Еретики: Как церковные распри создали мир, в котором мы живем

Может статься, четыредесятники-квартодециманы при этом еще и придерживались правил ветхозаветного «седер Песах», а может быть – нет, тут у нас недостаточно свидетельств. Очевидно другое: налицо два разных взгляда на главный для христианского сознания праздник, не просто ту или иную календарную дату, а жизненный факт, без которого и этого сознания быть не может. Первый – символический, архаично-строгий: в один день, вернее, в одну и ту же «спасительную ночь» вспоминать и прообразовательное событие Исхода, и Тайную вечерю, и Голгофу, и смерть, и воскресение. Так Рождество и Богоявление изначально праздновались в один день – нам это странно, мы привыкли, что это разные праздники, разные события, разные обычаи и разное эмоциональное восприятие. Но это все как раз следствия второго подхода, того, который начинает формироваться во II веке. В это время Пасха – еще не совсем тот день ликования и разговения после долгой скорби, каким она стала позже, и все-таки «Пасха распятия» и «Пасха воскресения» уже начинают разделяться, уже возникает момент мимесиса, наглядности, с которой постепенно, от дня ко дню, вспоминается череда событий: от трапезы в Сионской горнице до ангелов у пустой гробницы. Не только дальнейшая история христианского богослужения, но и сама нарративность церковного искусства от равеннских мозаик до Караваджо многим этому разделению обязаны.

До поры до времени общего мира это разногласие не нарушало. В середине того же II столетия «вождь всей Азии» Поликарп, епископ Смирнский, любимый ученик апостола Иоанна Богослова, был с визитом в Риме у тогдашнего папы Аникета; оба много о чем спорили, но по пасхальному вопросу даже не пытались друг друга переубеждать. Однако около 190 года этот вопрос все-таки вынесли на широкое обсуждение, и поместные соборы в Италии, Греции, Палестине, Галлии, Египте и даже в Месопотамии единомысленно высказались за то, чтобы «праздновать таинство Христова Воскресения не в иной какой день, а только в день Господень (то есть воскресенье, dominica)»[13]. И тогда заупрямились малоазийские епископы во главе с Поликратом Эфесским, который перечислял апостолов, святителей и мучеников, отмечавших Пасху именно 14 нисана и никак иначе, и с почти лютеровским вызовом прибавлял: «…никаких угроз не испугаюсь, ибо бóльшие меня сказали: “Повиноваться следует больше Богу, нежели людям”»[14].

В ответ папа Виктор (тот самый, который так удачно воспользовался протекцией амазонки-Марции), решив, что время увещеваний прошло, единолично отлучил от церковного общения всех несогласных. Такого прежде не бывало, и неизвестно еще, по каким путям после этого пошло бы христианство на западе и на востоке, если бы в дело не вмешался Ириней, авторитетный епископ галльского Лугдунума (Лиона). Грек, выходец из все той же малоазийской среды, прекрасно понимавший аргументы обеих сторон, Ириней смог свести дело к примирению. «Пестрота» обычая, писал он Виктору, «возникла не при нас, а гораздо раньше, у прадедов наших, а они, не беспокоясь, конечно, о точности, передали потомкам свои обычаи, укрепившиеся в их простой, непритязательной жизни. Тем не менее все жили в мире, и мы живем в мире друг с другом, и разногласие в посте не разрушает согласия в вере»[15]. Отлучение было отозвано.

Как легко заметить, здесь сразу три занятнейших обстоятельства. Первое – римский епископ по праву хранителя традиций, унаследованных от «князя апостолов», пробует диктовать свою административную волю всей вселенной: такого будет еще неисчислимо много, но пока это случается впервые. Второе – нашелся-таки мудрый третейский судья, к которому прислушались и амбициозный понтифик, и скандализованные восточные епископы: вот такого, к сожалению, впредь будет не хватать очень и очень часто. И третье: чем больше рефлексии возникало по поводу Пасхи как ежегодного праздника, тем более проблематичным становилось это хрупкое примирение.

14 нисана – это ведь в контексте привычного нам солнечного календаря дата условная. Двенадцать лунных месяцев составляют 354 дня, на 11 дней меньше условной продолжительности солнечного года, то есть начало любого месяца будет каждый раз циклически смещаться на 11 дней (вы наверняка замечали по новостным заголовкам, как «путешествует» по временам года рамадан в мусульманском календаре, где все именно так устроено). Чтобы этого не происходило, надо время от времени делать вставку – как в нашем календаре иногда появляется дополнительный, 366-й день, только в случае лунного календаря это не день, а целый месяц. Когда-то в Палестине все это было вопросом эмпирических наблюдений: начало лунного месяца отсчитывали от появления на небе нового лунного серпа, о чем, после получения санкции от синедриона, с помощью «огненного телеграфа» – сигнальных костров – немедленно сообщали по цепочке городам и весям вплоть до вавилонского Междуречья. А вставка дополнительного месяца диктовалась сельскохозяйственными условиями – если ближе к началу предполагаемого авива/нисана все еще не поспел ячмень (первый сноп нового урожая надо было приносить в жертву во время пасхальных праздников), а жертвенные ягнята были еще слишком малы, значит, нужен был один лунный месяц отсрочки.

Но в условиях рассеяния вся эта патриархальность становится неудобной, а значит, как минимум чередование фаз Луны нужно вычислять математически и сообщать о нем всем заинтересованным заранее. Удобные фикции вроде до сих пор остающегося основой православной пасхалии так называемого Метонова цикла (согласно которому последовательность лунных фаз почти точно повторяется по истечении 19 лет) отчасти решали проблему. Но, во-первых, у христианских общин в Александрии была своя передовая система пасхальных расчетов, а в Антиохии – своя. Во-вторых, тут добавилось еще и то ощущение, что зыбкий день лунного календаря надо как-то соотнести с понятной обычному человеку Средиземноморья исторической датой, потому что – так уж вышло – в этом вся суть Пасхи: сочетание взгляда «из начала, от дней вечных» и факта смерти Христа в конкретный момент правления императора Тиберия Цезаря и префекта Понтия Пилата. Подложные Акты Пилата, известные, возможно, уже христианам конца II века, утверждали, что Христос умер «d. VIII Kal. April.» – «в восьмой день до апрельских календ», то есть 25 марта. Здесь и многозначительное совпадение с традиционной датой Благовещения (то есть земного воплощения Сына Божия), и то обстоятельство, что момент весеннего равноденствия и вхождения Солнца в знак Овна, как считалось, астрологически совпадал с моментом создания Вселенной (а искупление человечества, понятно, должно было символически этот момент повторять), и та деталь, что первому весеннему полнолунию, каким было 15 нисана, хорошо бы следовать после принятого за астрономическое начало весны 21 марта.

Так и получилось, что окончательное (как казалось) решение пасхального вопроса было отложено до 325 года, когда в Никее был созван I Вселенский собор, постановивший отмечать Пасху в первое воскресенье после первого весеннего (то есть следующего за равноденствием) полнолуния. И здесь уже инициативу верховного устроителя церковного единомыслия перехватил у римского епископа второй главный актор 2000-летней церковной истории: кесарь, власть светская, в данном случае – император Константин Великий. Двенадцать с половиной веков папству пришлось ждать момента, когда ради более точного исполнения постановлений Никейского собора была проведена под эгидой Рима реформа, давшая нам нынешний календарь, – но это уже были другие события, другие расколы и, самое главное, другая общественная психология, ставившая под сомнение мирное предположение Иринея Лионского о том, что «разногласие в посте не разрушает согласия в вере».

Notes