- -
- 100%
- +
Предисловие
У каждого человека есть история.
Не та, которую можно увидеть в паспорте или краткой биографии. Не перечень дат, мест работы и важных событий. Настоящая история всегда состоит из множества маленьких моментов, которые на первый взгляд кажутся совершенно незначительными. Из случайных встреч, ошибок, первых побед, тяжёлых поражений, несбывшихся надежд, принятых решений и людей, которые однажды появились в нашей жизни и навсегда её изменили.
Долгое время мне казалось, что моя жизнь слишком обычная, чтобы однажды стать книгой. Но чем старше я становился, тем чаще ловил себя на мысли, что память постепенно стирает детали. Исчезают лица. Забываются разговоры. Теряются ощущения, которые когда-то казались настолько яркими, что должны были остаться со мной навсегда. И тогда я начал записывать.
Сначала отдельные истории. Потом воспоминания. Затем события, которые, как оказалось, невозможно понять по отдельности. Они складывались в одну большую картину — историю длиною в жизнь.
Эта книга не является попыткой показать себя лучше, чем я был на самом деле. Здесь не будет героя, который всегда принимал правильные решения и никогда не ошибался. На этих страницах я постарался быть настолько честным, насколько это вообще возможно спустя годы. Я не претендую на абсолютную точность. Память человека устроена удивительно. Она не хранит жизнь день за днём. Она оставляет лишь отдельные кадры. Иногда это запах утреннего моря. Иногда старый двор. Иногда любимая песня. Иногда разговор, который длился всего несколько минут, но изменил дальнейшую жизнь. Именно из таких воспоминаний и родилась эта книга.
Меня зовут Сергей Кондратьев.
Я родился 24 января 1991 года во Владивостоке. Именно здесь начался мой путь — путь, который привёл меня через радость и разочарование, любовь и потери, мечты и неудачи, поиски себя и постоянное желание начать всё сначала. Возможно, в каких-то моментах вы узнаете себя. Возможно, эта книга заставит вас вспомнить собственное детство, людей, которых уже нет рядом, или мечты, от которых вы когда-то отказались. А если после последней страницы вам захочется хотя бы на несколько минут остановиться и оглянуться на собственную жизнь, значит, всё это было написано не зря.
Добро пожаловать в мою историю.
Первые воспоминания
Если попросить человека вспомнить своё самое раннее детство, он, скорее всего, не сможет рассказать его по дням или даже по годам. Память устроена иначе. Она бережно сохраняет лишь отдельные картины — иногда совсем короткие, но удивительно яркие. Запах свежего хлеба. Старую игрушку. Любимую улицу. Или один единственный вечер, который почему-то пережил десятилетия.
Так и у меня.
Мои первые воспоминания начинаются примерно с четырёх-пяти лет. До этого времени моя жизнь, конечно, существовала, но сегодня она складывается для меня уже скорее из фотографий и рассказов близких. А вот начиная с этого возраста появляются кадры, которые, как мне кажется, принадлежат именно моей памяти.
В то время мы жили во Владивостоке, в доме № 1 на улице Башидзе. Именно здесь прошли мои первые детские годы. Здесь я сделал свои первые шаги уже как человек, который начинает осознавать окружающий мир, запоминать события и складывать их в собственную историю.
Владивосток середины девяностых был особенным городом. Пока большая часть страны только привыкала к новой жизни после распада Советского Союза, Владивосток уже существовал по своим законам. Город жил морем. Через порт сюда ежедневно приходили суда из Японии, Южной Кореи и Китая. На улицах всё чаще появлялись праворульные автомобили, а рынки постепенно превращались в настоящие витрины Азии. Здесь можно было встретить японские велосипеды, магнитофоны, телевизоры, игровые приставки, одежду, инструменты и сотни других вещей, которые для большинства российских городов тогда оставались почти недоступной роскошью.
Во Владивостоке это было обычной жизнью.
Дворы были наполнены детьми. Компьютеров почти ни у кого ещё не было, мобильные телефоны существовали только в кино, а лучшим развлечением становилось выйти на улицу утром и вернуться домой только тогда, когда родители позовут ужинать. Мы знали каждый подъезд, каждую лестницу, каждый двор, каждую сопку вокруг дома. Нашим интернетом были друзья, а главным способом общения — звонок в дверь или домашний телефон. Именно в таком мире прошло моё детство. Самое первое воспоминание — совсем простое. Я сижу на маленьком трёхколёсном велосипеде и куда-то еду по квартире. На мне яркие колготки — кажется, оранжевые или розовые. Сейчас уже невозможно понять, действительно ли этот момент сохранился в памяти или позже переплёлся с семейной фотографией. Но каждый раз, когда я мысленно возвращаюсь в те годы, перед глазами появляется именно этот кадр. Следующая картина вызывает у меня улыбку. Я стою возле стены, а обои вокруг исписаны ручкой, фломастером и, кажется, даже маркером. Тогда это выглядело не как шалость, а как настоящее творчество. Для маленького ребёнка белая стена ничем не отличается от большого листа бумаги. Только спустя годы понимаешь, сколько терпения нужно родителям, чтобы спокойно смотреть на подобные художественные эксперименты. И хотя позже я видел фотографии этих разрисованных стен, мне до сих пор кажется, что я помню сам процесс, а не снимок. Первым по-настоящему самостоятельным воспоминанием, в котором я уверен абсолютно, стал вечер перед моим пятым днём рождения. Мне было четыре года. До праздника оставалась всего одна ночь. Я уже лежал в кровати, когда мама сказала:
— Засыпай. Завтра утром мы подарим тебе подарок.
Наверное, каждый ребёнок знает это чувство. Уснуть невозможно, потому что впереди ждёт что-то очень важное. Кажется, будто ночь специально становится длиннее обычного. А утром посреди комнаты меня уже ждало большое пластиковое ведро, наполненное деталями конструктора. Именно о нём я мечтал. Я хорошо помню, как сидел прямо на полу, перебирал разноцветные детали, рассматривал каждую из них и был совершенно счастлив. Интересно, что именно этот момент не сохранился ни на одной фотографии. Поэтому я всегда считал его одним из первых воспоминаний, которые принадлежат только моей памяти. Если сегодня меня спросить, каким было моё детство, я вряд ли начну рассказывать про игрушки. Скорее всего, я сначала вспомню запах. Запах свежего домашнего хлеба. Мама очень часто пекла его в хлебопечке. А ещё она делала удивительно вкусные булочки, которые мы ели с липовым мёдом. Прошло уже больше тридцати лет, но именно липовый мёд до сих пор остаётся для меня вкусом детства. Не потому, что он чем-то отличается от других сортов, а потому что с ним навсегда связано ощущение дома, в который хотелось возвращаться после каждой прогулки. И, наверное, именно поэтому так сильно запомнились совсем другие вечера. Иногда домой приходили друзья отца. Становилось шумно. Застолья затягивались, разговоры становились всё громче. Тогда я ещё не понимал, что именно чувствую. Но сегодня, спустя годы, понимаю: ребёнку гораздо ближе было тихое счастье дома, запах свежей выпечки, мамин голос и спокойные семейные вечера, чем шум взрослых компаний. Возможно, именно тогда я впервые, ещё не умея объяснить этого словами, понял, что настоящий уют создаётся вовсе не количеством людей за столом. Он рождается из чувства безопасности, любви и простого желания возвращаться домой снова и снова.
Самый маленький на ковре
Шли годы. Мне исполнилось шесть лет, и родители решили отдать меня в спорт.
Недалеко от нашего дома находился Дворец пионеров — место, через которое прошло не одно поколение владивостокских детей. После распада Советского Союза многое вокруг менялось, но такие учреждения продолжали жить своей жизнью. Здесь работали кружки, секции, спортивные залы. Кто-то приходил учиться рисованию, кто-то занимался музыкой, а меня привели на самбо.
Насколько я помню, в секцию обычно брали детей постарше — лет с девяти. Почему сделали исключение для меня, я уже не знаю. Возможно, тренер увидел во мне что-то перспективное, а может, просто решил попробовать. Так или иначе, я оказался самым маленьким среди всех ребят.
До сих пор помню своего первого тренера. Кажется, его звали Виталий Михайлович. Память сохранила не столько его лицо, сколько длинную пластиковую палку ярко-оранжевого цвета. Именно ей он иногда наказывал провинившихся воспитанников, ударяя по ягодицам. По сегодняшним меркам подобные методы воспитания вызвали бы немало вопросов. Но в девяностые годы подобное отношение к дисциплине воспринималось многими совершенно иначе. Спортивные секции тогда были жёстче, требования — строже, а наказания зачастую считались частью воспитательного процесса.
При этом с физической подготовкой у меня никогда не возникало особых проблем. Кувырки, растяжка, различные упражнения — всё это получалось довольно легко. Настоящая сложность была совсем в другом. Я был слишком маленьким.
Во время спаррингов рядом со мной оказывались ребята значительно выше, тяжелее и сильнее. Они превосходили меня буквально во всём — в росте, весе и физической силе. Как бы я ни старался, бросить их у меня просто не получалось. Не потому, что не хотел или ленился. Просто законы физики были сильнее моего желания победить.
Наверное, около года я всё-таки отходил на тренировки. А потом однажды пришёл к отцу и честно сказал:
— Пап, можно я больше не буду ходить на самбо?
Он спросил почему.
Я объяснил всё очень просто:
— Я никого не могу бросить.
Отец не стал заставлять меня продолжать. Не читал длинных нравоучений, не говорил, что нужно терпеть. Он просто ответил:
— Хорошо.
Спустя годы отец рассказал мне историю, которую сам я совершенно не помню.
Однажды он пришёл забирать меня после тренировки. Тренер остановил его и спросил:
— Вы сильно торопитесь?
Отец удивился:
— А что случилось?
— Серёжа наказан.
За что именно — я уже не помню. Не помню даже самого наказания. Но этот эпизод почему-то остался в памяти отца, а через много лет стал частью уже моей собственной истории.
Потеряться на третьем этаже
После самбо в моей жизни появилось ещё одно новое испытание — школа. Вернее, пока ещё не сама школа, а подготовительные занятия. Они проходили в том же Дворце пионеров, куда совсем недавно я ходил на тренировки. Родители хотели, чтобы к первому классу я был полностью готов. Хотя, если честно, читать и писать я уже умел. Этим со мной занимались мама и бабушка, поэтому особых трудностей с учёбой тогда не возникало.
Сами занятия я почти не помню. Память сохранила лишь один день.
Но именно его я вспоминал потом всю жизнь.
В Дворце пионеров было несколько кабинетов, и между уроками мы переходили из одного класса в другой. Для взрослых это обычная ситуация. Для шестилетнего ребёнка огромное здание с длинными коридорами и лестницами легко превращается в настоящий лабиринт.
В какой-то момент наша группа пошла на урок английского языка.
Именно тогда я потерялся.
До сих пор помню третий этаж, длинный коридор и ощущение абсолютной растерянности. Вокруг ходили люди, открывались и закрывались двери кабинетов, а я вдруг понял, что остался один. Не знал, куда идти, где искать свою группу и где находится мама.
Я расплакался.
Как мама нашла меня среди всего этого большого здания, я до сих пор не понимаю. Возможно, услышала плач. Возможно, просто почувствовала, где искать. Она быстро подошла ко мне, присела рядом и спокойно спросила:
— Сынок, что случилось?
Сквозь слёзы я смог выговорить только одну фразу:
— Я потерялся...
Она взяла меня за руку и отвела в нужный кабинет. Там уже начинался урок английского языка. На экране показывали мультфильм про Котёнка Гава, только уже на английском языке. Для остальных детей это был самый обычный урок. Для меня же он навсегда остался связан с тем чувством страха, которое я испытал несколькими минутами раньше.
Не знаю, можно ли назвать это детской психологической травмой. Возможно, это всего лишь совпадение. Но иногда я ловлю себя на мысли, что именно тогда между мной и английским языком словно возникла невидимая стена.
Когда в пятом классе английский появился в школьной программе, он сразу стал для меня самым нелюбимым предметом. Я честно пытался учить слова, выполнять задания, но никакого интереса не испытывал. Более того, отношения с учителем тоже не сложились. Мы словно с самого начала не приняли друг друга.
Эта история продолжилась и в университете.
Первое время я ещё ходил на занятия, но понимал всё меньше и меньше. В какой-то момент перестал посещать их вовсе. Несколько семестров английского языка оказались пропущены, и казалось, что закрыть этот долг уже невозможно.
Но однажды у нас появилась новая преподавательница — молодая, спокойная и, как мне тогда показалось, очень человечная.
Она внимательно посмотрела мою зачётную книжку и сказала:
— Я вижу, что у тебя накопилось много долгов. Давай сделаем так. Выучи сто английских слов, сдашь их мне — и я поставлю все зачёты.
Для меня это прозвучало как спасение.
Правда, выполнил её задание я весьма своеобразным способом.
Тогда ещё не существовало беспроводных наушников. Я надел обычную телефонную гарнитуру, позвонил другу и попросил его встать за дверью аудитории. Во время зачёта преподавательница называла слово по-русски, а мой товарищ тихо подсказывал перевод через наушник. Так, благодаря небольшой студенческой хитрости, я благополучно закрыл сразу несколько семестров английского языка.
Сегодня я вспоминаю эту историю с улыбкой. Конечно, правильно было бы действительно выучить язык. Но тогда мне казалось, что я победил систему. Хотя, если быть честным, победил я лишь собственный страх перед предметом, который почему-то с самого детства так и не смог полюбить.
Последняя парта
Подготовительные занятия во Дворце пионеров закончились. Страх заблудиться на третьем этаже остался где-то позади, а впереди меня ждало событие, которое проходит практически каждый человек, — первый школьный звонок.
В 1998 году мне исполнилось семь лет, и я пошёл в первый класс. Как и для тысяч других детей по всей стране, это был день, после которого жизнь начала постепенно меняться. Детство никуда не исчезло, но теперь рядом с двором, игрушками и прогулками появилась школа — место, где предстояло провести следующие одиннадцать лет.
Свою первую школьную линейку я помню довольно хорошо.
На мне был праздничный костюм, а в руках — большой букет красных роз. Совсем недавно, когда мы разбирали семейные фотографии для этой книги, я снова увидел тот снимок. Маленький мальчик с серьёзным лицом стоит среди таких же первоклассников и ещё даже не представляет, сколько событий впереди его ждёт.
Тогда существовала красивая традиция. После торжественной линейки одиннадцатиклассники брали первоклассников за руку и провожали их в класс. Для нас они казались настоящими взрослыми людьми — почти как учителя. Высокие, уверенные в себе, они уже заканчивали школу, в которую мы только входили.
Мне досталась девочка-выпускница. Помню, что она была немного пухленькой и очень медленно шла. Из-за этого мы пришли в кабинет почти последними. Она подвела меня к свободному месту и посадила за последнюю парту.
Тогда я ещё не знал, что эта парта станет практически моим постоянным местом на несколько ближайших лет.
Честно говоря, меня это вполне устраивало.
Последняя парта казалась настоящей территорией свободы. Оттуда можно было незаметно переговариваться с соседом, наблюдать за всем классом и чувствовать себя немного менее заметным для учителя. Наверное, именно поэтому я просидел там до пятого или шестого класса. А потом терпение учителей закончилось. Из-за моего поведения меня пересадили ближе к доске — на вторую парту, чтобы я постоянно находился у них перед глазами.
Но, если честно, школьная жизнь для меня никогда не заканчивалась последним уроком.
Стоило прозвенеть звонку, как всё самое интересное только начиналось.
Мы по-прежнему жили на Башидзе. После школы я выбегал во двор, где постепенно появились мои первые настоящие друзья. Один из них — Вася — жил со мной на одной лестничной площадке, на девятом этаже. Он был старше меня примерно на два года, хотя внешне казался даже меньше. В соседнем подъезде жили ребята лет по тринадцать — для меня они были уже настоящими взрослыми пацанами.
Так получилось, что почти всё моё детство прошло среди ребят старше меня. Наверное, потому что и сам я всегда выглядел старше своих лет — был выше и крупнее многих сверстников. Мне хотелось быть похожим на старших, говорить, как они, проводить время, как они. В детстве это кажется совершенно естественным.
Но вместе с друзьями перед глазами всегда был ещё один человек, которому я тоже хотел подражать.
Мой отец.
Тогда я ещё не понимал, что дети копируют взрослых гораздо сильнее, чем кажется самим взрослым. Они перенимают не только хорошие привычки, но и плохие. И однажды желание быть похожим на отца привело меня к одной из самых необычных историй моего детства.
Мне было всего восемь лет...
День, когда я впервые напился
Шли годы. Я уже учился во втором классе. После уроков меня почти невозможно было застать дома. Всё свободное время проходило во дворе, среди друзей, которые были старше меня на несколько лет. Именно там казалось, что начинается настоящая взрослая жизнь. Мы смотрели на старших ребят, старались разговаривать, как они, ходить, как они, вести себя, как они.
Но главным примером взрослого мужчины для меня всё равно оставался отец.
Я видел его редко. Он постоянно куда-то уходил, часто не ночевал дома, но когда был рядом, я внимательно наблюдал за ним. Для ребёнка отец — это человек, которого хочется повторить. Ты ещё не умеешь отделять хорошее от плохого. Если папа что-то делает, значит, наверное, так и должно быть.
Именно поэтому однажды я решил стать взрослым.
Мне было восемь лет. Я учился во втором классе и ходил во вторую смену. В то утро отец рано ушёл из дома. Перед уходом он оставил мне тысячу рублей. По тем временам это были очень большие деньги для ребёнка.
Как только за ним закрылась дверь, я подошёл к нашему домашнему телефону. До сих пор помню его — красный, кнопочный. Один за другим начал набирать номера друзей.
— Пацаны, бабки есть. Приходите. Надо купить водки, коньяка, пива. Будем гулять.
До школы оставалось ещё несколько часов. Времени, как мне тогда казалось, было предостаточно.
Минут через двадцать начали собираться ребята.
Я отдал им деньги, и они пошли в магазин. Сейчас трудно представить, но в конце девяностых дети довольно легко могли купить алкоголь. Мы писали записки якобы от родителей, и продавцы обычно не задавали лишних вопросов.
Через некоторое время друзья вернулись.
На столе появились бутылка водки, бутылка коньяка, пиво. Рядом поставили огурцы, помидоры и какую-то нехитрую закуску. Для нас это выглядело почти как настоящее взрослое застолье. Мы чувствовали себя невероятно серьёзными и самостоятельными. Ребята осторожно налили водку по рюмкам. Кто-то сделал совсем маленький глоток. Кто-то только пригубил. Я посмотрел на них и вдруг вспомнил, как пил отец. Мне казалось, что настоящие мужчины так не делают.
— Вы чего, пацаны? Смотрите, как надо.
Я залпом выпил первую рюмку. Потом вторую. Потом в ход пошёл коньяк. Потом пиво.
Я старательно повторял всё, что когда-то видел дома, даже не понимая, что организм восьмилетнего ребёнка просто не способен выдержать такое количество алкоголя. Для меня это была не попытка напиться. Это была попытка стать похожим на отца. Очень быстро мир начал плыть перед глазами. Ребята ещё разговаривали, смеялись, куда-то собирались идти, общались с какими-то девчонками. А я уже лежал и понимал, что мне становится всё хуже и хуже. Голова раскалывалась. К горлу подступала тошнота. В какой-то момент мне показалось, что я просто умираю. Но впереди была школа. Я с трудом поднялся, кое-как оделся и пошёл на занятия. До сих пор не понимаю, как вообще смог туда дойти. Я вошёл в класс, сел за последнюю парту и попытался сделать вид, что всё нормально. Передо мной стояла специальная металлическая подставка для книг, которыми тогда пользовались почти в каждом классе. Прошло всего несколько минут. Меня резко затошнило. Я даже не успел ничего сделать. Меня вырвало прямо на эту подставку. В классе поднялся шум. Я вскочил и побежал в туалет. Там меня продолжало рвать ещё долго. Когда стало немного легче, я вернулся к учительнице.
— Ирина Михайловна... Кажется, я отравился... Мне очень плохо... Можно я пойду домой?
Она посмотрела на меня и сразу отпустила. Дома я позвонил маме.
Сказал только одну фразу:
— Мам, я дома. Я, кажется, отравился.
Она пришла с работы и увидела квартиру. На столе стояли пустые бутылки из-под пива, водки и коньяка. Всё вокруг было залито пивом. Любой человек решил бы, что здесь гуляла шумная компания. Но мама даже не подумала на меня. Она была уверена, что домой заходил отец. Он часто пропадал на несколько дней, потом неожиданно появлялся, снова уходил. Такая картина казалась ей совершенно привычной. Я, конечно, промолчал. И не стал её переубеждать.
Разговор, которого хватило на восемь лет
Следующие три дня отец так и не появился дома. За это время история с моим внезапным «отравлением» постепенно начала забываться. Мама, увидев разбросанные по квартире бутылки из-под водки, коньяка и пива, была уверена, что домой заходил отец. В её представлении всё выглядело вполне логично: он часто пропадал на несколько дней, потом неожиданно возвращался, снова уходил, и подобные вещи уже давно перестали быть чем-то необычным. Я ничего не объяснял и не пытался оправдываться. Наверное, впервые в жизни мне удалось скрыть от неё свой поступок, хотя в глубине души я понимал, что эта тайна вряд ли проживёт долго.
Через три дня отец всё-таки вернулся. Мама почти сразу спросила его, не заходил ли он домой несколько дней назад. Он удивился вопросу и спокойно ответил, что всё это время его здесь не было. После этих слов всё стало понятно. Мама резко переключилась на меня, но именно в этот момент отец неожиданно остановил её. Вместо того чтобы позволить ей устроить разнос, он сказал всего несколько слов: «Погоди, не кричи. Завтра я сам с ним поговорю». Сейчас, вспоминая своё детство, я понимаю, что отец вообще редко меня ругал. Скорее не потому, что был слишком мягким, а потому, что его просто очень часто не было рядом. Моим воспитанием в основном занимались мама, бабушка, дедушка, но когда разговор всё-таки происходил с отцом, он почти никогда не переходил на крик.
На следующий день он действительно позвал меня. Не помню, где именно состоялся этот разговор — на кухне, в комнате или в прихожей, — но сами его слова я запомнил так, будто услышал их вчера. Не было длинных нравоучений, рассказов о вреде алкоголя или обещаний наказать меня. Он просто посмотрел мне в глаза и спросил: «Серёж, пил?» Я понимал, что смысла врать уже нет, поэтому честно ответил: «Пил». Тогда он задал второй вопрос: «Понравилось?» После всего, что произошло, другого ответа у меня просто не существовало. «Нет», — сказал я. Он немного помолчал, а потом спросил в последний раз: «Будешь ещё пить?» Я сразу ответил: «Нет». На этом разговор закончился. Никаких криков. Никаких наказаний. Всего три вопроса, которые заняли меньше минуты.
Удивительно, но именно этого оказалось достаточно. После той истории я действительно больше не пил вплоть до десятого класса. Для моего окружения это было скорее исключением. Многие ребята начинали курить и пробовать алкоголь уже в пятом-шестом классе, кто-то даже раньше. Мне же не хотелось возвращаться к тому состоянию ни физически, ни морально. В памяти слишком ярко остались головокружение, страх, рвота в школе и чувство беспомощности, которое я испытал в тот день. Наверное, организм сам поставил над алкоголем жирный запрет, и никакого интереса к нему у меня больше не возникало.