Данилов. Тульский мастер 3

Глава 1

Поздним вечером, что стало уже традицией, я вернулся в дом Гороховых. Физическая усталость (мои ноги гудели, а глаза слипались) усиливалась от морального истощения. В голове прокручивались детали последних дней: ресторан «Лондон», трактир на Хлебной, кабак «Венеция», конверт с деньгами, всё это было понятно и логично, кроме одного.

Мрачной тенью в этой истории стояла фигура таинственного человека, что выдал незадачливому вредителю столь малоизвестный алхимический состав.

В коридоре меня снова ждала Таня.

Она сидела на той же лестнице, где рыдала несколько дней назад, когда я застал её в истерике. Сейчас она была спокойна, но в глазах читалось беспокойство. Девушка поднялась мне навстречу, нервно поправляя платье.

— Лёша! — в её голосе звучала искренняя забота. — Совсем ты дома не бываешь. Я уже волноваться начала, думала, может, случилось что.

— Да, сестрёнка, — я улыбнулся, чувствуя, как при виде неё усталость немного отступает. — Дела: завод, университет, мастерская… Сама понимаешь. А скоро и совсем не буду здесь ночевать.

Таня побледнела, глаза её расширились, а руки непроизвольно сжались в кулаки.

— Как так? — голос у неё дрогнул, а глаза предательски заблестели. — Ты уезжаешь? Совсем? Лёша, не надо!

— Тише-тише, — я взял её за плечи, легонько сжал, стараясь передать своё спокойствие. — Никуда я не уезжаю, просто переезжаю, и совсем недалеко.

Я кивнул в сторону окна, выходящего во двор. Там, в темноте, угадывался силуэт того самого флигеля — лаборатории её прадеда, где мы отыскали с ней немало интересного.

Таня проследила за моим взглядом. На лице её сначала отразилось непонимание, потом удивление, а затем, кажется, начало доходить.

— Во флигель? — переспросила она, немного успокаиваясь. — Но как? Он же пустует не просто так, его и родители стороной обходят.

— Твой отец решил меня так отблагодарить, — я чуть покривил душой, не желая вдаваться в подробности карточного долга и векселя. — За помощь. Сказал, что мне нужно больше пространства для работы, а в доме тесновато.

Тане ни к чему быть в курсе всего нашего разговора с дядей. Она-то считает, что я помогал совершенно бескорыстно, по доброте душевной. А я… ну, скажем так, доброта у меня была с лёгким привкусом прагматизма.

— Лёша, — произнесла она тихо, и в её голосе звучало столько тёплого чувства, что у меня внутри всё перевернулось. — Ты так много сделал для нашей семьи: для папы, для мамы… для меня. Если бы не ты, не знаю, что бы было. Ты нас всех спас.

— Ну, не всех, — усмехнулся я, слегка покачав головой. — Эдик бы со мной не согласился.

Таня фыркнула, прикрывая рот ладошкой, и в её глазах мелькнул озорной огонёк.

— Эдик вообще теперь из комнаты не выходит. Сидит, как мышь под веником. Мама говорит, за отца переживает. А я лично думаю, что боится. Тебя боится.

— Правильно делает, — сказал я без злости, но с твёрдостью в голосе. — Страх тоже иногда бывает полезен.

— Ты какой-то странный порой, Лёша. — Таня посмотрела на меня с искренним любопытством, склонив голову набок. — Иногда говоришь такие слова… будто не из нашего мира.

Я мысленно усмехнулся. Если бы ты знала, сестрёнка, насколько ты сейчас права.

— Ладно, — я легонько ущипнул её за нос, стараясь разрядить атмосферу. — Иди спать. Завтра новый день. А про флигель... Как только приведу его в порядок, приглашаю в гости, заодно поможешь мне с обустройством.

Таня просияла, её лицо озарилось радостью.

— Обязательно! — воскликнула она. — Спокойной ночи, Лёша!

Она чмокнула меня в щёку и убежала наверх, лёгкая, словно птичка, взлетающая к небесам. Её шаги по лестнице звучали всё тише и тише, пока совсем не затихли.

Я постоял минуту, глядя ей вслед, потом поднялся к себе на чердак. Я зажёг керосиновую лампу, присел на кровать, и обхватил голову руками.

Где-то внизу старинные часы пробили полночь. Город уже спал, погружённый в тишину, лишь изредка нарушаемую далёким лаем собак. А я смотрел в темноту, прислушиваясь к каждому звуку, и ждал утра.

— Завтра, — подумал я, чувствуя, как нетерпение охватывает меня. — Завтра всё и решим.

***

Утро выдалось ясным, но прохладным, на траве лежал первый серебристый иней, словно кто-то рассыпал на землю осколки хрусталя. Я шёл на завод, глубоко вдыхая холодный воздух, от которого щипало в носу и слезились глаза. Мысли были чёткими и ясными, как этот утренний свет, пробивающийся сквозь редкие облака.

Борис Петрович уже был на месте. Я застал его в конторе за тем же массивным дубовым столом, заваленным бумагами. Он пил чай из большой жестяной кружки, от которой поднимался пар, и что-то помечал карандашом на полях, поминутно хмуря брови.

— С утра пораньше? — удивился он, поднимая голову от бумаг. — Случилось что-то?

— Случилось, Борис Петрович, — я закрыл дверь, тщательно проверив, не подслушивает ли кто, и подошёл вплотную к его столу. — Есть разговор. Важный.

Он отложил карандаш, пододвинул мне стул, приглашая сесть.

— У меня есть все основания считать, — начал я без лишних предисловий, глядя ему прямо в глаза, — что один из охранников завода, тот самый Павел Мальцев, причастен к диверсии со станками. И, судя по тому, что мне удалось узнать, действовал он не сам по себе. Кто-то ему за это заплатил.

Борис Петрович нахмурился. В его глазах читалось недоверие, но он молчал, только тихо барабаня пальцами по столу, давая мне договорить,

— Я знаю, что он встречался с людьми, которые могли быть заказчиками, — продолжил я, глядя ему прямо в глаза. — Знаю, что получал деньги. И у меня есть свидетель, который видел его у бочек с маслом в то самое утро.

— Мальцев, — повторил Борис Петрович задумчиво, потирая подбородок. — Тот, что протеже Лаврентия, верно?

— Он самый.

Он покачал головой, и его усы недовольно встопорщились.

— Лаврентий его сюда сам пристроил. Хоть и дальний, но родственник. Сам-то Лаврентий… — он поморщился, словно откусил лимона, — мужик, конечно, скользкий, но, чтобы в такое вляпаться? Не верится.

— Лаврентий мог и не знать, — сказал я, взвешивая каждое слово. — А мог и прикрывать. Пока рано судить. Но Пашку брать надо, официально, под протокол.

Борис Петрович посмотрел на меня внимательно, его взгляд стал пронзительным.

— Доказательства есть?

— Косвенные, — признался я, не отводя взгляда. — Но, если его правильно спросить, он расколется. Такие, как он, долго не держатся. Тем более, когда понимают, что дело пахнет тюрьмой.

— Диверсия на военном заводе, — медленно проговорил Борис Петрович, барабаня пальцами по столу. — Это не просто тюрьма, это каторга. А если докажут, что по заданию врагов, то и вообще...

— Именно, — кивнул я. — Поэтому он будет говорить, если мы дадим ему шанс.

— Что ты предлагаешь? — нервно перебил меня начальник.

— Вызовите его сюда, в контору, — сказал я, наклоняясь вперёд. — Под любым предлогом. Для уточнения графика, для проверки документов, не важно. Я буду рядом, и поговорю с ним по-хорошему. Объясню, что, если он даст показания, это будет его единственный шанс избежать самого худшего. Расскажет всё сам, мы не станем передавать дело полиции, — продолжил я. — Ограничимся увольнением и пускай ступает на все четыре стороны. Ну а если будет молчать, значит сдадим властям со всеми уликами.

Борис Петрович надолго задумался. Сидел, сцепив пальцы в замок, и смотря в окно.

— Рискованно, — наконец произнёс он, нахмурив брови. — А как если он сбежит? Да и предупредит тех, кто за ним стоит?

— Не сбежит, — уверенно сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Он трус. Такие бегут, когда их ловят, а раз уже поймали, будет сидеть тихонько, и с места не двинется. И предупреждать никого не будет — испугается, что его же первым и уберут, как ненужного, да и ненадёжного свидетеля.

— Ты, Алексей, опасный человек. — Борис Петрович хмыкнул, потирая подбородок. — Голова у тебя варит, как у старого сыскаря.

— Что поделать? Жизнь заставляет, — усмехнулся я.

Он помолчал ещё минуту, барабаня пальцами по столу. Потом кивнул, приняв решение.

— Хорошо. Когда?

— Чем раньше, тем лучше, — быстро проговорил я. — Давайте сегодня сразу после обеда. Смена у него дневная, он на месте. Вызовем в контору, и тут уже я его и встречу.

— Договорились, — Борис Петрович поднялся и протянул мне руку. — Я распоряжусь. А ты, Алексей… будь осторожен. Мало ли что.

— Буду, — пообещал я, крепко пожимая его мозолистую ладонь.

Я посмотрел на часы, до обеда оставалось всего четыре часа.

— Ну что ж, Паша, — подумал я, направляясь к двери. — Готовься, и лучше быть тебе более покладистым.

***

После обеда я стоял у окна в конторе Бориса Петровича и наблюдал, как по двору, перешагивая через мелкие лужи, бредёт Пашка Мальцев. Его вызвали «для уточнения графика выездов», формулировки достаточно скучной, чтобы не вызвать подозрений, но достаточно официальной, чтобы отказаться было невозможно.

Пашка шёл неторопливо, с ленцой, поигрывая связкой ключей. Форма охранника сидела на нём мешковато, но он умудрялся даже в этом чувствовать себя щёголем: фуражка чуть набекрень, усы подкручены, походка вразвалочку. И только когда он подошёл ближе, я заметил то, что выдавало его с головой: пальцы, нервно теребившие пуговицу, и быстрый, затравленный взгляд по сторонам.

— Чует кошка, чьё мясо съела, — подумал я, отходя от окна. — Всё одно волнуешься, ирод.

Борис Петрович сидел за столом, делая вид, что с головой углублён в бумаги. Я занял место в углу, у шкафа с чертежами, откуда Пашка не смог бы увидеть меня сразу.

Дверь скрипнула, Пашка вошёл, и остановился на пороге, щурясь после яркого солнца двора.

— Звали, Борис Петрович? — голос его звучал бодро, но в нём чувствовалась фальшивые нотки, как у плохого актёра.

— Заходи, Павел, заходи, — Борис Петрович указал на стул. — Садись. Разговор к тебе есть. У нас…

Пашка шагнул, сел, и только тут его взгляд упал на меня. Я стоял в тени, скрестив руки на груди, и смотрел на него спокойно, с лицом, не выражающим никаких эмоций. Эффект был мгновенным: он дёрнулся, будто его ударили током, побелел, руки заметно задрожали.

— А этот… — начал он, пытаясь вскочить со стула, — а он тут зачем?

— Сидеть! — голос Бориса Петровича мгновенно стал жёстким и грубым. — Павел, не усугубляй своё положение.

Пашка рухнул обратно на стул, едва не опрокинув его. Я медленно вышел из тени, неторопливо приблизился к столу и сел напротив него так, что нас разделял лишь угол потёртой столешницы.

— Паша, — произнёс я негромко, практически дружеским тоном. — Давай обойдёмся без лишних слов. Ты прекрасно знаешь, о чём сейчас пойдёт речь. О масле, которое ты подлил в бочку, предназначенную для обслуживания станков. О том самом, из-за которого чуть не остановился весь цех.

Грех было не приукрасить его «заслуги», с одной стороны, но и знать ему, что «шутка» удалась, тоже было ни к чему. Бережёного Бог бережет, знаете ли.

— Чего?! — он попытался изобразить возмущение, но его голос предательски сорвался на фальцет. — Да вы что! Я ничего не… Не знаю я никакого масла! Это клевета!

— Не торопись, — перебил его я, стараясь сохранять нейтральный тон. — Я не голословно обвиняю тебя, а знаю буквально поминутно, где ты был последние несколько дней и что делал.

Я достал из кармана маленький блокнот, и раскрыл его. Пашка смотрел на меня с ужасом, как кролик зачарованно глядит на удава, не в силах броситься наутёк.

— В понедельник вечером, — начал я перечислять, загибая пальцы, — ты после смены переоделся в дорогой костюм. Новый, купленный совсем недавно, верно? Потом отправился в ресторан «Лондон» на Дворянской. Заказал роскошный ужин, дорогое вино. Сидел два часа, читал газету. И оставил официанту копеечные чаевые, просто смешные для такого заведения. Смотри, в следующий раз они тебе в борщ плюнут за подобное.

Я усмехнулся, и негромко, но слышно для виновника добавил «Хотя, какой другой раз, что я право», отчего Паша еще больше побледнел и мелко задрожал.

— Потом пешком пошёл на Хлебную, в трактир «Разгуляй», — продолжил я. — Там заказал водки с огурцом и просил в долг, но увы, не вышло. Даже в откровенном гадюшнике, и то тебе на слово не верят.

Пашка затрясло ещё сильнее. Его пальцы вцепились в колено с такой силой, что побелели костяшки на руках.

— Во вторник, — продолжал я спокойным голосом, — ты после смены встретился с Аркадием в кабаке «Венеция» на Подьяческой. Сидели за дальним столиком. Он передал тебе конверт с деньгами. Вот только дал маловато, не заслужил ты на большее.

Да, не скрою, откровенно додумывал, но здесь ситуация была уже вполне понятна, во всяком случае с этим «товарищем».

Прости, дорогой, — я словно опомнился, — начал с самого конца, потому как твой «подвиг» не только я описать могу. Спалился ты родной, излишне долго крутишься да склянкой «светишь».

Пашка даже не пытался больше ничего сказать, лишь смотрел на меня остановившимся взглядом, и крупные капли пота выступили у него на лбу.

— Всё верно? — спросил я мягко, наклоняясь к нему через стол.

Он судорожно сглотнул, и его кадык резко дёрнулся, словно пытаясь вырваться из горла.

— Откуда… — прохрипел он, с трудом выдавливая слова. — Вы… вы следили за мной?

— Это уже неважно, — я убрал блокнот, не сводя с него пристального взгляда. — Важно другое, Паша. Сейчас ты имеешь дело не с Аркашкой, а со мной. И у меня достаточно информации, чтобы передать дело в полицию. Диверсия на военном заводе, это, знаешь ли, серьёзная статья. Ты понимаешь, что это значит?

Он это понимал, в его глазах сейчас плескался самый настоящий, животный ужас, я слишком хорошо знал этот взгляд по прошлой жизни, когда доводилось видеть людей на грани.

— Я… — он облизнул пересохшие губы, его голос дрожал. — Я не хотел… Меньшиков сказал, это просто шутка… Что масло безвредное, просто станки на пару дней встанут. Он хотел вам насолить, так он сказал…

— А жидкость? — я подался ещё вперёд, нависая над столом. — Кто дал тебе жидкость? «Масло Тихого Камня», которым ты отравил смазку? Аркадий таких вещей знать не может. Кто?

Пашка затравленно оглянулся на дверь, словно боялся, что кто-то войдёт и услышит его признание. Потом снова посмотрел на меня. В его взгляде боролись страх и надежда.

— Если я скажу… — пролепетал он, с трудом выговаривая слова. — Что будет со мной?

— Ты получишь шанс, — твёрдо ответил я. — Если расскажешь всё сам, честно и без утайки, мы не будем передавать дело полиции. Уволишься, и исчезнешь с моего горизонта, а мы, так и быть, забудем о тебе. А если будешь молчать или, Боже упаси, соврёшь, то пойдёшь под суд, а там тебя ждёт, по меньшей мере, каторга. Бессрочная, скорее всего. Киркой махать любишь?

И тут он сломался, я уже видел подобные моменты, когда человек перестаёт держаться за свою ложь и падает в пучину правды, потому что только там есть хоть какая-то надежда на спасение.

— Это… это Аркадий Меньшиков, — забормотал он, с трудом сдерживая дрожь в голосе. — Он сказал, что это шутка… Я думал, правда шутка… Заплатил…

— Ты это уже говорил, — перебил его я, не давая ему уйти от главного вопроса. — Кто дал жидкость?

— Не он, — Пашка мотнул головой. — Другой человек. Я его раньше не видел, взрослый, лет сорока пяти-пятидесяти. Одет богато: пальто дорогое, с бобровым воротником, трость с серебряным набалдашником и каким-то камнем. На правой руке перстень, с какой-то синей вставкой…

Вот и получили словесный портрет таинственного алхимика, но что, чёрт возьми, могло связывать такого человека с молодым недорослем Аркашей? Ладно этот дурачок, он и по возрасту, и по запросам крутится с Меньшиковым-младшим в одних кругах, но этот гражданин откуда взялся?

— Бородка аккуратная, седина на висках, — продолжал Пашка, обливаясь холодным потом. — Говорит… складно, велеречиво, немного старинно, но в целом понятно…

— Где ты его встретил? — спросил я, стараясь скрыть волнение.

— В трактире «Разгуляй», — выпалил Пашка, едва дыша, его голос дрожал. — За день до того, как… ну, с маслом. У меня сложности возникли, по финансовой части. Отец, сквалыга, перекрыл доступ к “казне”, — на этой части рассказа он даже несколько взял себя в руки, — говорит, хочешь дураком ходить, ходи, но за свои. Он, дескать, в мои годы…. Эх, во всём он и виноват.

Странно, сколько уже раз за прожитые года я слышал подобные обвинения. Все вокруг виноваты, один я такой хороший, да только невезучий.

— Так вот и пришлось существовать на то, что маменька подкинет, но с таких крох не разжиреешь, — Паша снова всхлипнул. — Аркаша и раньше вовсю интересовался у меня, что и как на заводе, и как там его «крестник» поживает, вы, то бишь. Часто спрашивал. А тут отозвал в сторонку и спросил, не хочу ли я денег поднять? Сумма приличная, дел на минуту, ничего страшного делать не следует. Халява же, — прохрипел он, проглатывая слёзы.

Не дошёл ребёнок в детстве до рассказа про бесплатный сыр из мышеловки. Ещё один минус отсутствия мозгов в голове.

— Так вот, — продолжил Павел. — Он и договорился, сказал, когда и куда приехать. Сижу, а тут этот подходит, старый. Протягивает бутылёк и говорит, что делать следует.

— Имени его не знаешь? — перебил я, продолжая нависать над ним.

— Нет, — Пашка затряс головой, словно пытаясь избавиться от страха. — Только Аркадий называл его «почтенным господином». Больше ничего.

Я переглянулся с Борисом Петровичем. Тот сидел мрачнее тучи, сжав зубы так сильно, что желваки заиграли на его лице.

— Ладно, Паша, — я наконец выпрямился перед столом. — Иди. Но запомни: если ты кому-то расскажешь об этом разговоре, если попытаешься предупредить Аркадия или этого «почтенного господина», или же я узнаю (а я узнаю, поверь), что ты не всё нам поведал сейчас, я тотчас передам все материалы в полицию. А пока… — тут я, на всякий случай покосился на Бориса Петровича. Он, явно нехотя, коротко кивнул. — ты свободен. Но чтоб был тише воды ниже травы, из дома не выходить, за этим присмотрят. Понял?

— Понял, — прошептал он, с трудом поднимаясь. Ноги его не держали, он покачнулся, схватился за спинку стула, его лицо было белее мела. — Спасибо… Алексей… Митрофанович…

— Иди отсюда, — рявкнул на него я.

Он выскользнул за дверь, словно тень.

В кабинете повисла тяжёлая тишина. Борис Петрович тяжело вздохнул, провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть усталость и тревогу.

— Значит, Меньшиков-младший, — проговорил он глухо, сжимая кулаки. — Сопляк, а туда же, в диверсанты полез? Отец то его уважаемый человек, чиновник, промышленник, меценат, какой позор на его голову. — Тут начальник потянулся к графину с водой, — вот ведь закавыка, и не скажешь ему теперь, с такими людьми ссориться последнее дело. Алексей, — тут Борис Петрович посмотрел на меня, — но ведь ты же понимаешь, что мы в полицию пойти не сможем в случае чего, как Паше говорили. Если вся история выплывет, с меня первого голову снимут, что своевременно не сообщил, — старик тяжело вздохнул, — при таком раскладе я сам с лопатой буду рядом с пареньком в руднике куковать.

— Спокойствие, только спокойствие, — мягким голосом произнёс я. — Никуда Павел не пойдёт и сообщать никому не будет. Дойти до ваших умозаключений сам он точно не сможет, к Аркашке не пойдёт, он может и дурачок, но понимает, что он для него отработанный материал. Да и что он скажет? — я развёл руками, — слово одного мажорика на другого? Так у Меньшикова-младшего голос, однако, повесомее будет.

— Пожалуй ты и тут прав, — согласился со мной начальник цеха. — А этот господин, с перстнем и тростью, кто же он такой?

— Хороший вопрос, — я подошёл к окну и посмотрел на заводской двор. Пашка быстрым шагом, почти бегом, нёсся к проходной, забыв про свою важную походку. — У меня есть одна догадка. Гончар Колчин рассказывал про такого же богатого барина, что покупал у него особую глину и интересовался минералами. Похоже, это тот же самый человек.

— Особую глину? — Борис Петрович поднял брови. — Алексей, ты чего-то не договариваешь.

— Договариваю, Борис Петрович, — обернулся я. — Просто постепенно. Пока сам не пойму до конца, не хочу гадать на кофейной гуще. Но этот человек… Он не просто так появился, и, пожалуй, Меньшиков всего лишь инструмент в его руках.

— Странная история, — сказал Борис Петрович, снова нахмурившись. — И очень опасная. Смотри, Алексей, не сломай себе шею.

— Где наше не пропадало, — усмехнулся я. — Спасибо за помощь. Я пойду.

— Иди. — Начальник выглядел не на шутку встревоженным. — И будь осторожен.

Глава 2

Я вышел из конторы, на моей душе было муторно. Головоломка складывалась, но вместо ясной картины выходило нечто зыбкое. «Почтенный господин» с перстнем, связанный с Меньшиковым, охотящийся за магическими ресурсами… Кто он? Кроме относительно полного словесного портрета от Павла (будем надеяться, что с испуга он ничего не перепутал) у меня ничего не было. Тула, конечно, не Первопрестольная, однако же и здесь можно было затеряться.

В этот раз, на удивление, я шёл к ребятам ещё засветло. Но, подходя к мастерской, мой нос уловил такие ароматы, что шаг сам собой ускорился. Жареное мясо, лук, чеснок, какие-то травы… Сиплый определённо нашёл своё истинное призвание.

“Если выгорит с кузницей, — подумал я, открывая дверь, — откроем корчму. Без прибыли не останемся”.

Гришка сидел у горна, задумчиво помешивая угли длинной кочергой. Моня дрых в своём углу, изредка подёргивая лапами, наверное, снилось ему что-то важное, потому что он тихо порыкивал во сне.

— Ну что? — спросил Гришка, увидев меня. — Раскололся вражина?

— Раскололся, — я устало опустился на табурет, вытянув гудящие ноги. — Всё подтвердилось, заказчик Меньшиков. А жидкость дал ему какой-то «почтенный господин» с перстнем, возможно, тот самый, про которого Колчин ещё рассказывал.

Гришка присвистнул, а его глаза расширились от удивления.

— Барин? Значит, он и с Аркадием связан?

— Выходит, так, — кивнул я, потирая переносицу. — Завтра думаю пойти к гончару. Может, он ещё что-то знает. Или видел его ещё раз.

— Может, и мне с вами? — предложил Гришка, поднимаясь. — Вдруг что?

— Нет, — я покачал головой. — Ты оставайся здесь. За Пашкой надо приглядеть пару дней, он, конечно, теперь тише воды, ниже травы, но на всякий случай стоит продолжить. Если что-то вдруг особенное, пошлёшь кого-нибудь за мной.

— Добро, — Гришка отложил кочергу, а его лицо выражало решимость.

— А ужинать-то будете? — раздался голос Сиплого. — Я там зайца зажарил, с луком и чесноком. Пальчики оближете.

Я снова принюхался. Действительно, запах стоял умопомрачительный: пряный, с нотками жареного мяса и трав, от которого рот вмиг наполнился слюной.

— А давай, — согласился я, чувствуя, как голод даёт о себе знать. — Заодно и подумаем.

Сиплый, услышав моё согласие, засуетился в своей импровизированной кухоньке. Через минуту передо мной стояла глубокая миска с дымящимся мясом, от которого шёл манящий аромат. Моня, спавший в углу, заворочался, и засопел ещё громче, даже сквозь сон ощущая аппетитный запах.

— Хорошо живём, — усмехнулся я, отламывая кусок хлеба. — Почти как белые люди.

Гришка хмыкнул, устраиваясь напротив.

— Так вы, Алексей Митрофанович, нас людьми и сделали. Не было бы нашей встречи, мы бы так шпаной и оставались, по подворотням шныряли. А теперь вон оно как. И дело, и почёт, и жратва нормальная.

— Ну почёт — это вообще дело наживное, — сказал я, тщательно пережёвывая сочное мясо. — Главное головы не потерять. И чтобы враги не достали.

— А этот барин… он опасный? — в голосе Гришки слышалось искреннее беспокойство.

— Опасный, — кивнул я, откладывая ложку. — Очень. Иной просто так глину и минералы искать не будет. Он знает, что это такое, а значит, он из тех, кто понимает в магии. Или, по крайней мере, знает тех, кто понимает.

Гришка задумался, его брови сошлись на переносице.

— Может, из тайной полиции? Или из этих… как их… охранников имперских?

— Может, конечно, — согласился я, задумчиво глядя в огонь. — Но что-то мне подсказывает, что не всё так просто. Если бы он был из властей, то в диверсии не участвовал бы. А тут этакий кунштюк, да чужими руками…

Мы замолчали, и каждый погрузился в свои мысли. За стенами кузницы гулял пронизывающий осенний ветер, протяжно завывая в трубе, где-то вдали завыла собака. Моня вздрогнул во сне, тоненько тявкнул и снова затих, свернувшись калачиком.

Я уже допивал чай, когда Гришка подошёл к столу, вытер руки ветошью и присел напротив.

— Алексей Митрофанович, — сказал он негромко, чтобы Сиплый с Митькой не отвлекались от своих дел. — По металлу мы же вопрос решили, так тут уже пара соседних кузнецов интересовались, не продадим ли излишки.