Страшные сказки города Н

Дел еще было много.

Завтрак обычный – яичница с колбасой, хлеб. Стакан кефира – говорят, для костей полезно.

Когда с едой было покончено, он привычно обошел сарай с проверкой. Придирчиво осмотрел окно, заклеенное картоном, – не отклеился ли скотч, нет ли где щелочки. По-хорошему, надо бы его заколотить глухим щитом, но лес нынче дороже золота стоит – с пенсии не потянешь. Старик вспомнил, как в молодости они с Клавой поругались из-за этих окон. Он настаивал, что в сарае их быть не должно – вдруг что сопрут? Жена твердила, что это не сарай, а летняя кухня. Дня три тогда не разговаривали. А потом он пошел и таки прорубил это чертово окно. Думай теперь, не обожжется ли она ненароком солнечным светом.

Что в своем доме никогда не заканчивается – так это работа. За всякими мелочами время прошло незаметно. Когда нытье в колене стало нестерпимым, Виктор присел на крыльцо и, чертыхаясь, стал его растирать.

Эта боль была с ним последние двадцать лет. Была она с ним и тогда, когда он зашел в палату к Клаве и увидел пустую и заправленную постель.

Проклятое колено добавило ему хлопот. Все думают, что, когда человек ушел, проблемы заканчиваются. Черта с два! Они только начинаются.

Оформить кучу бумажек. Заказать гроб. Подобрать место на кладбище. Выбрать памятник. Выбрать то, выбрать это. Выслушать сотню пустых соболезнований. И все это время на ногах. Ни присесть, ни выдохнуть.

И только вернувшись с похорон в пустой дом, он наконец-то позволил себе лечь и дать покой ноющему колену. Просто отвернуться к стене и поплакать.

А потом в дверь постучали.

И еще, и еще.

Он закрыл голову подушкой. Зажал уши. Неужели хотя бы в день похорон нельзя оставить человека в покое? Что ж вы за твари такие?

Стук не прекращался.

Он бил по ушам, пока старик, чертыхаясь, тяжело поднимался с кровати.

Тарабанил, пока он, воя от злости, ковылял к двери.

И лишь когда дверь рывком распахнулась, стих.

Несколько минут он стоял, широко раскрыв глаза. Мысли замерзли, не в силах принять происходящее.

Виктор попятился и осел на пол, зажимая рот в беззвучном крике.

На пороге стояла она.

Строгий наряд, отложенный женой для похорон, висел на ней мешком. Похоронный макияж в вечернем полумраке белел, как маска клоуна.

И только глаза не изменились.

Клава сделала было шаг в дом, но что-то не пустило ее дальше порога. Старик, не отводя взгляда, смотрел, как она упорно пытается пробить невидимую стену. Сначала с недоумением, потом с раздражением, а затем с гневом.

Наконец она успокоилась и вновь посмотрела на мужа.

– Витя, впусти меня, – тихонько попросила жена.

– Нет! – прохрипел он и попытался отползти подальше.

– Впусти меня! – Голос стал тверже. Старик обхватил себя трясущимися руками. Клава так с ним никогда не разговаривала. Это была не она.

– Пожалуйста, впусти меня. Я есть хочу, – теперь голос умолял.

– Нет, – прошептал Виктор и на четвереньках пополз к порогу. – Я тебя не впущу.

И с размаху захлопнул дверь.

Полночи он трясся под одеялом, слушая, как она ходит вокруг дома и зовет его на разные лады. Как будто заново учится говорить.

Потом голос стих, и стало еще страшнее.

А утром звякнула щеколда сарая.

В первый раз.

После рассвета он долго искал что-нибудь подходящее. В конце концов взял молоток и на ватных ногах выбрался из дома.

Во дворе было пусто. Щеколда сарая была опущена, но дверь оставалась плотно закрытой.

Не дыша, он прижался к стене возле окна и попытался заглянуть внутрь.

На полу комнаты ровным прямоугольником отпечатался утренний свет. В темном углу кто-то судорожно копошился под старыми мешками. Что бы ни вернулось со старого кладбища, оно боялось света.

Несколько минут старик думал, сжимая молоток. Что делать?

Милиция? Или как их там сейчас – полицейские?

Да меня в дурку упекут сразу. Что тут странного? Старый пень с глузду съехал.

Решение пришло внезапно, как удар.

Бензин.

Сожгу вместе с сараем. Живу на отшибе, пока заметят, пока пожарная приедет – даже пепла не останется.

А дом? Вдруг пламя перекинется.

Хрен с ним, с домом.

Виктор захромал к углу двора, где стоял видавший виды бензогенератор, накрытый полиэтиленом. Канистры были пустыми – с этими хлопотами забыл заправить. Пришлось искать шланг и сцеживать вонючий девяносто второй из бака.

Тихо, чтобы не брякнула, закрыл щеколду. Потом, уже не таясь, для верности подпер ручку двери черенком лопаты и только тогда заметил, чем она выпачкана.

Темно-вишневая жидкость на дверной ручке уже начала сворачиваться бурыми хлопьями.

Старик попятился назад и в этот момент впервые за сутки услышал знакомый звук.

Тихий, еле заметный скулеж, изредка прерывающийся хлюпаньем.

Он уже это слышал.

Когда доктор сказал им, что у них никогда не будет детей, они до самого дома молчали. Клава заперлась в спальне и целые сутки не выходила.

В тот день он, как и сейчас, беспомощно сидел у закрытой двери и не знал, что делать.

И слушал, как она тихо скулит, свернувшись в клубок и с головой укрывшись одеялом.

Когда звуки утихли, Виктор медленно поднялся на ноги и отпер щеколду. Убрал лопату и пошел закрывать ставни на окнах дома.

Спать сегодня не придется.

***

Шаткое перемирие продолжалось месяц.

Целый месяц он по вечерам закрывал все ставни и с наступлением темноты вздрагивал от каждого шороха. Когда усталость валила с ног, забывался коротким тревожным сном и опять просыпался от знакомого звука открывающейся щеколды. А потом до рассвета слышал, как тихо где-то там всхлипывает Клава. Или думал, что слышит.

Через месяц Виктор нашел в чулане коробку из-под стиральной машины и разрезал ее на аккуратные прямоугольники. Потом взял скотч и пошел заклеивать окно сарая. Пока работал, внутрь старался не заглядывать.

Еще через неделю в два часа ночи, когда Клава ушла на охоту, занес в сарай раскладушку. Костеря себя за то, что так и не провел свет, перетащил туда матрас и свежее постельное белье. И не забыл про ее любимую подушку.

В ту ночь он впервые за много дней спал как убитый. А утром поехал в центр. Нужно было купить одежду.

Вечером Виктор широко распахнул окно на кухне и долго сидел возле него в ожидании. Наконец дверь скрипнула, и он, собрав все свое мужество, спросил сиплым голосом:

– Клава, чаю не хочешь? Я как раз свежий заварил.

С минуту они молчали. Старик чувствовал ее взгляд, но на свет никто не выходил. Может быть, она и электрического света боится? – мелькнула мысль в голове, но тут же исчезла – глупость же.

Потом его осенило. За этот месяц от ее похоронного балахона, наверное, одни лохмотья остались.

– Там на крылечке я тебе одежду оставил. В пакете. Переоденься, если хочешь. Старую обратно в пакет засунь – я утром в печке сожгу.

Через мгновение он услышал шаги, и в вечерней тишине послышались звуки снимаемой одежды. Муж откинулся назад и, закинув руки за голову, впервые вздохнул с облегчением. Мысль была верной.

Когда жена робко вышла на свет, бивший из окна, старик непроизвольно задержал дыхание. Все-таки это была она.

Да моложе лет на пятьдесят. Стройнее на пару размеров. Бледная как смерть.

Но все-таки она.

Когда он передавал ей чашку через подоконник, руки предательски тряслись. А вдруг схватит? Вытащит в окно? Вдруг я ошибся?

Их пальцы соприкоснулись. На мгновение старик замер, а потом Клава взяла чашку и пригубила горячий чай.

– Спасибо, – теперь сомнений не оставалось. Виктор растер онемевшие пальцы и потянулся за вазочкой с конфетами.

В первый раз они говорили мало. Удобно ли ей? Что еще нужно принести? Хочет ли есть?

Она надиктовала ему целый список, а он хлопал себя по лбу, удивляясь, сколько всего забыл и о чем даже не подумал.

Массажка.

Тазик с водой.

Полотенце.

И много чего еще.

Ближе к ночи он заметил, что Клава о чем-то беспокоится. Что-то мелькало в глазах, какой-то неясный чужой огонь.

Когда она поймала его понимающий взгляд, ее лицо на мгновение исказилось. Жена отпрянула было назад, но муж успокаивающе поднял руки.

– Иди. Завтра вечером увидимся.

Так они и зажили дальше. Странно, неправильно. Но по-своему уютно.

***

Виктор еще раз потер свое колено. Боль успокоилась. Теперь можно наконец-то пойти и закинуть вещи в стиралку. И не забыть принести на кухню телевизор. Сегодня как раз новая серия выходит – Клаве нравится этот сериал.

Но сначала нужно купить продукты.

В местном магазине его хорошо знали. Танька-продавщица встретила старого клиента обычным кивком.

– А Герда где? – удивился Виктор. – Сегодня же ее смена?

– Отгул взяла. Сынишка приболел. Ничего серьезного, просто ОРЗ.

Старик кивнул и потянулся за списком покупок.

Как обычно, Танька шустро собрала продукты под его диктовку. Когда он закончил и начал складывать список, она кинула ему одну из своих дежурных улыбок и сказала:

– Нормальные люди уже давно все в телефон записывают. Один ты, старый хрыч, с бумажки читаешь. У тебя небось и телефон еще дисковый, как у динозавра.

– Скажешь тоже, – проворчал старик и потянулся за бумажником, – не такой уж я и отсталый. Кнопочный стоит. Спектр-201.

Танька хлопнула себя по лбу, закатив глаза. Но потом зуд старой сплетницы победил, и она вернулась к тому, что так и свербело у нее на языке.

– Кстати, новости слышал? – Продавщица наклонилась и зашептала, как всегда, когда передавала очередную сплетню: – С центра опергруппа приехала.

– Бандитов, что ли, ловить? – в груди у Виктора снова потяжелело, а на лбу выступили мелкие капельки пота. Старик привычным движением закинул таблетку под язык и накинулся на старую знакомую: – Тебе бы только людей пугать. Ты меня своими новостями до инфаркта доведешь.

– Не ссы, старый, – осклабилась продавщица, – они мумиями не интересуются. А вот бандитами да. Слышал, в последнее время на трассе пустые машины находят?

Таблетка наконец подействовала. Виктор потер грудь и растянул губы в улыбке.

– У меня в отличие от некоторых и другие дела есть, чем сплетни собирать. И что, много находят?

– Говорят, не меньше десятка. И это только в последний месяц. А началось вообще месяца три назад. Кстати, у меня свекор колбасу начал делать. Кровяную. Интересует?

– С чесноком? – невольно заинтересовался он.

– Знамо дело, с чесноком. Кто ж кровянку без чеснока делает? – удивилась Танька.

– Не, с чесноком не надо, – огорчил ее старик и заторопился к выходу. – Бывай, кошелка старая.

– От старого хрена слышу, – не осталась в накладе Танька, но Виктор ее уже не слышал. Нужно было хорошо подумать.

От давящих мыслей его отвлек случайный прохожий.

– Огоньку не найдется?

Он давно бросил курить, но зажигалка всегда была в кармане – в своем доме без нее никуда.

Незнакомец прикурил сигарету и глубоко затянулся.

Как это его сюда занесло? – подумалось старику. – Видно же, что не местный. Серый костюм-тройка – у нас таких не носят. Туфли кожаные. Да и сигареты такие в ларьке не купишь. Как их там, сигариллы, кажется.

– Про убийства слышали? – ошарашил его прохожий.

Из опергруппы, что ли? – мысли Виктора помчались вскачь.

– Да, не переживайте так. Вредно для сердца. Я просто мимо проходил, – угадал тот его мысли.

И, как ни в чем не бывало, продолжил.

– Я вот о чем думаю. Кто-то убивает людей на дороге. А кто-то его покрывает, – он насмешливо склонил голову и пристально, как птица, посмотрел на старика одним глазом.

Глаз был зеленым и пустым, как бутылочное стекло.

– На его месте я бы хорошо подумал – а ради чего я это делаю?

И пока Виктор судорожно пытался найти ответ, спокойно развернулся и ушел.

Черти что! Бывают же люди, не люди, а черти какие-то! – ругался старик всю дорогу домой. – Напугал и смылся. А зачем? В чем смысл?

***

Дома ничего хорошего так и не придумалось. Он долго разбирал продукты, раскладывая по полкам холодильника то так, то эдак. А потом сел и обхватил голову, упершись локтями в стол.

Что же делать?

Бежать?

Но куда? И самое главное, на какие шиши?

Дом можно продать. В местную больницу молодого врача прислали как раз. Сейчас жилье ему ищут. Предложи нормальную цену – с руками оторвут.

А дальше что?

С этих денег можно купить квартиру на окраине центра. Но не дом. А в квартире порог его не защитит. Куда я Клаву дену, не в лесу же ее прятать?

Про три десятка пустых машин он старался не думать.

Про то, что в городе начнут исчезать люди, тоже.

В конце концов, так ничего и не придумав, Виктор пошел за телевизором. На улице уже темнело.

***

– Может, нам машину купить? – идея возникла неожиданно, прямо во время рекламы.

Клава удивилась, но ничего не сказала. Муж протянул ей вазочку со свежим рахат-лукумом и продолжил думать вслух:

– Микроавтобус небольшой. Я по телевизору видел, как умельцы из них автодома делают. Если из салона кресла убрать, как раз можно койку поставить.

– Витя, скажи прямо – что случилось?

– Милиция с города приехала, Клава. Милиция. Ищут, кто на трассе людей… – Виктор замялся. – грабит.

Какое-то время они молча пили чай.

– Купим машину. Права у меня есть, не просрочены. Потом можно дом продать и купить квартирку на окраине города. Машину во дворе поставим. – План потихоньку оформлялся.

– У меня тоже есть немного денег, – наконец ответила жена. – В сарае. Я откладывала.

Старик промолчал. Он не хотел знать, откуда у нее деньги.

Когда время вышло, он спросил:

– Ты можешь сегодня не уходить?

– Прости. Не могу, – ответила она, не оборачиваясь. И тихо исчезла в темноте.

До самого утра старик не спал. Лишь утром, услышав привычный звон щеколды, он позволил себе наконец закрыть глаза.

***

– Поймали! – крикнула ему Танька-продавщица, стоило ему появиться на пороге.

– Кого поймали? – опешил старик. Всю дорогу до магазина он думал о плане и теперь не мог собраться с мыслями.

– Тебя Альцгеймер догнал, что ли, пень старый? Бандитов поймали – только вчера тебе говорила. Помнишь, Мишку-уголовника? Так это его с подельниками дело. У них, оказывается, там целая блат-хата в доме организовалась. Вот их всех и повязали. Эй, ты куда? А продукты?

Она с минуту недоумевающе смотрела ему вслед, а потом махнула рукой и переключилась на покупателей. Чего она не видела, так это того, как старик с посеревшим лицом, едва переступив за порог, привалился к стене и одну за другой кидал в рот таблетки.

***

– Машину я все-таки куплю. Смотрел сегодня объявления в газете. Не так уж и дорого. – Впервые за несколько дней Виктор был спокоен. Он прекрасно понимал, что ничего еще не решилось. И вряд ли решится. Но теперь у них появилась передышка, а это уже что-то.

Старик как раз поднес чашку к губам, когда Клава спросила:

– Почему ты тогда не поджег сарай?

Виктор медленно опустил чашку, изо всех сил стараясь не звякнуть ею о блюдце. Потом опустил голову и честно ответил:

– Я не смог. И никогда не смогу.

– Прости.

Они долго молчали. В словах нужды не было.

– Так какую модель ты присмотрел? Дорого стоит? – Жена улыбнулась ему, и жизнь снова вернулась в привычное русло. Старик ответил на улыбку и потянулся за газетой.

А потом понял, что не может вдохнуть.

Отрешенно он наблюдал, как рука, которой он пытался достать таблетки, хватает воздух прямо возле кармана. Комната завертелась в его глазах, и он услышал глухой стук.

– Клава? – в ушах стучали молоты, грудь сжало, как стальными тисками.

В последние мгновения слух вернулся к нему, и он успел услышать, как его жена, отчаянно воя, бьется о невидимую дверь, пока он пытается сказать самые важные слова в своей жизни.

От автора:

В следующей главе мы узнаем, что случится, если обычный таксист решит подвезти Снежную Деву, пришедшую по его душу. А также узнаем, кто сильнее — корейское хе или японский ёкай.

Глава 4. Песня Снежной Девы

Март — мой любимый месяц. В кои-то веки можно не сдерживаться и дать волю своим силам.

Я подставила лицо легкому ветерку и сладостно потянулась, заставив снежинки плясать и кружиться в потоках воздуха. Рукава кимоно и концы пояса оби, которые я специально оставила свободными, присоединились к танцу и завертелись в обнимку с ветром. Восторг переполнил мою грудь, и я радостно закружилась на месте, широко раскинув руки. Как ледяной цветок в снежном водовороте.

Или как обычная Снежная Дева — дух Зимы и Ветра и гроза одиноких путников.

***

На трассе в потоках ураганного ветра отплясывала полоумная девка в белой хламиде. При этом злобно хохотала, как пьяная ворона. Хан чертыхнулся и, наглухо застегнув ворот куртки, полез из машины — прямо в снежную пургу. Нужно было спасать ненормальную, пока она вконец коньки не отбросила.

День у него не задался с самого начала. Думал, что успеет проскочить по трассе, пока не началось. Прогноз погоды был в своем стиле: сначала легкий ветерок, нежно гнущий арматуру, потом пару тонн снега на голову, а дальше — ждите четырех всадников, после чего мы все умрем.

Не проскочил.

Началось.

***

Мой чарующий танец прервало появление того, кому Сэкидзан Мёдзин отпустил участь замерзнуть сегодня на трассе. Я на секунду замерла, а потом вернулась к танцу. Мои алые, как кровь, губы приоткрылись, и я запела песню нежной смерти, дарующей сладкие сны перед уходом.

– Господи, она еще и поет, – донеслось до моих ушей, и я чуть не сбилась с ритма. – Нет, в караоке я ее точно не повезу. Это ж преступление против человечества будет.

А потом он выдал такое, что я спотыкнулась посреди шага и чуть не села своей нежной попкой в сугроб.

– Девушка, вы детей любите?

– Эээ... Нан дес ка?

– Ну вообще зашибись. Она еще и не местная.

***

К каждому сумасшедшему есть свой подход. Это он выучил еще когда санитаром в дурдоме подрабатывал. Например, орет болезный: щас всех порешу! А ты ему: вкурсе, что в местном магазине цены на водку упали?

Он такой: простите, что?

А ты ему: галоперидол пора принимать, вот что. И вяжешь его.

С врачами, правда, это не прокатило — поэтому он сейчас бомбилой и пашет. Говорили: Хан, прости, но мы тебя все время с пациентами путаем.

Жалко, конечно. Коллектив неплохой был.

Да и с больными всегда поболтать было о чем.

Полоумная перезагружалась с минуту, потом-таки разрешилась.

– Э, да. Люблю.

– Тогда лезь в машину поближе к печке, пока последнее не отморозила! – проорал таксист, пытаясь перекричать вой ветра, и, пока она, пошатываясь, шла к машине, полез в багажник.

Через минуту девушка в полном шоке смотрела на себя в зеркало заднего вида. На ней был тяжелый овчинный полушубок — бабка шила. Это тебе не новомодные дубленки — грудь открыта, задница тоже. А настоящий бронебойный. Хан его всегда в багажнике хранил — как раз на такие случаи.

Голову девицы гордо венчала шапка-ушанка.

Водитель врубил печку на полную, а потом принялся растирать ей уши. Та ойкнула и возмутилась.

– Зачем вы это делаете?

– Девушка, ты, видать, еще не отошла. Вопросы неправильные задаешь. Не зачем, а почему. Потому что людям обычно нравятся девушки с полным комплектом ушей.

Потом посмотрел на ее маленькие изящные стопы в пляжных шлепках. Странные шлепки какие-то. Деревянные. Хлопнул себя по лбу и опять полез в багажник.

Через минуту незнакомка сидела в черных валенках. На валенках были надеты не менее черные галоши.

***

Я смотрела на себя в маленькое зеркало на лобовом стекле и вспоминала основные способы выполнения сеппуку. Женщинам вообще-то положено в шею, но я была уверена — если начальство увидит меня в таком виде, то одобрит и в живот.

И даже кинжал выделит казенный.

И помощника предоставит.

Виновник моего позора как ни в чем не бывало всмотрелся в окно, залепленное снегом.

– Все, встряли. Теперь будем здесь куковать, пока первые трактора не поедут. Здесь сотовый не ловит, до МЧС хрен дозвонишься. Кстати, ты японка, что ли?

– Да, – я понятия не имела, что делать дальше. Как я ему петь-то буду? В валенках и шапке-ушанке?

К тому же эта сволочь бескультурная вообще ничего не понимает в традиционной японской музыке. Когда я дома пела, царила мертвая тишина. Все звуки смолкали, даже собаки переставали лаять и вежливо покидали пределы поселка, чтобы не мешать слушателям.

Таксист полез в бардачок и достал старую армейскую фляжку.

– На, хлебни грамм пятьдесят. Мне нельзя, а то заснем оба и кирдык. А тебе чуть-чуть не помешает. Согреешься.

Не зная, что делать, я отвинтила крышку и сделала глоток.

В моей голове пронеслись картины бескрайних картофельных полей. По дорогам стройными рядами ехали пьяные трактористы. На них лаяли собаки в фуражках гаишников, а деревенские бабки в военной форме цвета хаки лузгали семечки.

А я поняла, что ХОЧУ УБИВАТЬ!

Пока я пыталась откашлять свои легкие, отравитель хлопал меня по спине.

– То-то же. Забористая дрянь. Дед сам гонит. Регулярно из деревни ящик привозит. Помню, при Союзе участковый к нему пришел — дескать, нарушаем, товарищ. Потом рюмашку тяпнул, сказал, что химическим оружием не занимается, и больше не приходил. Участковый — нормальный мужик, но пить совсем не умеет.

***

Хан посмотрел на отключившуюся девчонку и понял, почему дед называл свой фирменный напиток бабоукладчиком. Потом вздохнул и вышел на улицу. Нужно было снег откидать.

Вовремя вышел, кстати.

Выхлопную трубу уже почти полностью завалило снегом. Еще немного — и движок начнет захлебываться, а потом и вовсе умрет.

Таксист откопал трубу, сгреб снег в две стенки по бокам, чтобы защитить ее от ветра, и полез обратно в машину.

Греться.

***

От битвы с пьяными трактористами меня отвлек его голос.

– Что-то хорошее снилось? Ишь как руками махала во сне.

Я потянулась было к его шее, но вовремя взяла себя в руки. Если я его тут придушу, меня за такое нарушение инструкций мигом в рядовые ёкаи разжалуют. Буду ходить и прохожих пугать голой задницей с торчащим глазом.

– Ты же по-японски говоришь? Завидую. Удобно, наверное, аниме смотреть без субтитров, – мужик прислушался к работе двигателя. Удовлетворенно кивнул и продолжил.

– А у меня талантов к языкам нет. Бабушка меня, помнится, пыталась на корейском научить разговаривать. Потом в гостях решила похвастаться: ну-ка, внучек, покажи, чему я тебя научила? Ну, я и выдал: паби-мури, водка-сури, микунги и мудёри. Больше не учила.

Святые ками-угодники! ОН ЕЩЕ И АНИМЕШНИК! – я вспомнила, во что нас одевают предатели-художники в своих мультиках, и опять потянулась к его шее. Снова сдержалась и взяла фляжку.

Чтобы руки занять.

– Эй, ты поосторожней с бухлом-то, – предупредил таксист, глядя, как я глотаю самогон. – Это такси, а не токсикология.

Жену учить будешь, – подумалось мне. – А я — бессмертное существо из японского фольклора.

– Тебя как зовут-то? – наконец поинтересовался бомбила.

– Юк... Юля, – пришлось вспомнить все, что я знаю об этих проклятых местах.

– Заикаешься? Ну ничего, не переживай. Сейчас, говорят, это лечат. У нас вот Ванька-заика был. Всю жизнь заикался. А потом как-то раз нажрался и с крыльца упал. Прямо головой об перила. Думали, помрет. И ты не поверишь, как бабка отшептала.

Потом заткнуть не могли.

Я уже вообще не понимала, что происходит. Какой Ванька-заика?

– А я Хан, – продолжил добивать меня таксист. – Вообще-то правильно Хван, но по документам Хан получается. Отец, когда документы пошел оформлять в сельсовет, с собой дедовского взял. Налил писарю — надо же проставиться. Писарь выпил и такой: чего надо?

А батя: ребенок родился.

А писарь ему: девочка?

Батя: нет.

Писарь: А КТО? Хороший у деда самогон, просто народ слабый пошел.

Ну, батя такой: как кто? Хван. Он тоже поддатый был — все-таки сын родился.

Писарь: ну Хан, так Хан. Так и записал.

***

Я отхлебнула еще немного дедовского и попыталась оценить масштаб катастрофы, в которую превратилась моя жизнь. Немного мешали утюги перед глазами, но я их отогнала рукой.

Итак. Я — могучий ёкай, сижу в зюзю пьяная в шапке-ушанке и валенках с бутылкой самогона в руках. И слушаю, как таксист рассказывает мне какой-то сюр про аниме, Ваньку-заику и пьяного писаря.

От этих мыслей мышцы живота свело судорогой, и я сделала то, чего не делала уже пару тысяч лет.