Данилов. Тульский мастер 2

Старый мастер хоть и был своим в доску, но кто знает, с кем он еще общается. Ляпнут один другому, переврут ещё после десятых рук, и всё, обида на ровном месте. В данном же случае тактика требовала не прямого удара, а обходного манёвра.

— Ты главное руками работать не переставай, — выдал мне мастер, уже поворачивая в соседний коридор, — они не меньше головы для работы нужны.

Поблагодарив старика за его житейскую мудрость, я побрёл на нужный мне участок, попутно рассуждая, что же всё-таки важнее, руки или голова. Или, как на картинке в скабрезном листке: главное – хвост.

К нужному цеху я решил идти окольным путём, разумно предположив, что таким образом шанс увидеть своих знакомцев будет минимален. Хотя, моё лицо уже и так всякая собака здесь знает.

Я уже успел здесь «засветиться», стать излишне заметным. А заметность в таких делах первейший враг.

Территория завода оказалась тем ещё лабиринтом. Я шёл мимо кирпичных корпусов, мимо свалок ржавого железа, мимо одиноких, дымящих на ветру труб. И вдруг упёрся в стену. Но не в ту, что шла по периметру. В той кирпич был уже старый, тёмный, поросший у основания мхом. С наружной стороны в порядок его всегда приводили, а вот изнутри нет, да и кому смотреть на эту красоту в общем. А эта конструкция была явно моложавее, выглядела куда массивнее, а главное – была на добрый метр выше внешней. Создавалось ощущение, что я оказался у крепости внутри крепости. Оно значительно окрепло, когда на углу я заметил вышку с часовым на ней. Мужчина был в шинели, рослый, усатый, и задумчиво смотрел на меня внимательным взглядом.

Я кивнул ему, сам не знаю зачем, и направился дальше.

Аккурат на том повороте, что мне и был нужен, в этой «цитадели» оказались ворота.

Добротные, кованые, с массивными петлями. Были они открыты, но проезд закрывал не менее «добрый» шлагбаум с ещё двумя, явно служивыми людьми. Не молодыми, а уже в возрасте, с лицами, обветренными и серьёзными, они бдительно провожали меня взглядами, пока я не повернул к нужному корпусу.

Любопытно, стоит спросить у заводских коллег, что это за заводская твердыня.

Войдя в нужный цех, я сразу понял, почему Борис Петрович говорил о нём с такой досадой.

Он сильно отличался от нашего, и не в лучшую сторону. Станки, хоть уже и не новые, но все были покрыты слоем масла, пыли и стружки, словно про уборку рабочего места здесь и слыхом не слыхивали. Да и в целом, создавалось общее впечатление неряшливости, хотя не мне судить. Я довольно быстро нашёл своего «больного», который стоял в углу. Посмотрев по сторонам, я не стал тратить время и положил обе своих руки на корпус. Так я и думал, его «болячки» были довольно обыденными и отнюдь не смертельными. Борис Петрович, очевидно, решил перебдеть, ибо до планового капитального ремонта этому «динозавру» было ещё далеко. Хотя, если его так обслуживают, возможно, срок его “жизни” может и изрядно сократиться. Я мысленно составил для себя список запчастей и мероприятий для его «выздоровления», передам начальнику, а там пусть уже сам решает.

***

Сразу после работы я направился не в кузницу, а к Афанасию Аристарховичу. Мне снова нужно было в его обитель знания, ведь в изучении трактата о резонансах я зашёл в некий тупик.

Внутри ничего не поменялось с моего последнего визита, лишь, пожалуй, увеличилось количество книг, которые закрывали все возможные плоскости его полуподвального помещения.

Сам хозяин сидел за своим столом-верстаком, заваленным стопками бумаги, инструментами и банками с неизвестным содержимым. При свете настольной лампы, которую он зачем-то задвинул себе за спину, тени, что он отбрасывал на противоположную стену, напоминали паучьи лапки. Хотя нет, он был скорее старым, мудрым жуком-древоточцем, въевшимся в самую сердцевину древесины знаний.

Его длинные пальцы с жёлтыми от клея ногтями сноровисто собирали очередной манускрипт, который по своей толщине превосходил кирпич. В процессе он шевелил губами, словно повторяя алхимические формулы, или какие-то древние колдовские заклинания.

Я не стал его окликать, тем более что был уверен, что моё появление не было незамеченным. Просто подошёл и положил на край стола, свободный от хлама, два предмета: «Трактат об эфирных резонансах» и листок из блокнота, испещрённый моими вопросами. В целом он был мне не нужен, потому что я их задавал себе уже столько раз, что высек их у себя в голове.

— Теория красива, — сказал я, и мой голос прозвучал в окружающей тишине излишне громко и несколько грубовато. — Но, увы, бесполезна без практики. Но где взять упражнения? Конкретные методики? Как почувствовать этот самый резонанс, а не просто прочитать о нём?

Я не ждал от него готового решения, нет. Мне нужен был хотя бы алгоритм, или, на худой конец, рабочий чертёж. Уж их то я читать научился, хотя в магии, как я уже начал понимать, чертежи были иного рода.

Аристарх (я так и не мог мысленно звать его иначе) не обернулся сразу, но и не вздрогнул от неожиданности. Он аккуратно и бережно сделал ещё несколько стежков, затянул, и только после этого отложил книгу в сторону и посмотрел на меня. Улыбнулся, и медленно, с нарочитой, даже несколько театральной неторопливостью, снял очки. Долго и бережно тёр их о свой поношенный жилет, степенно надел, и только тогда его взгляд, не по-стариковски острый, упал на мой листок.

Он долго и внимательно изучал его, а потом тихо вздохнул. В этом вздохе было что-то от учителя, в сотый раз объясняющего азы упрямому, но всё же способному ученику.

— Ты хочешь рецепт, — произнёс он наконец. Голос у него стал сухой, шелестящий, как страницы ветхой книги. — Как испечь пирог. Берёшь муку, два яйца, щепотку соли… Но здесь, мальчик мой, поваром твоя собственная душа. А душу по рецепту не приготовишь.

Он отодвинул листок и посмотрел прямо на меня. Его глаза за толстыми линзами казались огромными и бездонными.

— Начни с малого. Совсем с малого. Возьми два куска одного материала. Идентичных. Очисти, наконец, свой ум. Не пытайся командовать. Не толкай. Вообще не нужно применять силу. Просто… создай между ними ментальный мост. Пусть даже тонкий, как паутинка, это не важно. А потом смотри и слушай. Слушай, как они откликаются друг на друга. Как один начинает… звенеть в унисон с другим. Пойми, что они не два предмета. Они два конца одной струны.

В моей голове щёлкнуло. Инженерная часть ухватилась за аналогию, пытаясь облечь мистику в более понятные формы.

— Это как… в детстве? — вырвалось у меня. — Две жестяные банки и верёвка. Говоришь в одну — слышно в другой.

Уголок рта Аристарха дрогнул, не улыбка, но её бледная тень, признак того, что аналогия хоть на что-то годится.

— Грубо, примитивно, но… похоже. Только верёвка не пеньковая. Она из эфира, из твоей воли, магии, называй как хочешь. — Он помолчал, и его взгляд стал серьёзнее, тяжелее. — Но помните, Алексей Митрофанович, резонанс — это не только связь, но ещё и усиление, которое привлекает внимание. Колеблешь струну, и звук расходится. И в эфире бывают уши, которые могут этот звук услышать.

Последнюю фразу он сказал шёпотом, но она прозвучала громче любого набата.

Это не выглядело как глупый страх старца над неведомым. Он скорее просто информировал меня о тех факторах риска, что могли возникнуть. Его предостережение было крайне здраво, и, оттого, будоражило ещё больше.

Я забрал трактат со стола. Мне показалось, что книга за это время стала теплее, хотя до неё никто не дотрагивался. Но мой визит нельзя было назвать неудачным, теперь у меня появилась точка опоры. Пускай достаточно размытая и зыбкая, но это лучше, чем было у меня буквально полчаса назад.

— Благодарю, Афанасий Аристархович, — сказал я, кланяясь, в то же самое время прокручивая в голове новую для себя методику «Начни с малого».

— Не торопись благодарить, — буркнул он, уже возвращаясь к своему станку. — Поблагодаришь, когда получится. И когда не сломаешь ничего… важного.

Я вышел на улицу, в прохладный вечерний воздух. Предупреждение о «чужих ушах» било в голове тяжёлым колоколом.

Но, с другой стороны, кровь будоражил азарт. Тот самый чистый, детский азарт исследователя-первооткрывателя, получившего ключ от новой двери. И пускай за ней могла таиться опасность, плевать. Это был путь, и я уже знал, что не отступлю.

Я шёл, сжимая трактат в руке, и уже составлял в голове план эксперимента. Нужно тихое место, это раз. Два одинаковых образца, это два. И, наконец, «очистить ум». Вот с этим, пожалуй, будет сложнее всего.

Мой ум, кажется, не отдыхал никогда. Анализ, расчёты, постоянный неумолкающий внутренний диалог. Заглушить его значило всё равно что остановить собственное сердце.

Ну что же, будем пробовать. Всё-таки я не только инженер. Я ещё и мастер-големостроитель, пускай и из другого мира с абсолютно иными законами мироздания. И ещё я упрям, как чёрт. Иначе бы не выжил там, ну, пускай, и всё равно умер от удара в спину. Иначе, ну чисто теоретически, и не оказался бы здесь, где мне вселенная своей волей дала второй шанс.

Место для эксперимента я выбрал на окраине, за Малиновым оврагом, где из земли торчали рёбра то ли вовремя не достроенных, то ли уже полуразобранных домов.

Звук здесь не затихал, а умирал, поглощаемый сырой землёй, грудами битого кирпича и огромным пустым небом над головой. Только ветер изредка гулял меж покосившихся стен, издавая тонкий и жалостливый свист, как единственный голос этого места. Для моих целей идеально. Никто, даже самые отчаянные ребятишки, сюда не забредал.

Я достал из холщового мешочка два глиняных шара, которые забрал из своих запасов, на пару минут забежав в кузницу. Сегодня обойдусь без доклада Григория, мне же не терпелось опробовать совет старого переплётчика. Эта была не та, первая глина, её остатки ушли на последние датчики. То был второй мешок, именно этот материал превратился в прах на моём первом опробованном големе. Причины я пока так и не выяснил, но магия с ней работала, это точно, потому что связь я определенно чувствовал.

Лабораторный стол мне заменила упавшая стена одной из местных построек, и лежавшая практически параллельно земле. Лучше и не придумать.

Я сел на корточки и закрыл глаза.

Внутренний диалог, тот самый, что не умолкал ни на секунду, нужно было заглушить. Не выключить, это было выше моих сил, а отодвинуть, сделать фоном, убрать на самый дальний план. Сосредоточился на дыхании: на ощущении прохладного воздуха, входящего в лёгкие, и чуть более тёплого выходящего. На стуке собственного сердца, отдающемся в висках ровным, навязчивым гулом. Потом перенёс внимание на глину. Вспомнил совет Аристарха: не команда, не толчок. Мост.

Я представил не силу, а натяжение. Тончайшую, невесомую нить, протянутую от центра одного шара к центру другого. Не своей магией, а словно бы она уже там была, просто невидимая, и мне нужно было лишь увидеть её существование, признать её.

И, о чудо, я почувствовал. Сначала едва-едва: будто лёгкую рябь на абсолютно гладкой поверхности сознания. Потом чётче: холодок глины, её шероховатость под воображаемым прикосновением, её внутреннюю, спящую упругость. И связь. Пусть слабую, дрожащую, как паутина на ветру, но связь. Она была!

Я открыл глаза. Шары лежали неподвижно. Но в пространстве между ними воздух словно сгустился, стал вибрировать, как марево над раскалённым металлом. И этот мост держался.

Медленно, стараясь не нарушить хрупкое равновесие, я отступил на шаг. Связь дрогнула, но не порвалась. Ещё шаг, и ещё. На привычной дистанции в двадцать шагов я обычно чувствовал границу, тот самый предел, где контроль становился рваным, а затем резко обрывался. Я сделал ещё пять шагов. Сердце забилось чаще, но не от физической нагрузки, а от ментального усилия, будто я тянул невидимый канат, который с каждым метром становился всё тяжелее. Связь истончилась, стала похожей на тоненький лучик света, пробивающийся сквозь туман. Но она работала.

—Так, — пронеслось в голове. — Пусть маленький, но рост. И если не общей силы, то дальности контроля точно.

Теперь надо было проверить её на действие. Я мысленно, осторожно взялся за эту воображаемую нить. Не приказывая шарам катиться, а просто изменяя её натяжение.

И они двинулись, плавно, синхронно, друг на друга, как будто отталкиваясь невидимой силой. Между ними, в моём восприятии, действительно сияла теперь тончайшая, искрящаяся на грани видения нить эфирного резонанса. Теперь я начал раздвигать шары между собой, и остановил на расстоянии трёх метров друг от друга — максимальном, на котором связь ещё чувствовалась стабильной. Потом, уже смелее, начал водить их по периметру площадки, заставляя описывать круги, меняя скорость.

И всё это время я одновременно с этими манипуляциями пытался «нащупать» внутри себя тот самый источник, «магическую батарейку». Обычная анимация ощущалась как открытый кран: энергия текла, её уровень падал. Здесь же было иначе. Энергия не столько тратилась, сколько фокусировалась. Концентрировалась в той самой нити. Но концентрация эта была изматывающей. Это было не мышечное, а нервное истощение, будто я часами удерживал в полной неподвижности чугунную гирю.

Успех был, очевидный и измеримый. Дистанция увеличилась, пускай и незначительно. Контроль стал аккуратнее, изящнее. Шары двигались не как марионетки, а как связанные части единого целого. Но радости не было, потому что я чувствовал, как силы утекают с новой, пугающей скоростью. Это был не постепенный расход, а словно кто-то выдёргивал из меня жилы и вплетал их в эту искрящуюся струну связи. Каждый сантиметр дистанции, каждая секунда сложного управления оплачивалась тройной ценой — не просто ментальной усталостью, а глубоким, щемящим опустошением где-то в самом нутре. Три минуты. Я продержался всего три минуты.

Связь порвалась с чувством, похожим на обрыв струны на скрипке в самом тихом месте мелодии. Шары замерли, превратившись обратно просто в комки холодной глины.

Я присел, опершись ладонями о колени, глаза сами собой закрылись. В ушах зазвенело, в висках застучал тяжёлый молот. Всё тело прошиб ледяной пот, хотя на улице было довольно тепло. Перед глазами поплыли тёмные пятна, и знакомое, ненавистное чувство — «выжженная пустота» — накрыло с головой. Но к привычной усталости и моральной горечи добавилось новое ощущение: горькое, металлическое послевкусие на самой глубине души: прогресс есть, но цена непомерна. Я не просто устал. Я чувствовал, что потратил что-то более ценное, чем просто энергию, как будто отрезал по кусочку от собственного тела, чтобы сплести эту нить.

С минуту я просто сидел, тяжело дыша, пытаясь собрать метающиеся мысли в кучу. Потом встал, шатаясь, и подошёл к стене. Шары лежали безмолвно. Я собрал их, такие тяжёлые и безжизненные, и сунул обратно в мешок. Пальцы рук дрожали.

— Значит, так, — резюмировал я про себя, глотая подкативший к горлу ком. — Не сила, а утонченность. Не напор, а контроль. Афанасий Аристархович был прав, но он не договорил главного: за каждый сантиметр дистанции, за каждую каплю изящества придётся платить втройне. И такое ощущение, что частичкой себя.

Я побрёл обратно к городу, чувствуя, как ноги с каждым шагом становились всё более ватными, а спина стала мокрой от пота. Усталость была такая, что хотелось лечь прямо здесь, но в голове, сквозь этот туман, уже выстраивался новый, более жёсткий план. Эксперимент удался, данные получены, и ограничения ясны как день. Значит, нужно менять подход. Не просто «настроиться». Нужно искать способ усилить источник. Или найти способ плести «нити» из чего-то другого, менее дорогого. Или… понять, как сделать так, чтобы резонанс поддерживал себя сам, хотя бы отчасти.

— Трактат, — подумал я, похлопывая по портфелю, где лежала книга. — Ответы должны быть там, нужно лишь правильно читать. Не как инженерный чертеж, а слушать как музыку. Главное уловить мелодию.

Путь был ясен. Он был тяжелее, опаснее и дороже, чем я думал. Но отступать было некуда. Без этого големы так и останутся игрушками в радиусе двадцати шагов. А у меня планы были больше.

Гораздо больше.