерес простирается и к «нестандартным» студентам, к тем, кто «видит сквозь доску», простирается дальше? Если кафедра материаловедения — это лишь фасад, а настоящая его работа, это поиск и изучение тех самых «трещин в реальности», куда проваливается физика? Или, наоборот, из которых прорастает магия?

Это была безумная идея, не спорю. Но она стучалась в моё сознание с упорством, которому стоило позавидовать. Вольский не стал бы говорить об усталости металла как о «памяти». Это был взгляд не инженера. Это был взгляд того, кто чувствует материю живой. А что такое магия анимации, как не попытка договориться с материей, разбудить в ней отклик?

Я медленно выдохнул. Пламя в лампе дрогнуло от моего дыхания. Тень на потолке метнулась в сторону.

А его семинар, упоминаний о котором нет ни в одном учебном расписании. Может это и есть та самая дверь, лазейка. Возможность взглянуть на мир другими глазами, моими глазами.

Я аккуратно закрыл «Трактат», положив ладонь на потёртый переплёт. Теперь у меня было две такие книги. Одна была тесно связана с другой, но мне не хватало азов, чтобы проникнуть в их смысл и понять.

Я погасил лампу. Комната погрузилась в полумрак, и я, сраженный навалившейся усталостью, провалился в сон, еле дойдя до кровати.

***

Аудитория химической дисциплины была просторной, с высокими окнами, залитыми скупым осенним светом. Вдоль стен тянулись шкафы с пузатыми склянками, где за стеклом стояли рядами вещества всех цветов радуги: лазорево-синие (очевидно купорос), лимонно-жёлтые (ну это по всему сера), кроваво-красные (тут я, признаться, мог лишь догадываться).

На столах перед каждым местом стояли довольно примитивные горелки, набор склянок с реактивами и толстая тетрадь для протоколов. Места занимали выборочно: кто-то кучковался с друзьями, кто-то, как я, искал уединения на дальней скамье. Я бегло окинул взглядом зал, отмечая лица. Количество студентов изрядно поредело. Сидели в основном те, у кого во взгляде читалось сосредоточенное, фанатичное внимание.

— Своего рода фильтр, — подумал я. Химия отсеивала тех, кто пришёл в инженеры только ради статуса или «так папенька велит». Здесь всё же требовалась иная дисциплина ума.

И что немаловажно, не было никакого намёка на надменную ухмылку Меньшикова. Его и его свиты здесь просто не было. Видимо, химия не входила в список обязательных развлечений для золотой молодёжи.

— Ну и слава Богу, — с лёгким облегчением подумал я. Меньше народа — больше кислорода.

Преподаватель, сухощавый мужчина лет пятидесяти с крючковатым носом и прищуренными глазами за толстыми стёклами очков, начал свою лекцию без преамбул. Голос у него был сухой, монотонный, лишённый каких-либо эмоций, будто он диктовал не законы взаимодействия веществ, а погодный бюллетень. Он писал на громадной грифельной доске формулы мелом, который в его руках скрипел так пронзительно, что часть аудитории периодически вздрагивала. Хотя, возможно, они всего лишь в эти моменты просыпались, кто знает.

Я, признаться честно, слушал вполуха. Основания, кислоты, соли… Примитивная классификация. Я смотрел на написанную формулу серной кислоты и мысль, которая зрела с вечера, с момента работы над кристаллом, обрела вдруг чёткие контуры. Резонанс. Симпатия. Передача состояния. В магии, допустим, понятно, через эфир, через волю. А в химии? Через что? Через электроны? Через…

Лектор, закончив писать, обернулся и монотонно произнёс: «Реакция нейтрализации протекает необратимо до конца при соблюдении стехиометрических соотношений только при взаимодействии сильной кислоты с сильным основанием. Вопросы есть?»

Воцарилась тишина. Как я понял, вопросы здесь задавать не любили, ну может только один: «А это будет на экзамене?».

Но сегодня тишину нарушил я.

Я поднял руку.

Невысоко, но этого хватило. В аудитории несколько голов повернулись на меня с немым удивлением. Преподаватель, профессор Зудов (фамилию я знал из расписания, сам же он не соизволил даже представиться), остановил взгляд на мне, и его прищур стал чуть уже.

— Да?

Я встал.

— Профессор, вопрос не по программе, скорее, из области… теоретической. — Я сделал маленькую паузу, собирая формулировку из обрывков трактата и собственных домыслов. — Профессор, мы знаем, что свет и тепло могут влиять на реакции. Но существуют ли, по вашим сведениям, другие, ещё не открытые или не признанные виды излучения, способные специфически изменять ход химических превращений на расстоянии? Например, некоторые натуралисты пишут о влиянии «лунных лучей» на кристаллизацию солей, другие о том, что растения могут влиять на окисление металлов поблизости. Есть ли в этом рациональное зерно, или это всё суеверия?

Вопрос повис в воздухе. Он был странным. Он пах не учебными изысканиями, а чем-то на грани алхимии. Но именно этого я и добивался.

Профессор Зудов снял очки и медленно протёр их. В аудитории стояла тишина, нарушаемая только потрескиванием газовой горелки.

— Студент…

— Данилов, Алексей Данилов.

— …Данилов. Вы затрагиваете область, которая пока принадлежит скорее спекуляциям, чем науке. Да, есть работы о влиянии ультрафиолета, есть гипотезы о «лучах N»… но всё это крайне сомнительно. — Он на миг остановился. — Однако сам факт, что вы задаётесь вопросом о неизвестных факторах влияния, говорит о пытливом уме. Помните: наука начинается с вопроса «почему?», но должна опираться на воспроизводимые наблюдения. Ваши примеры пока не из их числа, но, надо признать, любопытный вопрос для первого курса. Крайне любопытный. Садитесь, студент Данилов.

Я сел. Но в спине, между лопаток, внезапно возникло ощущение чьего-то пристального, неотрывного взгляда. Не любопытного взгляда однокурсников, те уже и позабыли, что я спрашивал. Я не стал оборачиваться сразу. Дождался, пока профессор снова углубится в лекцию, и лишь тогда, будто стряхивая невидимую пушинку с плеча, повернул голову налево, в сторону дальнего угла аудитории.

Там, в тени массивной кирпичной колонны, где свет от окон терялся и создавал полумрак, сидел человек. Прямая, негнущаяся спина, проседь в коротко стриженных волосах, руки, сложенные на коленях. Он не конспектировал и не смотрел на доску. Он смотрел прямо на меня. Это был профессор Вольский.

Наши взгляды встретились на долю секунды. В полутьме я не мог разобрать точно направление его взгляда, но тут он, не меняя позы, медленно кивнул мне.

Остаток лекции я просидел, чувствуя на себе этот взгляд, как прицел на загривке. Когда прозвенел звонок, и студенты зашевелились, застучали отодвигаемыми стульями, я первым делом бросил новый взгляд к колонне. Место было пусто. Вольский исчез так же бесшумно, как и появился.

Я собрал свои вещи, не спеша вышел в прохладный коридор, уже заполняющийся людским гомоном. И только сделал несколько шагов, как сбоку, из ниши у высокой дубовой двери, появилась тень.

— Молодой человек.

Я остановился. Профессор Вольский стоял рядом, буравя меня своим пронзительным взглядом.

— Профессор, — кивнул я, стараясь, чтобы интонации в голосе не выдали мой интерес к подобной встрече

— Ваш вопрос на лекции Зудова… Вы где-то с подобным сталкивались? Или это чистая спекуляция ума?

Вопрос был задан мягко, но в нём чувствовался подвох. Он проверял. Но не знания, а саму причину.

— Вопрос скорее теоретического толка, профессор.

Вольский молча смотрел на меня несколько секунд. Его взгляд, казалось, просвечивал черепную коробку и изучал узоры извилин внутри.

— Теоретического толка… — повторил он задумчиво. — Подобные неожиданные теории могут привести к прорыву. Или к взрыву, — он сделал паузу. — Если у вас есть познания и интерес, выходящие за рамки ваших учебников, я готов пригласить вас на мой семинар. Лаборатория материаловедения, третий корпус. Каждую среду, после шести. Возможно, вам там будет интересно.

Он не стал ждать ответа. Просто ещё раз кивнул, и растворился в потоке студентов, двинувшись в противоположном направлении своей бодрой, энергичной походкой.

Я остался стоять, пропуская мимо себя толпу.

— На ловца и зверь бежит, — пронеслось в голове старинное выражение.