Хроники Древней Звезды. книга третья: Южные земли

Огненные стрелы впивались в старую крышу над их головами. Некоторые с глухим стуком застревали в толстом слое глины, оставляя чёрные подпалины. Другие, ударившись о каменные стены, отскакивали, рассыпая искры. Но несколько штук нашли щели в обмазке и, зацепившись за балки или вонзившись между плахами, продолжали упорно тлеть и разгораться, наполняя пространство под крышей удушливым дымом.

— Нас хотят поджечь! — Лиас вжался в скальную стену, глядя, как одна из стрел угодила в щель и вонзилась в земляной пол.

— Пусть пытаются, — сквозь зубы процедил Богдан, не сводя глаз от щели между блоками. — Камень не горит.

Большинство стрел гасло, не успев раздуть серьёзный огонь, лишь оставляя чёрные подпалины и стойкий запах гари.

Богдан прильнул к другой щели, дающей обзор на опушку леса.

Там кипела работа. Несколько бандитов, согнувшись, валили молодое дерево. Удары топоров раздавались часто и деловито. Дерево затрещало, наклонилось и с грохотом, поднимая тучи хвои и пыли, рухнуло на землю. Тут же к нему бросились другие, отсекая сучья, обтёсывая ствол.

— Они делают таран, — холодно констатировал Богдан, отходя от стены. Ворота, даже подпертые возком, могли не выдержать удара тяжёлого бревна, которое несла толпа. Мозг Богдана работал с бешеной скоростью, в поисках выхода. Что можно использовать?

Пустая бочка из-под извести… сломанные кайлы… пятно старого очага с грудой пепла и головешек… И возок. Припасы!

— Гринса! — его голос прозвучал резко, но ровно. — Растолки головешки из очага. Мелко, в пыль. Чем-нибудь тяжелым. Камнем, например. Ну, просто в пыль.

— Хорошо, Бакха, — амазонка, не задавая лишних вопросов, схватила один из камней от очага и принялась с силой растирать обугленные поленья в неглубоком каменном очаге.

Сам Богдан полез в кузов возка. Среди мешков и свёртков его пальцы наткнулись на глиняный бок. Он вытащил приземистый широкий горшок, плотно запечатанный восковой плёнкой. Внутри плескался густой, беловатый жир, запасённый для приготовления пищи.

Богдан засыпал в горшок угольную пыль и тщательно перемешал содержимое. Получилась блестящая, отвратительно чёрная масса, пахнущая гарью и салом. Сверху бросил горящую паклю от одной из зажигательных стрел. Огонь попал на благодатную почву. Жир стал закипать, потрескивать. Горшок заурчал.

Обтёсанное бревно длиной в два человеческих роста уже несли к воротам. Всадник в капюшоне наблюдал с безопасного расстояния, его поза выражала холодное удовлетворение.

— Лиас, держи, — Богдан протянул писарю горшок, — слушай внимательно. Ты должен вылезти на крышу через дымоход. Он узкий, ни я, ни Гринса не протиснемся. Ты — проскользнёшь. Заберёшься на крышу, и швырнёшь в них этот горшок. Целься в сам таран или в землю перед ними, чтобы горшок разбился. Понял?

— Что это… — начал Лиас, но его перебил громкий скрежет и гул голосов снаружи. Таран ударил в ворота. Всё строение задрожало, выпустив облако пыли. Возок сдвинулся, но устоял.

Бледный, как полотно, Лиас молча кивнул. Он посмотрел на горшок с бурлящей внутри смесью, потом на узкое чёрное отверстие дымохода в стене. Его руки дрожали, но он сделал шаг вперёд. Забрался на каменную тумбу очага, ухватился руками за неровные края кладки и…

Именно в этот миг в отверстие дымохода с лёгким свистом влетела огненная стрела и, воткнувшись в брус подпорной балки крыши, недалеко от головы Лиаса. Писарь обладал яркой фантазией. Он отчётливо, с ясностью, представил, как этот пылающий наконечник мог бы вонзиться не в балку, а ему в висок.

— А-а-а… — вырвался у него короткий, сдавленный выдох. Глаза закатились, пальцы разжались, и он рухнул вниз, прямо на подставленные руки Гринсы. Падающий горшок успел поймать Богдан и поставил на очаг. Жир расплескался, и он обжёг себе пальцы.

— Ушастый! — амазонка удержала обмякшее тело писаря и с лёгкостью опустила на пол. Она потрогала его шею, убедилась, что жив, и фыркнула, глядя на его бледное, закопчённое лицо. — Ах ты книжный червь! Что ж ты такой ранимый!

Второй удар тарана сотряс строение. Возок откатился. Третьего удара баррикада могла и не выдержать.

Огнеза, молча наблюдавшая за происходящим, вдруг метнулась вперёд. Она схватила горшок с бурлящей смесью.

— Оги! — крикнул Богдан, — Не смей! Назад!

Огнеза не слушала. Девочка, не обращая внимания на его окрик, ловко, как ящерица, втиснулась в отверстие дымохода. Её худенькое тело, не такое громоздкое, как у взрослых, легко проскользнуло вверх через узкое отверстие.

— Чёрт! — выругался Богдан, бросаясь к основанию дымохода, но помочь уже не мог.

Сверху, снаружи, послышался лёгкий скрежет — это Огнеза выбралась на крышу. Раздался топот её ног. Она двигалась быстро, низко прижимаясь к поверхности, держа перед собой пылающий горшок, как страшный дар. Вечернее солнце светило ей в спину, её маленькую фигурку бандиты не заметили.

Внизу, у ворот, бандиты уже заносили таран. Раздалась короткая, дружная команда, и тяжёлое бревно в руках восьми человек рванулось вперёд, набирая скорость для сокрушительного удара.

Именно в эту секунду с крыши сорвался и полетел вниз маленький огненный снаряд.

Горшок, описав в воздухе короткую дугу, разбился о бревно тарана с треском. Содержимое — густая, горящая жижа — брызнуло во все стороны веерными брызгами.

Эффект превзошёл все ожидания. Горящий жир, оказавшийся на воздухе, моментально вспыхнул. А смешанный с угольной пылью, его капли липли к коже и одежде. Они брызнули на одежду бандитов, их руки, лица, на дерево тарана. И всё это объял огонь. Мгновенно образовался пылающий шар, охвативший переднюю часть бревна и людей, его несших.

Раздались нечеловеческие вопли. Бандиты бросили таран, забились на земле, пытаясь сбить с себя липкое, неумолимое пламя. Один, объятый огнём с головы до ног, побежал к лесу, оставляя за собой чёрный дымный след и душераздирающие крики. Запах горелого мяса, волос и дерева ударил в нос даже сквозь каменные стены.

Таран, охваченный пламенем, беспомощно рухнул на землю, продолжая гореть ярким, жутким костром у самых ворот. Хаос и паника охватили бандитов, их боевой порядок рассыпался в попытках помочь горящим или просто отпрыгнуть от бушующего огня.

На крыше, у самого края, привстав на колени, виднелась маленькая тёмная фигурка Огнезы. Она смотрела вниз на результат своей работы. Зарево пожара освещало её лицо, на котором не было ни страха, ни торжества. Только сосредоточенное, взрослое внимание.

— Бакха? Где ты такому научился? — удивилась амазонка.

— Да так. Между делом изучил алхимию. Когда ты пыталась меня догнать и убить.

Разбойникам пришлось остановить штурм. Они «зализывали раны». Но отступать не спешили.

Сгустившиеся сумерки окончательно впитали последние отсветы зари, и на землю лёг густой, бархатный полог ночи. За стенами их каменной крепости, в пятне трепещущего оранжевого света от трёх разведённых костров, бандиты разбили временный лагерь. Теперь были слышны не боевые крики, а бытовой гул: глухой стук топора о полено, ржанье ездовых животных, отрывистые, усталые команды, редкий смех, тут же обрывающийся. В воздухе повис запах дыма, жареного на скорую руку мяса. Штурмовать в непроглядной темноте, после огненного разгрома и чувствительных потерь, бандиты явно не собирались — они «зализывали раны», восстанавливали силы.

Внутри каменного убежища царил почти уютный, выстраданный полумрак. Богдан развёл на чёрном от копоти очаге небольшой огонь, дым уходил в отверстие дымохода. Тёплое, живое пламя осветило каменные стены, заставив тени плясать причудливыми силуэтами, и мягко выхватило из темноты усталые, но сосредоточенные лица.

— Пока они там греются у своих костров, — сказал он, вытирая руки о бока и доставая из мешка плоский, массивный чугунный лист — крышку от походного котла, — мы не замёрзнем. И не помрём с голоду. Война войной, а ужин по расписанию.

Ужин был спартанским, но сытным и даже душевным в этих стеснённых обстоятельствах. На раскалённом докрасна металле быстро подрумянились и запыхтели пресные, но ароматные лепёшки из грубой муки, воды и щепотки соли. В небольшом, почерневшем походном котелке с пузырьками закипела похлёбка: в растопленном сале зашипели куски жёсткой, но питательной солонины, а чуть позже Богдан добавил туда щепотку сушёных горных трав из аптечки Лиаса — чабрец и что-то похожее на дикий чеснок. Запах тушёного мяса, хлеба и трав постепенно перебил въедливый, горький дух гари, страха и пыли.

Лиас, сидевший в самом дальнем углу, прислонившись спиной к прохладной скале, молча ковырял свою порцию деревянной ложкой. Он не смотрел ни на кого, его обычно подвижные, выразительные уши были плотно прижаты к голове, а взгляд уткнулся в тлеющие угли. Стыд, жгучий и едкий, разъедал его изнутри сильнее любой раны.

— Я… я подвёл всех, — тихо, но отчётливо проговорил он наконец, словно выталкивая из себя эти слова. Его голос звучал глухо, без обычных интонаций. — В самый ответственный момент… обмяк. Как… как последняя, нервная девчонка перед первым балом.

Гринса, с аппетитом разрывавшая горячую лепёшку на куски, посмотрела на него, потом перевела взгляд на Огнезу. Девочка сидела рядом с Богданом, молча и с недетской аккуратностью управляясь с ложкой и чашкой дымящейся похлёбки.

— Подвёл? — переспросила амазонка, прожевав. — Ушастый, ты сделал ровно то, на что был способен твой организм. Испугался — и отключился. Бывает с теми, кто больше привык чернила проливать, а не кровь. — Она кивнула в сторону Огнезы, и в её низком, хрипловатом голосе прозвучало неподдельное, почти профессиональное одобрение. — А вот рыжая зеленоглазка… Вот это я понимаю — молодец. Хладнокровие, точность, решимость. Жила бы ты в моём племени, когда выросла — стала бы первой наездницей в своём поколении. Такая, как…

— Ага, — не поднимая головы от котелка, где он размешивал похлёбку, кивнул Богдан. Его голос был почти равнодушным. — Ездила бы на здоровенном мужике. С одним глазом, одним рогом для антуража. И, по всей видимости, без штанов. Для пущего устрашения.

Гринса вскипела моментально. Она даже привстала с места на бочке, и её длинный, гибкий хвост резко и громко хлопнул по пыльному каменному полу, подняв маленькое облачко.

— Такими их сделала Мать Скелетов! — выпалила она, и это прозвучало почти как крик, эхом отразившись от стен.

Огнеза перестала жевать. Она подняла на амазонку большие, серьёзные изумрудные глаза, в которых отражались блики костра.

— Страшными? — наивно, без тени иронии, спросила она.

— Сильными! — немедленно и горячо поправила Гринса, снова садясь, но её поза оставалась напряжённой. — Каждый воин — это живая крепость на двух ногах. Их не остановить. И не только сильными! Выносливыми. Могучими.

— И тупыми, — спокойно, как будто констатируя погоду, добавил Богдан, отламывая очередной кусок хрустящей лепёшки. — Это важное, дополняющее общую картину качество. Без него вся конструкция теряет логику.

Гринса гневно щёлкнула хвостом, её ноздри дрогнули… но она не стала спорить. Она с силой, будто выдыхая дым, вздохнула, и в этом вздохе было странное признание очевидного.

— Ну, не всё же сразу даётся. Мать Скелетов не терпит слабаков. В десять зим мальчики уже становятся рослыми и сильными, почти как взрослый мужчина.

— Потому что у них мозг не развивается, — спокойно, с лёгкой усталостью в голосе, констатировал Богдан, отставляя в сторону чашку.

— Мозг? — удивилась Огнеза, полностью забыв про еду. Это слово, вырванное из контекста её прежней, мирной жизни, звучало здесь странно и важно.

— Ну да, — Богдан вытер руки о тряпицу. — Когда обычный человек взрослеет, его организм тратит уйму сил и ресурсов на развитие мозга. На развитие соображения, на память, на умение учиться. Это сложно, долго и энергозатратно. А если мозг… не является приоритетом, если он останавливается в развитии, то все эти силы и ресурсы уходят в тело. В мышцы, в кости. Растут такие воины быстро, дерутся яростно, не задумываясь о последствиях. — Он перевёл свой холодный, аналитический взгляд на Гринсу, и в его глазах мелькнул тот самый блеск, который бывает у человека, собирающего разрозненные пазлы в единую картину. — И если ты говоришь, что такими их сделала Мать Скелетов… то выходит, она создала себе идеальных солдат. Которые быстро растут, минимально думают, отлично дерутся и, что самое главное, так же быстро и безболезненно для системы восполняют потери. Удобный расходный материал.

В каменном мешке воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием углей и далёким завыванием ночного ветра в скалах. Гринса молча смотрела в прыгающие языки пламени, её гордая, прямая поза слегка ссутулилась, а в бирюзовых глазах застыла сложная смесь из гнева, защиты и… вынужденного понимания. Чуждая, безжалостно-логичная мысль, высказанная вслух, была как холодный ключ, бьющий в самое основание её мира. Огнеза снова медленно взялась за ложку, обдумывая услышанное, впитывая новые, странные понятия — «ресурсы», «приоритеты», «расходный материал». Лиас поднял голову, его взгляд, полный собственной неудачи, стал менее потерянным, отвлечённым на эту внешнюю, масштабную жестокость.

Снаружи, сквозь толщу стен, донёсся отдалённый, резкий оклик — смена караула в лагере бандитов. Ночь была в самом разгаре, чёрная и бескрайняя, и она обещала быть долгой, полной неизвестности и скрытых угроз.

Ночь они провели, сменяя друг друга у узких смотровых щелей в стене. Богдан, заступив первым, провёл несколько долгих часов, вглядываясь в густую темноту снаружи, пока глаза не начинали ловить несуществующие тени. Он прислушивался к тому, как постепенно стихает шум в лагере, как сменяются за стеной хриплые, усталые голоса часовых, как вдалеке, в глубине леса, заливается на луну одинокий хищник — тоскливо и протяжно. Его сменила Гринса. Лиас и Огнеза спали, вернее, проваливались в короткие, беспокойные промежутки забытья на холодном земляном полу, укрытые своими походными плащами, которые плохо спасали от сырого холода.

Первые призрачные полосы рассвета, сизые и холодные, только-только начали пробиваться сквозь щели в стенах, окрашивая внутренний мрак в пепельные тона, когда Гринса коснулась Богдана за плечо. Он мгновенно открыл глаза — сна как не бывало.

— Лагерь проснулся, — коротко прошептала она, не отрываясь от своего наблюдательного поста, её голос прозвучал хрипло от долгого молчания и беспокойно.

Богдан бесшумно встал рядом, прильнув к соседней трещине в кладке. Из лагеря бандитов доносился уже не сонный, ворчливый ропот, а деловой, возрастающий с каждой минутой гул. Отчётливо звякало железо о железо, раздавались отрывистые, не терпящие возражений команды, тяжёлые, уверенные шаги десятков ног.

Лиас и Огнеза проснулись почти одновременно от нарастающего гула. Девочка потянулась, скривившись, и тут же съёжилась, ощутив ледяной холод, пробивавшийся сквозь одежду. Писарь сел, машинально поправил очки-нервюры на переносице и уставился на грубые каменные стены широко раскрытыми глазами, словно силой воли пытался увидеть сквозь толщу камня разворачивающуюся снаружи картину.

В предрассветной дымке, окутывавшей подножие каменоломни, в лагере бандитов кипела активная работа. Крепкие, коренастые верзилы орудовали топорами, сколачивая из сырых, кривых жердей короткие лестницы. Стук был частым и ритмичным.

— Они не будут штурмовать ворота в лоб, — тихо, почти для себя, проговорил Богдан, голос был низким, спокойным и аналитическим, как у хирурга перед сложной операцией. — Зачем? Они полезут на крышу. Дерево и глина. Они поставят эти лесенки, вскарабкаются на кровлю толпой и начнут её разламывать топорами, пока мы тут сидим, как кроты в норе.

И что ещё добавляло неприятностей, так это внезапно разросшееся стадо мараной. На краю поля возле дороги, куда накануне вечером разбойники отпустили пастись ездовых животных, теперь спокойно паслось около тридцати чешуйчатых скакунов. Животные, флегматично переминаясь на холодной земле, щипали пожухлую, поблёкшую траву. Это означало только одно: к лагерю бандитов за ночь подошло солидное подкрепление. Их силы, судя по всему, теперь как минимум удвоились. Что не сулило защитникам каменной коробки абсолютно ничего хорошего.

А ещё, чуть в стороне от суеты с лестницами, рядом с ближайшим, самым большим костром, чьё пламя уже бледнело на фоне набирающего силу утра, выделялись две неподвижные, зловещие фигуры. Первая — высокая, тонкая, закутанная в серый плащ с глубоким, нависающим капюшоном, отбрасывавшим тень на скрытое лицо. И вторая… Это был воин, закованный в доспехи такого диковинного вида, что казалось, будто его отлили из цельного куска тёмной стали за один приём. Броня не просто сидела на нём — она плотно, с пугающей анатомической точностью облегала каждую мышцу могучего тела: выпуклые, бугристые бицепсы, чёткий рельеф грудной клетки, даже пресс, разделённый на выраженные «кубики». В руке, опущенной вдоль бедра, он сжимал массивный, короткий и широкий боевой молот с квадратным, устрашающего вида обухом. Его голову скрывал тяжёлый, цельный шлем, по бокам которого вздымались вверх два загнутых, словно у разъярённого быка, стальных рога. Вся его фигура, от макушки до пят, дышала немой, непоколебимой и тяжёлой силой, и возникало стойкое ощущение, что сталь облегает его не как защитная амуниция, а как вторая, куда более твёрдая кожа.

Когда Лиас, сменив Богдана у щели, увидел его, он резко отпрянул, будто от невидимого удара током. Его лицо моментально стало цвета пепла, а пальцы, вцепившиеся в неровный край камня, побелели от напряжения.

— Благодарь… — выдохнул он, и в его сдавленном голосе был чистый, первобытный, леденящий душу ужас узнавания. — Это… это… Беда!

— Что? Ты о чём? — резко, почти рывком, обернулся к нему Богдан, насторожившись.

— Я читал… в одном трактате, — Лиас сглотнул ком в горле, с трудом заставляя язык повиноваться и подбирая слова, сбиваясь и путаясь. — Эта техника брони… Это колдун. Смотри, чешуйки брони, они… они будто живые — срастаются с кожей по всему телу, образуют единый панцирь. Он полностью, от пяток до шеи, покрыт этой штукой. И, кажется, это далеко не все его фокусы…

Незнакомец в рогатом шлеме, будто уловив этот шёпот сквозь толщу камня или ощутив на себе вес их взглядов, медленно, с едва слышным скрипом стали, повернул голову в сторону глухой постройки. Фигура в капюшоне что-то тихо, беззвучно произнесла, склонившись к его шлему, и воин-колдун кивнул в ответ, не спеша, сделал первый тяжёлый, размеренный шаг вперёд, отрываясь от группы у костра.

— СКИТАЛЕЦ!!!!!! — Закричал воин. Утреннюю тишину прорезал рёв. — Слышишь меня, поганое порождение чужого мира?! Сейчас я войду в эту клятую развалюху! Я ВЫРВУ ТЕБЕ КИШКИ И ПЕРЕЛОМАЮ ХРЕБЕТ! ПРЕЖДЕ ЧЕМ ТЫ СДОХНЕШЬ! ЭТО ГОВОРЮ ТЕБЕ Я — МАРГАМАХ!!!

В наступившей после этого крика тишине, показавшейся оглушительной, Гринса, не отрываясь от своей щели, выдавила сквозь стиснутые зубы:

— Бакха! Похоже, эта рогатая статуя питает к тебе тёплые чувства. Определённо, он хочет убить.

— Да ты что? Правда? — Богдан притворно удивился, и в его голосе прозвучала натянутая, хрипловатая насмешка. — А я уж испугался, что на свидание зовёт.

Шутка повисла в воздухе, никем не подхваченная. Внутри, в глубине груди, где должно было быть спокойствие, тот самый чёрвячок страха вырыл себе норку — он начинал методично точить изнутри, напоминая о беспомощности их положения.

Штурм начался с крика десятков глоток. Раздался тяжёлый топот десятков ног, заглушавшего даже утренний птичий щебет. Бандиты двинулись к каменной постройке нестройной толпой, неся перед собой грубые лестницы из сырых жердей.

— Давай, давай, приставляй! — рявкнул кто-то, и первые две лестницы с глухим стуком уперлись в глиняную кровлю у самого края.

Дерево заскрипело под тяжестью тел. И почти сразу же на крышу обрушился град ударов. Топоры и тяжелые тесаки с размаху врубались в старые, высохшие деревянные плахи, с треском раскалывая их.

Богдан совершил два быстрых, точных движения. Гракх, его длинный клинок, проскользнул в зазор между неровными блоками, как холодная змея. Снаружи раздался короткий, обрывающийся стон, а затем тяжелый звук падающего тела. Еще один выпад — и второй нападавший, только что ставивший лестницу, рухнул на камни, хватаясь за бедро. Но это была капля в море. На смену павшим уже лезли новые, озверевшие от ярости головорезы.

Сверху посыпалась сухая, как пыль, глина, забивая рот и нос облаками рыжеватой взвеси. Кровля содрогалась и стонала под напором.

— Отходим! Все к дальней стене! — скомандовал Богдан, и в его голосе не было паники, только холодная необходимость. — Сейчас всё рухнет.

Они едва успели отпрыгнуть к скальной части помещения, как с оглушительным треском балка не выдержала. Вслед за ней, словно костяшки домино, стали проваливаться соседние плахи. В разрыв хлынул слепящий утренний свет, за которым посыпались комья глины, щепа и обломки дерева. С грохотом, поднимая тучи пыли, внутрь обрушился большой участок крыши.

И сразу же, оттуда, сверху, спрыгнули первые бандиты — двое, трое, еще один. Они приземлялись на подушку из обломков, поскальзывались, но быстро вскакивали, размахивая оружием. Их глаза, дикие и жадные, моментально выхватили в полумраке фигуры защитников.

Гринса заняла позицию у каменного очага, прикрывая собой Лиаса и Огнезу. Она выхватила свою укороченную алебарда, и стальное лезвие метнуло в их сторону короткий, холодный блик. Лиас прижал к стене Огнезу, пытаясь заслонить её собой, его лицо было искажено страхом, но руки не дрожали — он сжимал найденную на полу сломанную рукоять кайлы, как последний аргумент.

Богдан же остался стоять в центре помещения, под уцелевшей крышей. Он держал Гракх словно тросточку, которой чертят узор на песке. Руны, выгравированные вдоль клинка, лежали мёртвым, тусклым металлом, не испуская сияния. Сейчас это была просто сабля. Очень длинная, очень острая и попавшая в очень умелые руки.

Четверо бандитов, переглянувшись, с рёвом бросились на него, надеясь задавить числом. Еще четверо тем временем ринулись к баррикаде из возка, навалились на него, и тяжёлая телега, скрежеща колёсами по каменному полу, медленно поползла в сторону. Свет хлынул в широко распахнувшиеся ворота, освещая ещё десяток фигур, готовых ворваться внутрь.

Первый бандит, широкоплечий и грузный мужчина в стёганой безрукавке и рваной волчьей шкуре на плечах, ринулся вперёд. Его бритая голова была покрыта шрамами, а в руках он сжимал боевой топор с широким, серым лезвием. Богдан не отступил. Он сделал короткий, едва заметный шаг вперёд, и Гракх вспорхнул в его руках, превратившись в размытое серебряное пятно. Удар топора встретил не тело, а стальной клинок, и со звонким лязгом отскочил впустую. Но лезвие сабли не остановилось — оно, будто живое, скользнуло в воздухе и бритвенно-тонким краем чиркнуло по выставленному вперёд горлу нападавшего. Головорез замер, на его лице отразилось глубочайшее изумление, и он хватился рукой пульсирующую кровью рану на шее, сделал пару шагов и рухнул.

Техника бандитов была простой и яростной: кричи громче, бей сильнее, полагайся на грубую силу и животный ужас, который сеешь. В теле же Богдана, в каждой связке, в каждом отточенном движении, жила иная память — древнее искусство умелого фехтовальщика. Искусство, где каждый удар был расчётом, каждый парирование — ответом, а клинок — продолжением мысли. Постижение этой науки стоило ему седого пробора в чёрных волосах, чудовищной боли от судорог, когда тело перестраивалось, придавая упругость и силу мышцам. Но оно того стоило.

Он не нападал. Он просто… реагировал. И этого хватало.

Второй бандит, высокий и худощавый боец с жёлтыми зубами, размахивал длинным мечом. Он замахнулся, пытаясь использовать длину оружия, но Богдан уже ушёл из-под удара, пригнувшись. Меч со свистом рассекал воздух. Вместо контратаки Богдан просто выпрямился, и Гракх, словно плеть, взметнулся снизу вверх. Остриё вошло подмышку противника, там, где грубая холщовая рубаха собиралась в складки, и вышло у ключицы. Боец ахнул, выпустив из рук меч, и осел на колени, хватая ртом воздух.

Третий, в потёртой кольчуге, прикрываясь щитом из досок, шёл уверенно, рассчитывая на защиту. Богдан сделал молниеносный выпад вперёд, и кончик Гракха звякнул о край щита, отвлекая внимание. В ту же секунду он сменил хват, и лезвие, описав короткую дугу, проскользнуло поверх щита, вонзившись в незащищённое горло над краем кольчуги. Противник выпустил щит, обе руки потянулись к шее, из горла вырвался булькающий хрип. Он отшатнулся и тяжело рухнул на бок.

Четвёртый, самый молодой из нападавших, с испуганными, бегающими глазами, замер на месте. Он сжимал в трясущихся руках зазубренную секиру, глядя, как его товарищи падают один за другим. Его колеблющийся взгляд встретился с холодным, оценивающим взглядом Богдана. Парень сделал неуверенный шаг назад. И этого оказалось достаточно. Богдан не стал приближаться. Он лишь плавно перенёс вес тела, и Гракх, сверкнув на утреннем солнце, описал в воздухе резкую, короткую дугу. Остриё чиркнуло по запястью юноши, державшего секиру. Тот вскрикнул от боли и удивления, пальцы разжались, оружие с глухим стуком упало на землю. Держась за раненую руку, молодой бандит отпрянул, спотыкаясь, и растворился в толпе у ворот.