Хроники Древней Звезды. книга вторая: Остров Теней и Лжи

Глава 1. Берег «Ржавый Якорь»

Полдень заливал палубу «Серого Гуся» ослепительным, почти белым светом. Солнце стояло в зените, раскаляя деревянные доски настила и заставляя воздух над ними колыхаться прозрачным маревом. Жара была плотной и влажной, но огромный тент из старого паруса, натянутый над кормой, дарил желанную тень. Под ним царила своя особая атмосфера – шумная, полная жизни и далекая от какой бы то ни было мрачности.

Богдан сидел на перевернутой бочке из-под солонины, прислонившись спиной к просмоленному фальшборту. В его руке была грубая глиняная кружка, из которой он медленно потягивал вино. На свету жидкость отливала глубоким рубиновым оттенком, играя гранатовыми бликами. Оно было терпким, с заметной кислинкой и долгим, слегка пряным послевкусием. Мысль о том, что этот напиток когда-то хранился в капитанской каюте Саргана, казалась сейчас невероятно далекой.

Вино разительно контрастировало с убогой посудой, но было на удивление хорошим. «Сокровища капитана Саргана, – с легкой иронией подумал он, – служат на благо простого народа. Почти как социализм, только с пиратами вместо буржуазии».

Напротив него, откинувшись на задних ножках бочки, служившей ей стулом, сидела Гринса. Она держала свою кружку не изящно, а по-хозяйски, обхватив ее ладонью, и время от времени делала неторопливые глотки. Ее каштановые волосы, еще влажные после недавнего умывания в бочке с забортной водой, были заплетены в привычную тугую косу. Следы невзгод и битв постепенно сглаживались, уступая место спокойной, почти ленивой уверенности. Ее лицо, обычно собранное и суровое, сейчас казалось расслабленным. Взгляд был рассеянно устремлен куда-то в сторону берега, где над водой колыхались марева жары.

Рядом с ними, устроившись на ящике из-под сухарей, юный Лиас был полностью погружен в изучение потрепанного кожаного фолианта. Его очки в грубой деревянной оправе постоянно норовили съехать с переносицы, и он время от времени механически, дрожащим от сосредоточенности пальцем, поправлял их. Перед ним стояла кружка с простой водой, а гуляющая вокруг бесшабашная веселость, казалось, лишь заставляла его глубже уходить в мир замысловатых схем и рецептов, выцветших на пожелтевших страницах.

Центром и душой этого импровизированного заведения был Вобла. Дикарь из племени Большеногих, лет пятидесяти, с кожей, похожей на потрескавшуюся от солнца глину, и узкими, покатыми плечами. Его фигура, с мощным торсом и невероятно широкими, почти бочкообразными бедрами, была типична для его народа. Когда он перемещался по палубе, было заметно, как его огромные, плоские стопы, привыкшие к любой поверхности, уверенно и бесшумно ступали по дереву. Сквозь протертые места на его походных штанах из грубой ткани угадывались мускулистые ноги. Сквозь ноздрю была продета полированная кость какого-то мелкого животного. Сейчас на нем был надет свежевыстиранный передник из мешковины, и он сновал между столами, ловко орудуя глиняным кувшином, подливая вино, и своим скрипучим, похожим на скрежет камней голосом перекидывался шутками с посетителями.

Само заведение, не имевшее пока звучного названия, было гениально в своей простоте. Столы были сколочены из ящиков и старых досок. Стулья и табуреты представляли собой пустые бочки разного калибра. А от палящего зноя и редких, но яростных тропических ливней всех укрывал старый, потрепанный штормами, но еще добротный парус, растянутый на шестах, как шатер. Получилось уютно, по-своему просторно и очень колоритно.

Деньги у команды водились. После захвата галеры «Молот Рока» и последующего визита в каюту покойного капитана Саргана, в их распоряжении оказался немалый запас золотых монет. И пока «Серый Гусь» проходил ремонт, золото нашло себе применение здесь, плавно перетекая из кошелей местных жителей обратно в казну корабля, в обмен на хорошее вино, коего команда загрузила со складов Большеногих с избытком.

А необходимость ремонта была суровой и неотложной. Бой с боевой галерой лорда Хагена не прошел даром. Таран «Молота Рока» оставил в боку «Гуся» рваную рану. Временная заплата не выдержала долгого перехода. Корабль начал набирать воду, медленно, но верно погружаясь в объятия океана. Нужно было срочно искать место для починки.

Таким местом оказался «Ржавый Якорь» – пристанище контрабандистов, беглых каторжников и прочего люда, который предпочитал не попадаться на глаза властям. Назвать это поселение городом было бы сильным преувеличением. Трескот, как бывший контрабандист, знал это место очень хорошо.

«Ржавый Якорь» был похож на дитя, рожденное от брака суши и моря, но брошенное обоими родителями на произвол судьбы. Он ютился на плоском, илистом берегу огромной бухты, вода в которой больше напоминала густой бульон из тины и водорослей. Первое, что бросалось в глаза – это дома. Вернее, то, что служило домами. Десятки судов, разных размеров и состояний, были вытащены на берег и перевернуты килем к небу. В их корпусах были прорублены двери и маленькие окошки, из которых вился дымок очагов. Это были старые, отслужившие свой век суда. Они стояли, словно гигантские панцири доисторических черепах, образуя причудливые, кривые улочки.

Между ними ютились хижины, слепленные из «планника» – плавучего тростника, в изобилии росшего на болотах. Эти постройки выглядели еще более временными и хлипкими.

Населяли это странное место не только контрабандисты. Здесь водились и свои, коренные жители. Охотники, с луками и копьями, уходили вглубь болот на своих плоских пирогах. Рыбаки, с сетями, сплетенными из волокон местных растений, добывали крабов, креветок и иную морскую живность, которая умудрялась выжить в мутной воде.

Были и фермеры, или, как их тут называли, «болотные земледельцы». Они выращивали на залитых водой, благодатных илистых полях болотный рис. Рис этот давал невиданные в других местах урожаи, крупный и сытный, но имел один неустранимый недостаток – он насквозь пропитывался своеобразным ароматом болотной воды и тины. Точно таким же характерным запахом обладало и мясо местных животных – болотных плавунов.

Эти существа были одной из визитных карточек «Ржавого Якоря». Похожие на помесь змеи и крокодила, длиной от метра до трех, они обладали кожей болотного цвета с грязно-зелеными и бурыми разводами, что делало их почти невидимыми в мутной воде и в зарослях тростника. Мясо их было жестким, но съедобным, а главной ценностью была их кожа – тонкая, невероятно прочная и водоотталкивающая. Из нее шили обувь, куртки, делали переплеты для книг и даже элементы доспехов. Охота на плавунов была опасным, но прибыльным делом.

Воздух в «Ржавом Якоре» был насыщен густой симфонией запахов: соленый бриз смешивался с терпким ароматом дыма от костров, запахом жареного мяса и свежескошенного тростника. И над всем этим висел несмолкаемый гул – стрекот мириад насекомых, кваканье лягушек, которые чувствовали себя здесь полноправными хозяевами и не стеснялись прыгать прямо по улицам, крики чаек и гомон голосов у пирсов.

Пирсы «Ржавого Якоря» были такими же ветхими, как и все остальное. Скрипучие, пошатывающиеся мостки на сваях, уходившие в мутную воду. К ним были привязаны десятки лодок – от простых челнов до более солидных кораблей, готовых в любой момент отчалить в море за добычей или по срочному делу.

Именно сюда, на единственный более-менее крепкий эллинг, и был вытащен «Серый Гусь». Трескот, старый штурман, знал это место и доверял тамошним умельцам. Он немедленно развернул работы. Плотники под его руководством разобрали поврежденный борт, сняли все ломаные доски, а оставшиеся тщательно проконопатили и просмолили заново. Работа кипела, и скоро корпус корабля приобрел более-менее опрятный вид.

Но была одна проблема, которая останавливала все. В «Ржавом Якоре» можно было купить все что угодно: такелаж, парусину, провизию, даже оружие. Но нельзя было купить хороший корабельный лес. Ни одной лесопилки в округе не было, да они были бы и бесполезны – кривые, чахлые деревца, росшие на болотах, годились разве что на дрова, но никак не на прямую, упругую доску для корпуса корабля.

Поэтому Трескот, закупив все необходимое и оставив подробные инструкции, снарядил небольшую быстроходную шхуну и отбыл в столицу острова, чтобы приобрести там качественный строевой лес. Его отсутствие растянулось на недели.

И пока «Серый Гусь» стоял на эллинге, со снятыми мачтами и зияющим в боку проломом, похожий на раненую птицу, ждущую перьев для крыльев, за хозяйство на корабле отвечал Вобла. Он и еще полтора десятка дикарей-большеногих, которые всей душой прикипели к морю и к своему штурману, остались сторожить судно. И именно Вобла, с его врожденной деловой хваткой, нашел способ не только скоротать время, но и приумножить казну. Так и родилась эта таверна на палубе «Гуся», ставшая на время лучшим заведением во всем «Ржавом Якоре».

Богдан откинулся на своей бочке, чувствуя, как тепло от дерева проникает сквозь тонкую ткань его штанов. Он наблюдал, как солнечные лучи, пробиваясь сквозь щели в тенте, рисуют на палубе причудливые световые узоры. От этих видов, от этого странного спокойствия, от вкуса вина на губах и мерного гудения голосов на палубе, на душе становилось непривычно светло и почти мирно. Они были в безопасности. У них был кров, еда, деньги и даже своеобразный отдых. А о битвах, погонях и заговорах в этот жаркий день думать совсем не хотелось.

А день медленно перетекал в ранний вечер, но жара под парусиновым тентом почти не спадала. Она стала другой – не обжигающей, а томной, густой, наполненной ароматами нагретого дерева, смолы, крепкого вина и пота. Солнце, сместившись к западу, стало бросать более длинные, золотистые тени, которые ложились на палубу причудливыми узорами, очерчивая контуры бочек, ног столов и фигур сидящих людей.

Ожидание, в котором оказалась команда «Серого Гуся», могло бы тяготить, но здесь, в «Ржавом Якоре», оно обрело свою особую, ленивую ритмику. Дни текли медленно, как густой мед, и каждый из них приходилось осознанно проживать, наполняя простыми делами и нехитрыми радостями, чтобы не сойти с ума от безделья. И лучшим средством от тоски, как выяснилось, стала их собственная палубная таверна.

Богдан сидел в той же позе, откинувшись на своей бочке. Он не помнил, какую по счету кружку вина держал в руке. Рубиновая жидкость исчезала медленно, он скорее смаковал каждый глоток, растягивая удовольствие, чем пил. И что самое удивительное – абсолютно не хмелел. Легкая, приятная теплота, разливавшаяся по жилам, – вот и все, на что было способно даже самое крепкое вино из запасов Саргана. Его новое тело, дар (или проклятие) профессора Градова, оказалось обладателем стойкого, почти метаболического иммунитета к алкоголю. Он мог пить как губка, но дальше легкого, едва уловимого хмеля дело не шло. Команда, видя это, смотрела на него с суеверным почтением, приписывая эту способность его загадочной природе «скитальца».

Ему было около тридцати лет, но последние недели, проведенные в этом мире, жестоко над ним поработали. Непродолжительное по меркам календаря, но невероятно насыщенное время, прошедшее с того момента, как он очнулся у водопада, успело оставить на его лице свои отметины. Под глазами залегла постоянная тень усталости, а в уголках губ и у внешних краев глаз прорезались новые, четкие морщинки – следствие не возраста, а колоссального напряжения, шока от пережитого и той чудовищной цены, что он заплатил за победу над Гракхом. Среди густой, черной как смоль шевелюры у висков пролегли первые, но уже отчетливые седые пряди – словно мороз тронул уголь. От прежнего Богдана, IT-гения, купавшегося в лучах доверия менеджеров, не осталось и следа. Его взгляд, когда он смотрел на окружающий мир, стал спокойным, тяжелым и пронизывающим. В нем читалась не злоба, а холодная, накопленная опытная ясность, способная в мгновение ока оценить угрозу и найти выход.

У его пояса, в простых, но добротных кожаных ножнах, висел клинок. Тот самый, узкий и смертоносный, что когда-то принадлежал Гракху. Богдан относился к нему со странным, почти бытовым спокойствием. Он не любовался им, не чистил его с фанатизмом, но и никогда не выпускал из поля зрения. Оружие стало для него таким же неотъемлемым атрибутом существования, как когда-то в другом мире им был смартфон – инструмент, связывающий его с реальностью, гарант выживания. Он лежал у бедра тяжелой, прохладной гарантией, что в этом мире с его чудесами и ужасами у него есть последний, железный аргумент.

Команда, оставшаяся на корабле, по умолчанию считала его капитаном. Он был тем, кто привел их сюда, кто стоял насмерть у водопада и кто победил неукротимого Гракха в честном поединке. Но в вопросах корабельного хозяйства, ремонта и быта они безоговорочно слушались штурмана Трескота, а в его отсутствие – Воблу. Бывший дикарь, а ныне кок и фактический боцман, оказался прирожденным хозяйственником. Его авторитет был подкреплен не силой клинка, а практическим умом и недюжинной физической силой.

Совсем иначе вино действовало на Гринсу. Амазонка-воительница из народа Скалига сидела, откинув голову, и ее обычно острый, фокусированный взгляд стал рассеянным и влажным. Легкий румянец проступил на ее щеках, контрастируя с идеально белой, почти фарфоровой кожей. Казалось, загар был не в силах прилипнуть к этой аристократичной бледности, дарованной ей северной кровью. Ее светло-бирюзовые глаза, обычно холодные, как айсберги, сейчас потемнели, стали цветом морской волны в летний день, и в них плавали золотые искорки от заходящего солнца.

Ее каштановые волосы, заплетенные в сложную косу, немного растрепались, и несколько прядей выбились, обрамляя лицо. Что касалось одежды, то Гринса явно не утруждала себя излишними условностями. Ее наряд состоял из короткой, до середины бедер, кожаной юбки, расшитой по подолу металлическими бляшками в виде стилизованных волчьих голов, и такого же нагрудника, больше похожего на два скрепленных между собой диска, прикрывавших грудь. Эта «броня» оставляла открытым гибкий, мускулистый живот, спину и плечи. Одежда скорее подчеркивала и демонстрировала ее совершенную, тренированную фигуру, нежели скрывала ее.

Мужчины, сидевшие за соседними столами, невольно заглядывались на нее, привлеченные этой дикой, не знающей стеснения красотой. Но их взгляды тут же опускались или отводились в сторону, когда они замечали то, что разительно отличало ее от всех остальных женщин. Из-под края короткой юбки, плавно изгибаясь, свисал длинный, около полуметра, гибкий и мускулистый кожаный хвост. Он лежал на палубе, подобно отдыхающей змее, но был явно живым и выразительным. В моменты, когда Гринса о чем-то задумывалась или что-то чувствовала, кончик ее хвоста слегка подрагивал или отстукивал по дереву неторопливый, почти кошачий ритм. Сейчас, в состоянии легкого опьянения, он совершал ленивые, плавные движения, изредка щелкая о палубу с мягким стуком.

Неподалеку от них, устроившись в тени груды свернутых канатов, Лиас, юный писарь, был полностью погружен в чтение. Он казался еще более худым и нескладным на фоне крепких, загорелых матросов. Ему на вид было лет шестнадцать, не больше, и его угловатость выдавала в нем подростка, еще не до конца сформировавшегося.

Самым заметным изменением в его облике были очки. Те самые «нервюры», как он их сам называл, были починены. Местный кузнец, который помимо подков и гвоздей занимался шлифовкой линз для подзорных труб местных контрабандистов, оказался настоящим мастером. Он взял старую, разбитую роговую оправу Лиаса, аккуратно отполировал два идеальных круглых стекла и вставил их, укрепив тонкой медной проволокой. Новые линзы были куда более качественными, чем прежние, и теперь юный писец видел мир с невиданной доселе четкостью. Он с наслаждением водил пальцем по строчкам, вглядываясь в замысловатые буквицы и иллюстрации.

Книги он брал из небогатой капитанской библиотеки, оставшейся от Саргана. Выбор был невелик и сугубо прагматичен: несколько томов по морскому делу – «Справочник капитана по навигации в водах Океании», «Устройство и такелаж трехмачтовой шхуны», и пара фолиантов по геральдике знатных домов. Пиратскому капитану, как выяснилось, было жизненно необходимо знать, стяг какого могущественного лорда или торговой гильдии развивается на мачте корабля, который он собирался взять на абордаж. Ошибиться – означало навлечь на себя гнев не просто богатого купца, а целого государства с его флотом.

Когда Лиас наклонялся над книгой, из-под его светлых, почти льняных волос становились видны уши. Они были не такими, как у всех. Более длинные, с чуть заостренными, изящными кончиками. Богдан давно это подметил – они были поразительно похожи на уши эльфов из фэнтези-фильмов его мира. Но что удивительнее всего, кроме Богдана, это никого, похоже, не удивляло. Для обитателей этого мира, включая самого Лиаса, такая форма ушей была само собой разумеющейся, одной из многих вариаций нормы.

Тихий вечерний гул на палубе, казалось, отступил, создав вокруг их угла под тентом свой собственный, изолированный мирок. Гринса перевела на Богдана влажный, затуманенный хмелем взгляд. Ее бирюзовые глаза были полны сложной, противоречивой эмоции – злобы, признательности и глупого отчаяния.

– Вот я сижу здесь… с тобой. Пью, – произнесла она, и слова ее слегка заплетались. – И даже захмелела. Хотя ты мне враг. Я должна тебя убить. Должна!

Богдан медленно повернул голову в ее сторону. Его лицо не выражало ни страха, ни раздражения, лишь спокойное, усталое любопытство.

– Так что тебе мешает? – спокойно спросил он, жестом обводя их сидячие места. – Ты здесь, я здесь. Никто не мешает. Вперед, попробуй.

– Я не могу! – воскликнула Гринса, и ее возглас прозвучал почти как рычание. Ее хвост резко дернулся и с силой хлопнул по палубе. – Я опозорю честь моего клана! Хотя… хотя ты убил моего мужа!

При этих словах перед внутренним взором Богдана с фотографической четкостью всплыла та самая сцена у водопада. Яркая, как вспышка боли. Гринса, сидящая на плечах гигантского мохнатого циклопа. Тело того исполина, абсолютно голое, поражало своей первобытной мощью. Широкая, как бочка, грудь, бугрящиеся под кожей, похожей на потрескавшуюся от солнца глину, мышцы. Через могучие плечи были перекинуты толстые кожаные ремни. Но самое жуткое было наверху. Лысая голова с мощным, покатым лбом, из центра которого торчал короткий, толстый, серый рог, похожий на обломанный наконечник копья. А под ним, в середине лба, сидел единственный глаз – огромный, желтый, с вертикальным зрачком, как у ящерицы. Все тело гиганта ниже пояса, его торс и руки покрывала густая, темно-рыжая шерсть, делавшая его похожим на какого-то лишенного всякой грации первобытного сатира, воплощение только грубой, звериной силы.

И он, Богдан, всадил ему пулю прямо в этот единственный, желтый глаз.

– Он, конечно, был блохастой сволочью, – продолжала Гринса, мрачно глядя в свою кружку, словно разговаривая с ней. – Но он был моим мужем.

«Насчет блох она, пожалуй, не преувеличила», – промелькнула у Богдана непрошеная, циничная мысль, на которую его мозг, воспитанный в мире гигиены и дезодорантов, отреагировал сам собой. Учитывая ту густую шерсть…

– А еще ты убил мою сестру, – голос Гринсы стал тише, но ядовитее. – Она была, конечно, кровавой стервой. Но она была моей сестрой. И ты убил ее мужа. Хотя его мне не жалко. Как жил тупым бараном, так и погиб.

В этот момент в разговор неожиданно вмешался Лиас. Он аккуратно отложил свой фолиант, прикрыв его ладонью, чтобы ветерок не перелистывал страницы, и устремил на амазонку свой серьезный, чуть растерянный взгляд сквозь отполированные линзы очков.

– Простите, но… если вы их так не любили, зачем же тогда за них мстить? – спросил он с искренним недоумением юного логика.

Гринса резко повернулась к нему, и ее хвост снова угрожающе взметнулся.

– Я обязана отомстить! – прошипела она. – Одно дело – их не любить в своем сердце. И совсем другое – пить вино с их убийцей! Это – плевок на их могилы!

– Тогда повторяю, – без изменений в интонации произнес Богдан. – Что тебе мешает прямо сейчас перестать пить и начать мстить? Вот он, я. Вон он, твой клинок, прислонен к бочке.

– Я не могу! – это уже было почти срывом. Гринса сжала кулаки, и ее плечи напряглись. – Ты… ты освободил меня тогда, из той бочки, где эти людоеды меня мариновали! Ты мог оставить… мы были врагами! Но ты не оставил! Для воина Скалига даже такая милость от врага – долг, который нужно вернуть! Убить того, кто даровал тебе свободу, когда мог и не делать этого – это величайшее бесчестие! Это оскорбит честь моего клана сильнее, чем сама твоя смерть!

Богдан несколько секунд молча переваривал эту информацию. Он медленно поднял брови.

– То есть, позволь уточнить, – сказал он, и в его голосе впервые зазвучали нотки легкого, почти саркастического изумления. – Убить меня – оскорбить честь клана, потому что я освободил тебя из бочки с соленьями. А не убить меня – и не отомстить за родичей – это тоже оскорбить честь клана? Я правильно понял эту… своеобразную арифметику?

– Именно так! – с гордым, почти торжествующим видом подтвердила Гринса, кивнув так энергично, что ее растрепавшаяся коса запрыгала у нее за спиной.

Богдан молча поднял свою кружку.

– Что ж… За железную логику! – провозгласил он тост и отхлебнул вина.

Гринса, словно приняв вызов, залпом осушила добрую половину своей кружки. Она тяжело дышала, грудь ее вздымалась. Казалось, алкоголь и буря эмоций окончательно распарили ее мозг.

– А потому я… я решила так! – объявила она с внезапной театральной важностью. – Я спасу тебе жизнь! Один раз. Чтобы… чтобы восстановить равновесие! Чтобы снять с себя позор долга. А потом… а потом я тебя сама и убью! И похищу эту девчонку, Огнезу… все по плану!

– Давно хотел спросить, – Богдан поставил кружку, его голос вновь стал деловым и ровным. – Зачем вы вообще охотились за Огнезой? Что вам от нее нужно?

Гринса на мгновение задумалась, словно пробираясь сквозь хмельные туманы в глубины памяти.

– Мать Скелетов послала нас за рыжей девочкой, – произнесла она почти ритуальным тоном. – Дочкой лорда-протектора. Наша священная леди, мать всех Скалига… она создала нас, вдохнула в нас жизнь и волю. И мы обязаны повиноваться ей без вопросов. Она приказала – мы идем и берем. Таков закон.

Она умолкла, уставившись в темнеющее небо за краем тента. Внезапная откровенность, казалось, истощила ее. Хмель, ярость и чувство долга вели в ней непримиримую войну, и исход ее был неясен. Богдан наблюдал за ней, понимая, что перед ним не просто враг, а загнанный в угол собственными кодексами и приказами солдат.

– Значит, так и будем жить, – тихо заключил он, больше для себя. – В ожидании, когда ты спасете мне жизнь. Интересно, какой для этого подвернется случай.

Гринса ничего не ответила. Она просто сидела, обхватив свою кружку, ее гордый профиль был обращен к зареву заката, а походный хвост бессильно лежал на палубе, лишь кончик его изредка вздрагивал, выдавая бурю внутри.

Разговор в их углу постепенно угас. Гринса, окончательно захмелев, уронила голову на сложенные на столе руки. Богдан смотрел в темнеющую воду бухты, его мысли медленно кружились вокруг абсурдной ситуации с амазонкой. Лиас, дочитав главу, аккуратно закрыл фолиант и, сняв очки, принялся протирать линзы.

Именно он первым заметил движение на рейде. Его зрение, теперь острое благодаря новым линзам, выхватило из сумерек небольшой силуэт, входящий в бухту.

– Смотрите, – тихо сказал он. – Корабль.

Богдан повернул голову. В пролив между молами входило юркое одномачтовое суденышко под зарифленными парусами.

– Местные рыбаки, – предположил Богдан.

– Нет, – покачал головой Лиас. Его взгляд был прикован к корме. – Флаг… черный дельфин на золотом поле. Это штандарт лорда-губернатора!

На палубе воцарилась настороженная тишина. Богдан подошел к фальшборту. Теперь он видел фигуру на носу катера – человека, который, готовясь к сходу на берег, сделал несколько шагов, и в его движении угадывалась привычная, въевшаяся в мышечную память хромота. Цепи давно не было на его ноге – Богдан сам срубил ее тогда, на острове Большеногов, – но тело помнило годы, проведенные в оковах. Эта характерная подволока ноги была как печать прошлого.