Власть на крови: Перекрестки лжи. Повесть

© Сергей Лабутин, 2026

ISBN 978-5-0070-8028-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Власть на крови: перекрёстки лжи

повесть

Перекресток первый

Сквозь ночь, дождь и снег, разбрасывая по ветру тусклые искры, шел поезд. В купе спального вагона, скрестив на груди руки, постоянно смежая усталые от бессонницы глаза, сидел человек. Изредка лицо его оживлялось, но через мгновение снова мрачнело. Горькая усмешка не сходила с губ. Сегодня Президент упрекнул его в излишнем служебном рвении. Упрек был несправедлив, потому что, благодаря именно этому «рвению», в стране был сохранен гражданский мир. Война, на которую делали ставку некоторые политики, была задушена в зародыше, но у Президента на этот счет были, видимо, свои соображения, ибо, принимая своего представителя, он не только не подал ему руки, но даже не пригласил присесть. Не желая выслушивать пояснений, Президент тихо, но твердо произнес:

— Вы плохой работник, Семен Евсеевич, и Ваша псевдопринципиальность не устраивает многих. А с их мнением я должен считаться. Как Президент, я обязан обеспечить политическое равновесие в стране, а Вы мне мешаете. Ну, кто просил Вас производить повсеместную замену руководителей силовых структур в Регионе? Сменили бы двух-трех, но не всех, тем более одновременно. Поймите же, дорогой Семен Евсеевич, Ваш нигилизм в решении военных вопросов дружественной нам страны, чуть не завел в тупик переговоры наших правительств. Не возражайте, а слушайте. Их премьер-министр уже дважды откладывал свой визит к нам. А ведь он должен был привезти пакет документов о поставках природного газа.

— Но, господин Президент…

— Я сказал — никаких «но». Сегодня же возвращайтесь в Регион, сдавайте дела. Указ уже подготовлен. Пока Вы доедете, я его подпишу…

Семен Евсеевич Яценко знал, что Президент недоволен его действиями по установлению конституционного порядка в Регионе. Но, объективно изучив оперативную обстановку на месте, Яценко понял, что медлить уже было нельзя. Население могло поддаться на всевозможные провокации со стороны сепаратистов и выйти на улицы. С другой стороны — криминальные структуры в буквальном смысле захватили все ключевые посты в органах местного самоуправления, поэтому Семен Евсеевич обоснованно считал, что тотальная и внезапная смена руководителей силовых структур принесла огромную пользу нарождающейся демократии — этому заморскому чуду, с трудом делающего первые робкие шаги по молодой независимой Республике. Мир был сохранен, но цена этому миру — отставка того, кто сохранил мир. Парадокс!

«Эх, господин Президент, — думал Яценко, — Вы не меня сместили, а себя. Вы утратили доверие народа, который, поверив вашей показной демократичности, подарил Вам президентское кресло. Да, именно подарил, потому что, то недоразумение, при котором вы стали президентом, иначе как подарком судьбы назвать нельзя. И Вы сами поняли, что это подарок. В противном случае, присягнув на Конституции, Вы, господин Внезапный Президент, не осмелились бы распоряжаться достоянием Республики по своему личному усмотрению. Вы отдали страну на откуп временщикам, и это лишило Вас остатков чести, а разбазаривание Вами народных денег, ставит Вас на один уровень с теми, кого я отстранил в регионе. Вот истинные причины моей отставки. Вот где собака зарыта».

…Проводник в третий раз предложил чаю, но, услышав очередной отказ, ушел к себе и больше не появлялся. Ночь без устали бежала рядом с вагоном, бесстыдно заглядывая в окна глазами пристанционных фонарей, выплескивая пригоршни желто-бело-красного света на измученное внутренней борьбой задумчивое лицо молчаливого пассажира. Перед мысленным взором Яценко проплывали картины его большой и неуемной жизни: школа, комсомол, учеба, интересная работа, друзья, наставники, направление на комсомольскую работу. Потом работа в советских и партийных органах. И на всех ее участках для Семена Евсеевича главным было служение людям. А недавно Яценко был избран в Верховный Совет, и главным его делом стала работа по защите интересов родного Двуреченска. Постоянное общение с людьми обострило чувство ответственности за судьбу каждого человека, нуждающегося в помощи. А таких с каждым днем становилось все больше и больше. Преобразования в стране больно ударили по доверчивым душам законопослушных граждан. Если раньше люди сообща бегали в поисках чего-то, пропадали в очередях, навещали дальних родственников, приглашали к себе друзей, отмечали все государственные праздники, то сегодня каждый оказался предоставлен самому себе. А что может быть страшнее коллективного одиночества? Видеть вокруг себя людей, осязать их, но чувствовать опустошенность их сердец, холодность мыслей, настороженность взглядов — что может быть печальнее? И уже бессильны божии заповеди, иссякает вера, обесценивается человеческая жизнь. Куда подевалась наша славянская разудалость? Кто стибрил нашу веселость и задор? Кто польстился на нашу извечную отзывчивость? Пьянки, дебоши, семейные ссоры, рост преступности, экономическая неразбериха… Все сплелось в такой тугой узел, что невольно вспоминаешь Гордия с Македонским. А малолетние беспризорники, сбившиеся вокруг рыночных костров как матросы перед штурмом Зимнего дворца на старых большевистских кинолентах? Чьи бы ни были эти дети — они наши дети, наши граждане. Голодные, оборванные и пока еще с добрыми глазами. И на фоне этой беды — иномарки, помпезные банкеты очумелых от скоробогатства «новых русских» и иже с ними. Ах, если бы только не ставили палки в колеса!

Когда встал вопрос об отделении региона — обстановка сложилась чрезвычайная. Четко прослеживались интересы соседней страны, запахло иностранным вмешательством, гражданской войной. И президент поручил Яценко обеспечить нормальную работу всей государственной машины в Регионе. Пришлось решать вопросы флотов, взаимодействия между ними. Находить множество других решений связанных с личностными качествами мэров приморских городов и флотских начальников. Центр никаких директив не давал. За все приходилось отвечать самому. Права на ошибку не было. И вот теперь, когда опасность гражданской войны миновала, отодвинулась угроза иностранного вмешательства, когда Регион отказался от политики сепаратизма в отношении центра — последовала отставка. Такого отношения к себе Яценко не мог простить. Никому. Даже президенту…

«Где Вы были, господин Президент, когда ваше окружение уничтожало национальный флот, продавая налево и направо жалкие крохи того, что осталось от „братского дележа“? Шло на поводу у дипломатов соседней страны, которая была готова применить военную силу? Вы пальцем не пошевелили, чтобы воспрепятствовать открытому сепаратизму, и не только в Регионе. Вы допустили, чтобы на нашей территории состоялись тайные переговоры „заинтересованных“ сторон, и на этих переговорах была достигнута договоренность о времени обращения в ООН и ОБСЕ — о телеграмме руководству соседней страны с просьбой ввести войска. Вы знали об этом, но отмолчались, как и все средства массовой информации. Вы, как главнокомандующий Вооруженными Силами страны, не удосужились оповестить о национальной опасности военных начальников. Ко всему прочему Вы еще и трус. Видно, сильно обиделся Господь на наш народ, коль подсунул нам такую бестолочь. Но мы отмолим свои грехи, господин Внезапный Президент, отмолим. И тогда придется отвечать за все: и за утраченную веру, и за развал сельского хозяйства, и за разруху в промышленности, и за миллионы обнищавших граждан, и за ту Конституцию, на которой Вы лгали своему народу, и за невиданную коррупцию, которую Вы удочерили. Неужели Вы не видите, что Ваш путь усыпан проклятьями обманутых Вами людей? Менее чем за десять лет наша родина превратилась в экономически отсталую, слабую в военном отношении страну. Мы становимся сырьевым придатком всего мира. Никто не принимает всерьез нашу дипломатию, а над тем, что мы называем демократией — посмеялся бы даже Пиночет. И Вы еще хотите баллотироваться на следующий срок? Что ж, выдвигайтесь, но на голоса двуреченцев не рассчитывайте. Обстоятельства вынуждают меня принять участие в выборах мэра, и я не позволю, чтобы самый главный пост в государстве занимал человек чуждый бедам своего народа, не умеющий и не желающий чувствовать его боль, жить его заботами, бедами и радостями».

Перекресток второй

Море. Душа тянется к нему, как подсолнух к солнцу. Где, в каких пластах времени зародился этот зов? Необъяснимое чувство одиночества переходит в нестерпное желание быть частицей величавой отдыхающей стихии, чтобы потом, повинуясь извечному инстинкту самосохранения, встать на дыбы и показать невидимому противнику свою бесшабашную силу и ухарство. Вот она — аналогия с той силой, что кипит в душах людей, обманутых своим же государством. Сила, имя которой — бунт…

Семен Евсеевич чувствовал приближение бунта в Регионе. Если люди, доведенные до отчаяния полуголодным существованием, выйдут на улицы — крови не избежать. Бунт толпы страшен своей непредсказуемостью. История помнит и Разина, и Болотникова, и Пугачева. История помнит, а вот некоторые…

— Встать, суд идет!

Секретарь суда самодовольно прищурилась на притихшую публику, задержала ироничный взгляд на истце, на его значке народного депутата, и негромко, как бы подчеркивая свое превосходство, обронила:

— Прошу садиться.

Зал снова ожил, загудел как улей. Настырные журналисты защелкали кнопками диктофонов. Ребята из телекомпании «Адам» включили было прожектор, но властный окрик судьи отменил всю их подготовительную суету:

— Я прошу убрать видеокамеры!

На мгновение снова зависла тишина, но потом раскололась на десятки возмущенных голосов:

— Вот так правосудие!

— А разве заседание закрытое!

— Вы сами нарушаете Закон о прессе!

— Объясните же, почему?

Особенно возмущались телевизионщики, но судья пригрозила вызвать наряд милиции.

— Всех, кто будет мешать отправлению правосудия, ждут неприятности!

Видеокамеры были вынесены.

— Итак, — сказала судья, — заседание продолжается. Слово предоставляется истцу. Пожалуйста, Семен Евсеевич.

Яценко отвернулся от окна с прилипшим апрельским солнцем, и с глухой яростью, кипящей крутым кипятком в груди, поднялся с места. Его возмущало, бесило холеное лицо судьи. Его доводил до неистовства судебный фарс. Уже последнему городскому бомжу было известно, что выборы мэра бесстыдно сфальсифицированы. Что кандидата Яценко «кинули» как обыкновенного лоха. А судья, с дьявольскими ухищрениями сдерживая саркастическую улыбку, выставляет его на всеобщее обозрение. Конечно, в зале больше друзей и соратников, но есть и такие, от которых не ускользнет ничего, и от которых будет зависеть содержание завтрашних городских сплетен.

— Говорите же, Семен Евсеевич.

«Что говорить? Ну, что говорить, если в жалобе указаны аж тридцать нарушений действующего законодательства? Что говорить, если нарушен принцип волеизлияния избирателей — тайна голосования? Ведь только на основании этого нарушения, письменно подтвержденного более чем тремя десятками свидетелей, выборы нужно признать несостоявшимися. А подчистки протоколов? Какая наглость! Некоторые графы исправлялись по несколько раз, протерты до дыр, а в отдельных протоколах просто зачеркнуты, а рядом проставлены другие цифры с сумасшедшими расхождениями в пользу действующего мэра. Вот эти протоколы. Перед глазами судьи. Какой цинизм!».

Семен Евсеевич откашлялся и, глядя прямо в глаза судье, негромко сказал:

— Ирина Матвеевна. Все что я хотел сказать, перечислено в жалобе. Кроме того, мои интересы представляет опытный юрист, я ему выдал доверенность, он здесь присутствует.

Конечно, Яценко и сам прекрасно справился бы с ролью истца, но позиция судьи раздражала его. Семен Евсеевич знал, что судопроизводство молодой республики страдает всеми болезнями бывшего СССР, но телефонное право расцвело в полном объеме только сегодня, на восьмом году независимости.

Ребята из его команды разузнали, что «старый» мэр Неволин звонил судье и требовал, чтобы Решение было у него сегодня к двенадцати часам. Он так и сказал:

— В двенадцать часов Решение должно лежать у меня на столе.

Из других источников стало известно, что он пообещал судье новую трехкомнатную квартиру. Политическая агония Неволина затягивалась. Приезд Президента накануне выборов, обещанная поддержка в будущем, лишь продлила эту агонию и усилила антагонизм в отношении Яценко. Президент просил, во что бы то ни стало не допустить Яценко к мэровскому креслу. Неприязнь Президента к своему недавнему представителю зашла так далеко, что он, оставшись наедине с Неволиным, сказал открытым текстом:

— Делай что хочешь, но Яценко должен проиграть. Используй все рычаги, я тебя прикрою. И позаботься о средствах массовой информации. Бери пример с Перепела. Он одним звонком закрыл «Правду республики», и никакая прокуратура, никакой, суд ничего не смогут изменить. Как у тебя с этим делом? Шавки есть? Тявкают?

— Пытаются. Есть тут одна тявкалка с московским акцентом.

— Кто такой?

— Редактор газеты «Городские вести».

— Так посади его.

— Не могу. Он доверенное лицо одного кандидата в Верховный Совет. Если сейчас тронешь — хлопот не оберешься.

— Закрой газету.

— Оснований нет.

— Так найди, раздраженно бросил Президент и закончил: — Проиграешь выборы — пеняй на себя. Мне политические трупы не нужны. Скоро президентские выборы, мне нужны будут голоса избирателей, а без тебя их может и не быть. Так что, выиграешь ты — выиграю я. А выиграю я — снова выиграешь ты. Портфель вице-премьера ждет тебя. На твоем пути одна помеха — Яценко.

— Есть еще Шеремет.

— Это статья особая, — вздохнул Президент, но я беру его на себя. Однако, ты его не очень-то празднуй. Он хоть и руководит областным Советом, но область-то моя. Мой представитель в области уже работает по дискредитации его как партийного лидера, а исполняющая обязанности генерального прокурора Савицкая, в ближайшее время возбудит против него новое уголовное дело…

Президент уехал, а Неволин крепко задумался. Спецслужбы доложили, что процент голосов, отданных за него, будет катастрофично мал. Шансов выиграть выборы — никаких. Преимущество явно на стороне Яценко. «Неблагодарный, — думал Неволин, — да если бы не я — не видать ему Верховного Совета. И чего не сидится в парламенте? Ну, кто он такой? Председатель районного Совета. Пытался, правда, взлететь повыше: сделали его представителем Президента в Регионе, так он и там наломал дров. Зачем ему город? На меня зуб точит? Так и у меня зубы есть. Неужели Яценко настолько глуп, что не понимает, куда прется? Никто ему город не отдаст. И не потому, что этого не хочет Президент, а потому, что этого не хочу я. Никчемный человек. А вот команда у него хорошая. Как эти люди к нему попали? Чем он задурил им головы? По последним данным он держит их впроголодь. Жаль мне этих ребят»… У Неволина были основания для таких мыслей. Из всей команды Яценко на прошлых выборах в Верховный Совет остались только двое. Остальные шестнадцать, не дождавшись благодарности, разбрелись кто куда. И это стало известно людям. Такой поступок Семена Евсеевича вызвал глухую настороженность среди электората. Многие избиратели посчитали это за личную обиду, чем не преминул воспользоваться Неволин. В разгар новых предвыборных свар средства массовой информации под различными предлогами отказывались предоставлять Яценко возможность пообщаться с избирателями. Наоборот: все, что могло сработать против него, публиковалось из номера в номер. Горячие проклятья в его адрес сыпались с телеэкранов из уст некоторых представителей городской интеллигенции. И в конце концов фамилия Яценко стала символом непостоянства, обмана и предательства.

Новая команда Семена Евсеевича, набранная по непонятному принципу, из случайных людей, долго не могла обрести дух коллективизма, а когда все это было обретено — было уже поздно. Оставалось надеяться на чудо, но как показала история человечества — в стране с несовершенной конституцией чудес не бывает, поскольку все они находятся в руках одного человека, не имеющего никакого желания показывать их. Эпоха Христа прошла. Это он мог семью хлебами накормить тысячи голодных. Сейчас каждый добывает свой хлеб сам, и при этом отдает львиную долю своему «кудеснику», умоляя совершить чудо. Бедный народ! Никак не может забыть колючую проволоку соцлагеря. Никак не хочет отречься от ярма и, сотворив себе очередного кумира, бьет земные поклоны, расшибая до кровянки лоб. И очередному кумиру нужно быть круглым идиотом, чтобы по собственному почину сойти с пьедестала, на котором очень удобно жрать, спать, предаваться развлечениям и иногда от большой любви к народу пощелкивать бичом, возвращая рабов в исходное положение.

Маленькие кумирчики на местах во всем подражают большому Кумиру, отдав власть на откуп пройдохам, для которых наступивший в стране беспредел оказался надежной гарантией их благополучия.

И Сатана стал править бал…

Перекресток третий

Проверяя готовность избирательных участков к выборам, помощник народного депутата, баллотирующегося в мэры города, Львов Сергей Петрович обратил внимание на полное или частичное отсутствие наглядной агитации Яценко и односложные заученные ответы председателей участковых комиссий. Натренированное писательское ухо Львова улавливало схожесть ответов, стилистику. Что-то было общее в этих усмешках, ухмылках. Чувствовался единый инструктаж. Все как попугаи талдычили одно и тоже:

— Агитационные листки только что поступили, сейчас будем развешивать…

Когда же вопрос касался избирательных бюллетеней, их количества — ответы также были стандартными:

— Сколько исполком выделил, столько и получили. Сказали, если не будет хватать — еще подвезут.

И все это с непременной лживо-язвительной улыбкой.

После шестого участка Львов не выдержал.

— Да они издеваются!

На что его спутники — отец и сын Веневитиновы — доверенные лица кандидата в мэры — резонно заметили:

— Они просто нас дурачат. Мы еще неделю назад сами завезли всю наглядную агитацию на все участки.

— Да, — грустно сказал Львов, — эти выборы попьют нашей кровушки.

— Давайте, наверно, составлять акты, — предложил Веневитинов-старший — Григорий Павлович.

— Конечно, — поддакнул его сын Павел.

Сергей Петрович видел их всего четвертый раз, но уже успел к ним привязаться. Еще при первом знакомстве выяснилось, что Веневитинов-старший в 1989 году давал добро на выпуск первой книжки стихов Львова. (Григорий Павлович работал в то время городским цензором). Сергей Петрович Львов — сегодня один из руководителей крупной общественной организации страны — был благодарен Григорию Павловичу за то, что тот без всякой волокиты дал разрешение на выпуск книги Львова, которая принесла ему известность в литературных кругах области. Вскоре цензуру и вовсе отменили, и началось всеобщее нашествие литературных поделок. Писательская бездарь зашевелилась, и на читателя ринулась орда самодеятельных литераторов. Началась хаотичное всеобщее нашествие литературной саранчи. Горе-литераторы с удивительным упорством дурили головы спонсорам, получали деньги на издание мизерных тиражей своих благоглупостей, которые дарили друг другу с такими же глупыми дарственными надписями. Литературная жизнь города умирала.

Сергей Петрович Львов, воспитанный в лучших традициях дальневосточного мушкетерства, с ужасом смотрел на происходящее. Он понимал, что, если эта вакханалия продлится еще хотя бы год, — позора не миновать. Областная писательская организация, изучив так называемую свободную литературу, поставила жирный крест на Двуреченске, и как ни старался Львов доказать, что в городе есть хорошие литературные силы — никто с ним не соглашался.

— Мы бы рады тебе поверить, — говорили руководители областной писательской организации, — но не можем. Посмотри сам, — они трясли перед глазами Львова скверно изданными брошюрками, — это же не книги, это какое-то недоразумение!

Сергей Петрович соглашался с ними, но стоял на своем:

— Есть у нас хорошие писатели, есть.

— Ну, как найдешь — покажешь, а пока — извини, не верим.

Многие недоумевали:

— Старик, что ты за них горло дерешь? О себе подумай. Делай вторую книгу и вступай в Союз писателей. Мы тебя знаем, дадим рекомендации. Ты уже профессионал, а те так и останутся любителями. И это правильно. Из сотни пишущих один или два — не больше — становятся писателями. Ты не ершись, а поезжай домой, изучи обстановку, попробуй объединить то, что осталось. А через год вернемся к этому разговору.

Львов так и поступил. Собрал остатки красносиньщиков и обратился к ним с неслыханной дерзостью:

— Ребята, — сказал он, — я считаю, что нам нужно объединиться. Но не в литобъединение, которое на сегодня себя изжило, а в новую организацию. Организацию с профессиональным уклоном. Я предлагаю создать Союз писателей Двуреченска.

Едва он закончил речь, как среди присутствующих послышались крики:

— Какой Союз, ты о чем?!

— Это провокация!

— Нам этого не нужно!

Львов стал доказывать, что никто не захочет считаться с литераторами, пока они не обретут силу, а сила, как известно, в коллективе. Но коллектив или организация без легитимности ничто не значит, пустой звук. Нужна организация с печатью, счетом в банке.

— Единоличное спонсорство заканчивается. Скоро никто не будет давать деньги в частном порядке, а вот организации будут помогать. Да и самим можно будет зарабатывать…

Как Львов сказал, так и вышло. Спонсорский ручеек иссяк, книжки выходить перестали. Литераторы загрустили. И когда на очередном собрании Сергей Петрович снова поднял вопрос о Союзе — все были «За»…После четырех лет работы председателем Союза писателей Двуреченска Львова неожиданно пригласили на работу в Столицу. Там он и познакомился с представителем Президента в Регионе. После нескольких встреч Семен Евсеевич предложил Львову стать его помощником-консультантом. Сергей Петрович принял предложение народного депутата, и сегодня, объезжая избирательные участки, с яростью сжимал кулаки.

— Подонки, — сплевывал он, — сговорились. И ничего не боятся.

— А им бояться нечего, — поддакнул Григорий Павлович, — у них все схвачено. Вся мэрия, все ее службы работают против Яценка. Не зря Президент приезжал. Видимо, много чего наобещал Неволину. Вот он и чешет задницу.

— Да, — кивнул Львов, — для Неволина потерять кресло мэра равносильно смерти. Если сам себя вдруг не застрелит — крутые грохнут. Они ведь на него поставили по-крупному.

Львов был близок к истине. Городские бандформирования давно уже держали Неволина за «шестерку». Он был им нужен как ширма, за которой они могли делать все, что захотят. Единственной сдерживающей силой в городе был Яценко. И как ни старались «крутые» подобраться к нему — Семен Евсеевич оставался непреклонным. Вот тогда и был заключен союз между «крестным отцом» двуреченской мафии Кайдашем и Неволиным. Бандиты обязались привести Неволина к власти, а он должен был дать им зеленый свет…

Перекресток четвертый

Судебное заседание, превращенное в комедию, вызывало в душе Львова отвращение. Открытое издевательство судьи над здравым смыслом, пренебрежение процессуальными нормами судопроизводства порождало в нем волну протеста. Уже было опрошено в качестве свидетелей одиннадцать человек, в коридоре ожидали очереди еще десять, но судья вдруг объявила о прекращении допроса свидетелей, мотивируя свое решение тем, что все свидетели говорят одно и тоже.

— Я настаиваю на допросе всех свидетелей, — запротестовал адвокат Семена Евсеевича.

— Это уже ни к чему, — подал голос представитель горизбиркома, — эдак мы и за месяц их не переслушаем. Да и что это за свидетели? Они же все из команды Яценко, им верить нельзя. Они лица заинтересованные.

Зал снова загудел:

— Что значит «заинтересованные»?

— Правильно они говорят.