Несомненно. О вещах, не требующих доказательств

О замечательном свойстве общеизвестных истин оказываться не вполне истинами

Есть особая категория утверждений, которые не нуждаются в доказательствах. Они предваряются словами «всем известно», «давно установлено», «наука доказала» – и после этого вступления любой вопрос становится неуместным. Спрашивать «откуда известно?» после фразы «всем известно» – примерно то же, что интересоваться рецептом блюда, которое уже съедено. Невежливо и бессмысленно.

Эти формулы обладают замечательным свойством: они закрывают дискуссию, не открывая её. Они апеллируют не к доказательствам, а к социальному давлению. Кто станет спорить с тем, что известно всем? Только тот, кто готов признать себя невеждой или безумцем. Формула работает безотказно – до тех пор, пока не выясняется, что «известное всем» было известно неверно.

Позволим себе, однако, некоторую бестактность. Не потому, что есть сомнения в конкретных утверждениях – здесь вообще стараются избегать утверждений. Просто история человеческого знания обнаруживает любопытную закономерность: вещи, которые «всем известны», имеют свойство со временем оказываться не вполне известными, не совсем верными или решительно ошибочными.

Это наблюдение не ново. Но оно удивительно быстро забывается каждым следующим поколением, уверенным, что уж теперь-то мы наконец знаем правду. Предыдущие поколения заблуждались, разумеется. Но мы – мы особенные. У нас наука. У нас технологии. У нас консенсус экспертов.

Что ж. Посетим кладбище и посмотрим, кто там похоронен.

1.1. Кладбище уверенностей

Если бы история идей имела своё кладбище, оно было бы самым густонаселённым погостом в мире. Здесь, под аккуратными надгробиями, покоились бы теории, в которых никто не сомневался, истины, не требовавшие доказательств, и факты, настолько очевидные, что оспаривать их мог только безумец или невежда.

Прогуляемся по аллеям.

Вот скромное надгробие в античном стиле. Эпитафия лаконична: «Плоская Земля. Была очевидна. Оказалась нет». Под этой краткостью – тысячелетия уверенности. Каждый, кто имел глаза, видел: горизонт плоский, вода не стекает, люди не падают с обратной стороны. Земля покоилась на черепахах, слонах или океане – версии расходились, но в главном сомнений не было. Греческая геометрия положила конец этой очевидности, хотя отдельные родственники покойной отказываются признать смерть по сей день.

Рядом – монумент побогаче, с птолемеевскими орнаментами. «Геоцентрическая система мира. Полторы тысячи лет была центром вселенной. Солнце, звёзды и планеты вращались вокруг неё в послушном хороводе. Несколько неудобных наблюдений требовали всё более сложных эпициклов, но система держалась. Была смещена с пьедестала Коперником, сопротивлялась до последнего. Галилея за неё посадили под домашний арест. Бруно – сожгли. Церковь извинилась через триста пятьдесят лет. Лучше поздно, чем никогда».

Стоит отметить, что геоцентризм не был глупостью невежд. Его защищали умнейшие люди своего времени, опираясь на наблюдения, математику и логику. Система Птолемея предсказывала движение планет с приемлемой точностью. Аристотелева физика объясняла, почему Земля должна быть неподвижна. Отсутствие звёздного параллакса, казалось, подтверждало это. Всё сходилось – кроме истины.

Чуть дальше, в тени старого дуба, – памятник с медицинской символикой. «Памяти Кровопускания. Две тысячи лет лечило всё: от меланхолии до лихорадки, от подагры до чумы. Гиппократ рекомендовал. Гален систематизировал. Поколения врачей практиковали. Пациенты умирали, но это списывали на тяжесть болезни, а не на литры потерянной крови. Упокоилось в XIX веке, когда кто-то догадался сравнить выживаемость леченых и нелеченых. Сравнение оказалось неутешительным».

Джордж Вашингтон, первый президент Соединённых Штатов, умер в 1799 году. Его лечили лучшие врачи страны – и за сутки выпустили, по разным оценкам, около двух с половиной литров крови. Врачи действовали по науке. Наука была неправа. Но сомневаться в кровопускании в 1799 году означало сомневаться в медицине как таковой. Врач, отказывавший в кровопускании, рисковал репутацией и практикой. Врач, практиковавший кровопускание, рисковал лишь пациентом.

А вот надгробие поновее, конца XIX века, в стиле викторианской науки. «Светоносный Эфир. Заполнял вселенную, нёс электромагнитные волны, объяснял всё. Был необходим – ведь волны должны распространяться в чём-то. Лорд Кельвин считал его существование несомненным. Майкельсон и Морли искали его следы – и не нашли. Эфир испарился, не оставив следа. Вселенная оказалась способна обходиться без него. Любопытно, что от столь грандиозной субстанции не осталось ничего, кроме смущения физиков».

Эфир был не капризом, а логической необходимостью. Звук распространяется в воздухе, волны на воде – в воде. Свет, очевидно, тоже должен распространяться в чём-то. Это «что-то» назвали эфиром и наделили удивительными свойствами: он должен был быть абсолютно жёстким и абсолютно проницаемым одновременно. Противоречие не смущало – эфир был нужен теории. Когда эксперимент его не обнаружил, физики долго пытались спасти концепцию. Эйнштейн предложил обойтись без неё – и мир не рухнул.

Неподалёку – скромная плита XX века. «Неподвижные континенты. Очевидно: континенты не плавают. Это же камень. Альфред Вегенер утверждал обратное – и был осмеян. „Дрейф континентов“ считался фантазией дилетанта. Геологи знали лучше. Вегенер умер в Гренландии, не дожив до реабилитации. Континенты, впрочем, продолжали дрейфовать, не интересуясь мнением геологов. К 1960-м годам отрицать это стало затруднительно. Посмертные извинения Вегенеру принесены не были – учёные предпочли сделать вид, что всегда так считали».

История Вегенера особенно поучительна. Он не был геологом – он был метеорологом. И это использовалось как аргумент против его теории: что может знать о камнях человек, изучающий облака? То, что береговые линии Африки и Южной Америки складываются как пазл, что ископаемые совпадают, что горные породы продолжаются через океан – всё это отвергалось, потому что автор идеи не имел правильного диплома. Наука победила. Через тридцать лет после смерти еретика.

И совсем свежая могила, земля ещё не осела. «Язва желудка – болезнь стресса и неправильного питания. Так знали все: и врачи, и пациенты, и авторы научных статей. Лечили диетой, седативами, операциями. Барри Маршалл и Робин Уоррен предположили, что язву вызывает бактерия. Над ними смеялись. Маршалл выпил культуру Helicobacter pylori, заработал гастрит, вылечил его антибиотиками – и получил Нобелевскую премию. Случилось это в 2005 году. Не в Средневековье. На памяти ныне живущих».

Экскурсию можно было бы продолжить. Здесь, на этом кладбище, нашлось бы место для флогистона, который объяснял горение, пока Лавуазье не открыл кислород. Для самозарождения жизни, которое было очевидным, пока Пастер не провёл свои опыты. Для витализма, утверждавшего, что живое принципиально отличается от неживого особой «жизненной силой». Для лоботомии, за которую дали Нобелевскую премию в 1949 году. Для статичной Вселенной, которую пришлось хоронить дважды – сначала после открытия расширения, затем после открытия ускорения этого расширения.

Кладбище велико. Места хватит всем.

Что объединяет этих покойников? Несколько общих черт бросаются в глаза.

Во-первых, при жизни каждая из этих теорий считалась не гипотезой, а фактом. Не предположением, требующим проверки, а знанием, не требующим доказательств. Сомневаться в них было признаком невежества или безумия – а иногда и преступления.

Во-вторых, сомневающихся наказывали. Не всегда кострами – иногда хватало насмешек, изгнания из профессионального сообщества, уничтожения репутации. Формы менялись, функция оставалась. Тот, кто оспаривал очевидное, платил цену.

В-третьих, после смерти теории происходила примечательная амнезия. Научное сообщество, ещё вчера защищавшее покойную с пеной у рта, начинало утверждать, что «на самом деле все понимали», что «были сомнения», что «это был рабочий консенсус, открытый для пересмотра». Надгробие ставилось тихо, без указания имён тех, кто настаивал на ошибке.

В-четвёртых – и это, пожалуй, самое показательное – каждое следующее поколение было уверено, что уж теперь-то всё иначе. Что прошлые ошибки объяснялись недостатком знаний, несовершенством методов, влиянием религии или идеологии. Что сейчас, когда у нас настоящая наука, подобное невозможно.

Эта уверенность трогательна. Она же – самый надёжный признак того, что кладбище будет пополняться.

Можно возразить, что все эти примеры – дела давно минувших дней. Что современная наука принципиально отличается от средневековой схоластики или викторианской натурфилософии. Что рецензируемые журналы, воспроизводимые эксперименты и международное сотрудничество делают ошибки невозможными.

Возражение было бы убедительнее, если бы язвенная болезнь не была переквалифицирована из психосоматической в бактериальную в 2005 году. Если бы пищевые рекомендации не менялись радикально каждое десятилетие. Если бы «репликационный кризис» не обнаружил, что значительная часть психологических исследований не воспроизводится. Если бы «научный консенсус» не оказывался регулярно продуктом финансирования, карьерных стимулов и групповой динамики.

Но об этом – позже. Пока достаточно констатировать: кладбище открыто для новых поступлений. Эпитафии пишутся регулярно. И ни одна из них не была запланирована заранее.

Разумеется, здесь не утверждается, что все современные теории ошибочны. Отмечается лишь, что уверенность в теории никогда не была надёжным критерием её истинности. И что формула «всем известно» исторически чаще предшествовала эпитафии, чем долгой и здоровой жизни.

Впрочем, возможно, именно сейчас всё иначе. Возможно, мы наконец достигли того уровня знания, когда ошибки невозможны, консенсус безупречен, а эксперты непогрешимы.

Несомненно.

1.2. Анатомия уверенности

Возникает законный вопрос: как это было возможно? Как умные, образованные, добросовестные люди могли быть так уверены в вещах, которые оказались ошибочными? Были ли они глупее нас? Менее честны? Хуже образованы?

Ответ неутешителен: они были точно такими же. Те же когнитивные механизмы, те же социальные структуры, те же критерии отделения знания от невежества. Изменились декорации, но не пьеса.

Рассмотрим анатомию уверенности – из каких элементов она складывается и почему оказывается столь устойчивой к фактам.

Первый элемент – авторитет. В любую эпоху существуют люди, чьё мнение весит больше, чем мнение остальных. В средневековой Европе это были отцы церкви и Аристотель. В XVIII веке – академии наук и их члены. В XXI веке – эксперты с правильными регалиями, цитируемые правильными изданиями. Механизм один и тот же: некоторые голоса считаются более весомыми не потому, что они проверены, а потому, что они исходят из правильного источника.

Гален утверждал, что кровь постоянно производится печенью и расходуется организмом, подобно топливу. Полторы тысячи лет это считалось фактом – потому что так сказал Гален. Проверить было возможно, но зачем проверять то, что сказал авторитет? Проверка подразумевает сомнение. Сомнение в авторитете – признак невежества или дерзости. Уильям Гарвей в XVII веке показал, что кровь циркулирует, а не расходуется. Его высмеивали – он посмел противоречить Галену. Это было немыслимо – пока не стало неизбежным.

Любопытное совпадение: современный человек, посмеивающийся над средневековым доверием к Аристотелю, с тем же некритичным почтением относится к современным авторитетам. «Исследования показали», «учёные доказали», «эксперты считают» – эти формулы работают ровно так же, как ссылка на Аристотеля работала в XIII веке. Содержание изменилось. Структура – нет.

Второй элемент – традиция. То, во что верили наши предшественники, обладает особым весом. Не потому, что предшественники были правы, а потому, что отказ от их взглядов требует усилия. Когнитивного, социального, иногда физического. Проще принять унаследованную картину мира, чем строить собственную.

Врач XIX века, усомнившийся в кровопускании, должен был не просто отвергнуть метод – он должен был отвергнуть Гиппократа, Галена, всю историю медицины, своих учителей, учебники, по которым учился, и практику, которую наблюдал. Это требовало не только интеллектуальной смелости, но и готовности к одиночеству. Большинство предпочитало не проверять.

Традиция обладает ещё одним свойством: она самоподтверждается. Если все вокруг верят в нечто, начинаешь видеть подтверждения этому повсюду. Пациент после кровопускания выздоровел – значит, кровопускание помогло. Умер – значит, болезнь была слишком тяжёлой, или кровопускание применили слишком поздно, или выпустили недостаточно крови. Теория объясняет любой исход. Это не ложь – это искреннее восприятие, отформатированное традицией.

Третий элемент – консенсус. Когда все вокруг согласны, несогласие требует особого мужества. Или особого безумия – с точки зрения согласных, это одно и то же.

Консенсус создаёт иллюзию объективности. Если тысяча человек согласны, а один возражает – проблема, очевидно, в одном, а не в тысяче. Это рассуждение убедительно. Оно же – глубоко ошибочно. История знает множество случаев, когда тысяча ошибалась, а один был прав. Но в момент спора это неочевидно – и большинство принимает сторону большинства, потому что так безопаснее. Потому что принадлежать к большинству – базовая человеческая потребность, не менее сильная, чем потребность в пище или безопасности.

Консенсус, кроме того, имеет свойство представляться более единодушным, чем он есть. Несогласные молчат – из осторожности, из страха, из понимания бессмысленности возражений. Их молчание засчитывается как согласие. Консенсус растёт за счёт тех, кто не осмелился возразить. И чем он больше, тем труднее возразить следующему.

Вегенер со своим дрейфом континентов противостоял консенсусу геологов. Маршалл с бактериальной природой язвы – консенсусу гастроэнтерологов. Земмельвейс, предложивший врачам мыть руки перед принятием родов, – консенсусу акушеров. Все трое оказались правы. Все трое при жизни были отвергнуты. Консенсус защищал себя с той же яростью, с какой организм отторгает чужеродную ткань.