- -
- 100%
- +
2.4. Считаем
Для этого расчёта хватит кухонного стола, телефона с калькулятором и одного вечера. Семья: двое взрослых, один ребёнок, белые зарплаты, ипотека — самая обычная конструкция. Год у семьи тоже обычный: никто не покупал квартиру и не оплачивал операций, всё сплошь рутина. Посчитаем этот год дважды — и сравним два итога.
Числа для такого расчёта не нужно вспоминать — они записаны. История платежей в банковском приложении помнит год лучше любого дневника: клиника, школа искусств, зал, банк — всё с датами и суммами. Полчаса пролистывания — и год разложен по кучкам. Останется два умножения.
Первый счёт — то, что семья может вернуть. Прозой, в строку. Лечение за год — зубы у обоих взрослых, анализы, пара визитов с ребёнком — 60 000. Обучение ребёнка — курсы и кружок, 4 000 в месяц весь учебный год — 48 000.
Дальше. Спорт — абонемент в зал и секция — 30 000 на всех. Проценты по ипотеке — не платёж целиком, а то, что уходит банку сверху долга, — за год 300 000; у молодой ипотеки проценты съедают большую часть платежа, это её известное свойство. Сколько именно съели за год, банк знает до копейки и говорит по первой просьбе — эту сумму даже не придётся собирать по платежам.
Складываем и умножаем. Расходов набралось 60 000 +48 000 +30 000 +300 000 = 438 000. Возврат — тринадцать процентов от этой суммы: 438 000 × 0,13 = 56 940. Назовём это число X: столько лежит для этой семьи по итогам одного обычного года.
Тут нужна честная оговорка, потому что число получилось видное. Львиную долю в нём делает ипотека: уберите её — останется 138 000 расходов и 138 000 × 0,13 = 17 940 возврата. Семья без ипотеки считает по той же формуле, но итог у неё скромнее втрое. Запомним оба варианта X — большой и скромный, — они оба нам понадобятся.
Второй счёт — то, что семья экономит наличными расчётами. Тот же самый год, те же люди. За год случились три сделки «без бумаг, зато дешевле»: репетитор для ребёнка — 2 000 за занятие, сорок восемь занятий, 96 000 за год; мастер по мелкому ремонту — 70 000; стоматолог — тот самый, октябрьский, с теми же 80 000. Скидка в таких сделках обычно около пяти процентов.
Каждая из трёх в свой момент ощущалась маленькой победой. Репетитор «без бумаг» вышел дешевле, чем сосед платит своему; мастер скинул за наличные, не торгуясь; у стоматолога сумма и так пугала, скидка её очеловечила. Три раза за год семья выходила из сделки с чувством, что сыграла неглупо.
Считаем экономию по каждой строке: репетитор — 96 000 × 0,05 = 4 800; мастер — 70 000 × 0,05 = 3 500; стоматолог — 80 000 × 0,05 = 4 000. Итого 4 800 +3 500 +4 000 = 12 300. Назовём это число Y: столько семья выиграла за год на всех «дешевле» сразу.
Прежде чем сравнивать — почему это сравнение никогда не происходит само. Y человек чувствует кожей: скидка случается в конкретную секунду, в кассе, с суммой на слуху — три раза в год семья физически переживала свою экономию. X не переживается ни разу: он не случается в какой-то момент, он просто тихо лежит, а лежащее не щиплет. Сравнивать ощутимое с неощутимым голова отказывается — поэтому сравнение приходится делать на бумаге, руками.
Обе формулы теперь опубликованы, и обе умещаются в строку. X — сумма расходов на лечение, учёбу, спорт и проценты, умноженная на 0,13. Y — сумма наличных сделок года, умноженная на 0,05. Осталось поставить числа рядом.
С ипотекой: 56 940 против 12 300 — X больше Y в четыре с половиной раза. Без ипотеки: 17 940 против 12 300 — больше в полтора раза. Полтора — число неэффектное, и оно останется в книге как есть: подгонять его до красивого — значит врать, а враньё в расчёте читатель находит быстрее, чем автору хочется думать.
Подогнать, к слову, было бы несложно, и стоит показать, как это делается, — чтобы приём был виден издалека и в других книгах. Берётся семья с двумя детьми, дорогой ипотекой и платной учёбой — X раздувается до шестизначного. Наличные сделки, наоборот, урезаются до одной. Получилось бы «в двадцать раз» — и не стоило бы ничего, потому что читатель подставил бы свои числа и поймал книгу за руку на первой же странице с калькулятором.
К тому же полтора раза — это ещё не вся разница, потому что два столбика не независимы. Наличный стоматолог принёс 4 000 в столбик Y — и одновременно унёс 10 400 из столбика X: его 80 000 остались без следа и из возврата выпали. Каждая такая сделка работает дважды — прибавляет мелочь справа и вычёркивает строку покрупнее слева. Столбики соединены сообщающимся сосудом, и переливается по нему всегда в одну сторону.
Ради честности — не каждая сделка соединена. Мелкий ремонт в перечень поводов не входит: его 3 500 экономии по меркам этого расчёта чистые, из X им вычёркивать нечего. Формула не требует, чтобы наличные проигрывали всегда и везде, — ей достаточно того, что там, где сделка совпадает со строкой перечня, скидка 5% и возврат 13% дерутся за одни и те же деньги. Исход этой драки задан двумя ставками заранее.
Можно пересчитать год этой семьи с учётом соединения. Если все три наличные сделки провести со следом, Y исчезает — минус 12 300; зато в X добавляется как минимум стоматолог — плюс 10 400, а у скромного варианта X это рост более чем вполовину. Экономия и возврат конкурируют за одни и те же сделки, и проигрывает в этой конкуренции всегда одна сторона стола.
Осталось сказать, чем этот расчёт не является. Он не доказательство, что у любой семьи выйдет так же: у кого-то нет ипотеки, у кого-то нет репетитора, у кого-то год без единого врача. Он — опубликованная формула с открытыми допущениями. Вечер, кухонный стол, свои числа вместо условных — и у вас будет собственная пара X и Y, единственная, которая имеет значение.
Кстати, именно поэтому числа здесь условные, а не «средние по стране». Среднее притворялось бы фактом, требовало бы источника и устаревало бы с каждым годом; условное число не притворяется никем — оно честно стоит на месте, которое читатель займёт своим. Из двух видов чисел книга всюду выбирает то, которое можно заменить, а не то, которому положено верить.
Напоследок можно посчитать и сам вечер за столом. Пролистать историю платежей и сделать два умножения — час, с перекуром. Если по итогам часа обнаружится хотя бы скромный X в 17 940 — выйдет почасовая ставка, которую мало какая работа предложит человеку без подготовки и диплома. Считать свой год оказывается самым высокооплачиваемым занятием года — смешное следствие, но формула выдаёт его честно.
Год в этом расчёте был один. Одни и те же люди, зубы, кружки и квадратные метры. Разными оказались только записи об этом годе — и цена, по которой каждая из записей принимается обратно.
2.5. Кому не вернут
У Валентины Петровны с пятого этажа этой зимой выдался дорогой февраль. Колено, снимки, платная клиника — врачей она выбирает тщательно и на здоровье не экономит. Заплатила из серванта, из конверта: квартира, которую она сдаёт, приносит наличными, и лечится Валентина Петровна тоже наличными. Так у неё устроен весь домашний оборот, и устроен давно.
Система серванта отлажена годами и работает без сбоев. Двадцать пятого числа жилец заносит конверт; из конверта — на жизнь, на врачей, на подарки внуку; остаток в дальний ящик, на чёрный день. Никаких банков, никаких историй платежей, всё под рукой и всё своё. Валентина Петровна довольна этой системой и не без оснований: система ни разу её не подвела.
Про возврат ей рассказала соседка по подъезду — та самая семья с калькулятором могла бы жить этажом ниже. Тринадцать процентов с лечения возвращают, сказала соседка, мы вернули, в этом году особенно кстати вышло. Валентина Петровна женщина практичная: у неё за зиму набежало прилично, тринадцать процентов с этого — деньги, а не мелочь. Она попросила внука посмотреть, как это делается.
Внук посмотрел. Поводы — есть: лечение, первая строка перечня, всё как у людей. Следы — есть: клиника у Валентины Петровны приличная, с кассой, бумаги ей выдали не спрашивая. По всем статьям она подходила — повод и след, готовая пара; не хватило третьего — того, что у человека с зарплатой есть по умолчанию. Упёрлось всё не в бумаги, не в очереди и не в чей-то отказ — в арифметику, простую до обидного.
Возврат — это возврат: отдают не чьи-то деньги, а ваши же, удержанные заранее. С доходов Валентины Петровны заранее не удерживали ничего — квартира платит ей мимо всякой кассы, целиком, до копейки. Переплаты нет. Возвращать нечего.
Формула здесь — самая короткая из всех. Возврат — тринадцать процентов от внесённого; внесено ноль, и 0 × 0,13 = 0. С этим равенством не поспоришь, его не обжаловать и не обойти — не потому, что оно строгое, а потому, что в нём нечему уступать.
Деньги семьи с калькулятором ездят туда и обратно: тринадцать процентов уезжают с каждой зарплаты и частями возвращаются после каждого посчитанного года. Деньги Валентины Петровны никуда не ездят — они приходят целиком и целиком остаются в серванте. У неподвижных денег не бывает обратного билета; обратный билет выдают только тем деньгам, которые куда-то уезжали.
Одно и то же колено в одной и той же клинике теперь стоит соседкам по-разному. Снимки и лечение — 40 000 у обеих. Соседке снизу вернётся 40 000 × 0,13 = 5 200, и её колено обошлось в 34 800. Колену Валентины Петровны цена — ровно 40 000: те же врачи, тот же прейскурант, а итог дороже — ровно на те 5 200, которые соседке вернутся.
Заметьте, чего в этой истории нет. Нет отказа: никто не рассматривал дело Валентины Петровны и не выносил решения. Нет наказания: в правилах не существует пункта про неё, её никто не вычислил и не пометил. Есть перерасчёт, который честно пересчитал её переплату, — а переплаты не было. Тёплая зима не возвращает денег тому, кто не платил за отопление.
Возражать здесь некому и не о чем: формула не знает, кто такая Валентина Петровна, и знать не обязана. Она просто умножила ноль на 0,13 — с тем же равнодушием, с каким умножала чужие 438 000.
В этом главное отличие пустого места от запрета. Запрет можно оспорить, обойти, отменить — у запрета есть автор, с которым можно спорить. У пустого места автора нет. Валентина Петровна не может вернуть за лечение ни рубля — не потому, что её наказали, а потому, что вычитать не из чего.
Пустое место к тому же невидимо изнутри. Оно не приходит письмом, не списывается со счёта, не встречается в серванте — сервант полон, и полон честно заработанным. Увидеть его можно только со стороны, из чужой квартиры: у соседей на этом месте что-то лежит, у тебя — ничего. Валентина Петровна и прожила бы с ним всю жизнь не глядя, если бы соседка не рассказала про свой февраль.
И это единственный способ вообще не участвовать в этой механике. Не бывает маленького возврата за наличный год — бывает никакого. Семья с кухонным калькулятором может спорить о размере своего X; у Валентины Петровны нет X, о котором можно спорить. На месте самого числа — то самое пустое место.
Она, к слову, восприняла новость спокойно — пожала плечами и убрала конверт обратно в сервант. Не расстроилась, не возмутилась: нет так нет, не больно-то и хотелось. Внуку сказала, что все эти проценты — морока, а у неё всё своё и всё на месте. В сервантной системе координат она права: там действительно всё на месте, до последней купюры.
Мелким шрифтом: конструкция, надо признать, изящная — уклониться от неё нельзя именно потому, что она никого не держит. Налоговая, надо думать, не нарочно. Так получилось само.
Сами деньги всё это время никуда не делись. Они по-прежнему лежат — за прошлый год, за позапрошлый ещё лежат: пломбы, секции, проценты, посчитанные и непосчитанные, с формулой в одну строку и сроком в три года. Лежат у тех, за кого их вносили — заранее, вслепую, по нормативу.
А у Валентины Петровны на этом месте ничего не лежит. Не забрали, не отняли, не заморозили — там просто никогда ничего не появлялось. Пустое место не болит и не напоминает о себе; она узнала о нём случайно, от соседки, и назавтра, вероятно, забыла.
Это первая цена неуплаты — и обратите внимание, какая она тихая. Ни штрафа, ни письма, ни чьего-либо интереса: механизм, который возит деньги другим, рядом с ней просто молчит. Дорогие вещи вообще редко шумят. Самые дорогие — молчат так, что о них узнаёшь от соседки.
Глава 3. Серая зарплата: счёт на потом
Конверт приятен на ощупь. В нём лежит сумма, которая на карту не пришла бы: с карты вечно что-то удерживают, а здесь — всё целиком, до рубля. Ощущение прибавки. Как будто вам доплатили за готовность не усложнять.
Физически произошло другое. Работодатель не заплатил за вас в фонды — деньги, которые копились бы на вашу пенсию, ваш больничный, ваш декрет. Эти деньги остались у него. Вам достался конверт — кусок цены вашего труда, выданный наличными.
То есть прибавка пришла не сверху вашей зарплаты, а изнутри неё. Вы получили сейчас кусок того, что работало бы на вас потом. Разницу оставил себе человек, который вручил вам конверт.
Ощущение и устройство здесь разошлись, и разошлись сильно. По ощущению вам дали — по устройству у вас взяли, причём взяли с вашей же помощью: вы профинансировали чужую экономию из собственной будущей пенсии. Такой сделки в обычной жизни не бывает; в жизни с конвертом она случается каждый месяц, десятого числа.
Дальше эта сделка живёт своей жизнью, и жизнь у неё длинная. По ней наступают сроки — не скоро, зато все сразу. По ней выясняется, что человек с приличным заработком не может этот заработок никому показать. По ней однажды перестают платить вовсе — и спросить оказывается не с кого.
В этой сделке есть заёмщик и есть кредитор. Заёмщик о ней знает: он её придумал, посчитал и выдал конвертом. Кредитор — нет. Он стоит с конвертом в руках и чувствует себя человеком, которому доплатили.
3.1. Заём под ноль процентов
Десятое число, зарплата. На карту приходит официальная часть — скромная; вы привыкли к ней не присматриваться. Остальное — наличными: где-то раздают конверты в бухгалтерии, где-то просто отдают в кабинете, купюрами, без церемоний. Ритуал в каждой конторе свой, суть одна.
Две суммы даже ощущаются по-разному. Официальная — цифра в приложении банка, её никто не пересчитывает. Конвертная — тёплая, наличная, её можно подержать. Обсуждать это не принято, да и незачем: у нас все так работают, отчего кажется, что схема — просто погода, в которой все живут.
Погода тут ни при чём. Произошла сделка, у неё есть стороны и есть условия. Разберём медленно и без оценок — что произошло с деньгами.
С официальной части всё как обычно: тринадцать процентов удержали, взносы работодатель заплатил сверху, от себя. С остальной части не произошло ничего. Ни налога, ни взносов — ни рубля в вашу пенсионную историю, в ваш будущий больничный, в ваш возможный декрет.
Но деньги, которые туда не ушли, не растворились в воздухе. Они существуют и лежат в конкретном месте — у работодателя. Он не заплатил, значит, сэкономил. А вся серая часть цены вашего труда — вместе с сэкономленным — лежала у него, и её надо было куда-то деть.
Он и дел. Часть — вам, в конверт. Часть — себе. Обязательно себе: если бы он отдавал вам всё, затея не имела бы для него смысла — никто не выстраивает схему, чтобы выйти в ноль.
Мелким шрифтом. В документах это называется «страховые взносы» — словосочетание, которое ни один живой человек не произносил вслух добровольно. У ведомств вообще талант называть ваши деньги так, чтобы они переставали казаться вашими.
Теперь вопрос, который в день зарплаты не приходит в голову: чьи деньги он сэкономил.
Взносы — не подарок работодателя государству. Это часть цены вашего труда — та, которая выплачивается не в руки, а вперёд, на время вашего отсутствия на работе: в болезнь, в декрет, в старость. Работодатель платит её не из щедрости, а потому что столько стоит ваш найм.
Когда он перестаёт её платить, цена вашего труда падает. А выглядит всё наоборот: на руки — больше. Весь фокус в том, что кусок вашего «потом» выдали вам сейчас, наличными, и назвали прибавкой.
Считаем. Пусть в конверте — 40 000 в месяц. Возьмём откровенно условную прикидку: сверх этой суммы в фонды ушла бы примерно треть, около 13 000. За год: 13 000 × 12 = 156 000 — столько ежегодно не доходит до ваших фондов и остаётся в его обороте; подставьте свои числа: треть от серой части, умноженная на двенадцать.
И вот здесь сделка переворачивается. Смотрите, кто в ней кто.
Деньги, которые работали бы на вас, остались у него — и работают на него. Он ими пользуется: платит поставщикам, закрывает кассовые разрывы, покупает что считает нужным. Это и называется заёмными средствами — с той разницей, что банку за такие деньги платят процент, а вам не платят ничего.
Причём это не фигура речи, а прямая альтернатива. Те же самые деньги он мог бы взять в банке — кредитной линией, под живой процент, с залогом и с человеком, который звонит при просрочке. Вместо этого он берёт их у вас: без процента, без залога и без звонков. С его стороны это отличная сделка, и он её условия прекрасно понимает — он их и составил.
Вы вторая сторона той же сделки — та, что сидит напротив. И понимать тут стоит одно: он не «немного экономит на налогах» — он кредитуется. У вас.
В этой сделке вы кредитор. Вы выдали заём — не заметив этого, без подписи и без спроса, но выдали: ваши будущие деньги остались в чужом обороте и крутятся там годами.
Почему кредитор этого не замечает — объяснимо. Взносы никогда не проходят через руки: их не выдают и не удерживают на глазах, они существуют где-то между бухгалтерией и фондами. А деньги, которых вы не держали в руках, не ощущаются своими — их не жалко, потому что нечего вспомнить. Одолжить то, чего как бы нет, можно совершенно безболезненно.
Только «как бы нет» — свойство ощущения, а не денег. Деньги есть, у них есть сумма, и они сейчас не у вас.
Условия у займа такие. Ставка — ноль: за двадцать лет пользования вашими деньгами вам не доплатят ни рубля. Срок — до пенсии: раньше, чем вам понадобится больничный, декрет или старость, возврат не предусмотрен. Обеспечение — отсутствует: ни расписки, ни договора, ни графика платежей.
Про ставку добавлю одно наблюдение. Ноль — это не «ничего», это меньше, чем ничего: самый скромный вклад за двадцать лет хоть что-то приносит, а рубль, пролежавший двадцать лет без движения, к концу срока уже не сегодняшний рубль. Заём под ноль на такой срок — заём себе в убыток. Банкиры за подобные условия увольняют.
Последний пункт стоит перечитать отдельно. Отсутствие бумаг — не небрежность, а конструкция: серая часть потому и серая, что нигде не записана. Это кредит, единственное доказательство которого — память заёмщика.
Ни один банк не выдал бы денег на таких условиях. Ни один взрослый человек, увидев такие условия на бумаге, не поставил бы под ними подпись. Вы и не ставили — в этом всё дело.
Хотя один момент, когда условия прозвучали вслух, был. Собеседование: «зарплата такая-то, официально проводим поменьше». Вы кивнули — потому что спрашивали вас про работу, а не про заём, и слово «кредит» в комнате не звучало. Этот кивок — вся письменная часть вашего договора.
И здесь надо сказать прямо одну вещь, она важнее расчётов. Вы эту сделку не придумывали и условий не выбирали. Вам так платят — формулировка точная: платят вам, а решают за вас. В этом договоре вы пострадавшая сторона.
Но у пострадавшего кредитора заём не перестаёт быть займом. Ставка по нему по-прежнему ноль, срок по-прежнему до пенсии. А у всякого займа, даже беспроцентного, есть день, когда по нему приходит расчёт — и приходит он не тем, чем брали.
3.2. Чем возвращают
Есть документ, в котором вы зарабатываете двадцать тысяч. Не тот вы, который каждый месяц пересчитывает конверт, а вы официальный — тот, что существует в выписках. Этот второй вы работает на той же работе, в той же комнате, но получает втрое меньше.
Выписку можно открыть в личном кабинете — это минутное дело. Годы лежат в ней ровными строчками: двадцать тысяч, двадцать тысяч, двадцать тысяч. Ни премий, ни роста, ни того года, когда вы тащили два проекта сразу, — биография человека, у которого никогда ничего не происходило.
Забавного здесь мало, потому что заём возвращают не вам лично, а ему. Все выплаты, которые приходят человеку от фондов, считаются от официального заработка. Не от того, что вы получаете, — от того, что записано.
Со вторым собой вы почти не пересекаетесь. Он появляется в редкие моменты — когда нужна выписка, справка, что-то бумажное — и всякий раз слегка удивляет: неужели это я. Между тем он существует непрерывно, и каждый конверт делает его беднее относительно вас: вы получили 60 000, он заработал 20 000, и в его биографию месяц лёг именно так.
Проблема в том, что у него, а не у вас, накапливается стаж и копятся взносы. И платить в будущем фонды станут ему — по его биографии, не по вашей.
Таких выплат три: пенсия, больничный, декрет. Это и есть валюта, которой возвращают беспроцентный заём, — и по всем трём расчёт идёт со вторым вами, с тем, что на двадцати тысячах.
Валюта, заметьте, неудобная. Деньгами на счёт заём не вернут никогда — только размерами будущих выплат, и получить их можно лишь в комплекте с событием: болезнью, ребёнком, возрастом. Отказаться от события нельзя, перенести на удобный месяц тоже.
Возьмём для всех трёх платежей одну условную пару чисел — ту же, что и раньше. На руки — 60 000: официальная часть 20 000 плюс конверт 40 000. Все цифры дальше откровенно условные, но формулы открыты — подставляйте свои.
Начнём с самого дальнего платежа.
Пенсия, если убрать подробности, состоит из двух частей. Одна фиксированная — её платят всем, кто набрал стаж, и от зарплаты она не зависит. Вторая накапливается от взносов: сколько за вас перечислили за жизнь, столько она и весит. Конверт бьёт ровно по второй части: взносы шли с 20 000, значит, и накопилось как с 20 000.
Считаем — грубо, на салфетке. Пусть при белых 60 000 модель даёт пенсию около 30 000 в месяц: фиксированная часть плюс накопленное за годы взносов. При официальных 20 000 та же модель даёт около 17 000: фиксированная часть та же, накопленная — втрое тоньше. Разница — 13 000 в месяц, каждый месяц, сколько бы их ни было.
Обратите внимание, чего в этом расчёте нет. В нём нет слов про старость, немощь и стакан воды — только вычитание. 30 000 — 17 000 = 13 000; дальше эта разница просто умножается на количество месяцев, а месяцев на пенсии обычно набегают сотни.
И ещё один нюанс, честности ради. Конверт не оставляет без пенсии — фиксированную часть заплатят в любом случае, и на этом держится спокойствие: «что-нибудь да дадут». Дадут. Вопрос только в том, что слово «что-нибудь» здесь имеет точный размер, и размер этот считается от второго вас.
Двадцать лет — примерно столько может отделять сегодняшний конверт от первого пенсионного платежа. Удобная дистанция: на таком расстоянии 13 000 в месяц выглядят абстракцией. Неудобство в том, что дистанция сокращается сама, без вашего участия, месяц за месяцем.
Абстракцию лечит умножение. Считаем: двадцать лет на пенсии — это 240 месяцев; 13 000 × 240 = 3 120 000. Три миллиона сто — цена, полученная не эмоцией, а арифметикой; кто хочет — пересчитает со своими числами и своим горизонтом.
Против этой суммы стоят конверты. Сорок тысяч в месяц, из которых заметная часть всё равно была вашей зарплатой и просто пришла наличными. Ваш собственный выигрыш от схемы заметно скромнее работодательского — и сравнивать его придётся вот с этим семизначным столбиком.
Мелким шрифтом. У ведомства есть пенсионный калькулятор — жизнерадостный жанр: вводишь числа, получаешь будущее. Со своими официальными двадцатью тысячами можете поэкспериментировать; калькулятор не спросит, на что вы живёте на самом деле.