Нарцисс Играющий

Высокофункциональная

Это не моё, это не я, это не моё «я»

Глава 1

«Я». Книга не рассматривает лежащие за ним тайны как подлежащие разоблачению.

Она вмещает в себя много ошибок. Тем не менее, прикасаясь к ним через это «Я», читатель будет чувствовать близость к такому разоблачению, что далеко не всегда будет ощущаться комфортно.

Эта книга — гибрид философии и психологии, но как сплав мыслей и чувств живого организма.

И, следуя способу её написания, она передаёт их непосредственно читателю в том же гибридном виде. С одной стороны, это накладывает на читателя обязательство читать её в условиях готовности испытать эти эмоции.

С другой стороны, автор приложил усилия, чтобы минимизировать количество упоминаний местоимения «Я», что должно значительно упростить понимание концепций, лежащих внутри, даже если они имеют эмоциональную природу.

В силу высокой абстрактности идей, заложенных в тексте, книга разбита на группы небольших, но связанных между собой глав. Это также поможет читателю чувствовать себя внутри свободнее.

Так как предполагаемое время, необходимое для прочтения книги, может быть значительно выше обычного, многие важные мысли повторяются в ней дословно. Это тоже играет свою роль в автономности отдельных тем, связанных с центральными идеями.

Стремление понять эту книгу за одно прочтение не будет мудрым решением. Книга — не ответ на один вопрос и не выполняет конкретную задачу. Она является подвижной суммой внутренних кристаллических структур, так или иначе нашедших сквозь годы своё отражение в словах.

И все эти структуры смыслов, эмоциональные они или фактологические, направлены передать именно сумму как саму способность, которая пропорционально пониманию книги будет становиться способностью самого читателя всё больше.

Чтобы передать эту способность, книга предпримет попытки изучить читателя и его кругозор, стараясь при этом гибко обходить узкоспециализированные термины и сложные языковые конструкции.

Каждая из таких попыток понять книгу в ответ будет вознаграждена тем же чувством, которое испытывал её автор в момент своих озарений.

И, несмотря на то, что книга — всего лишь их артефакт, озарение, полученное читателем от способности мыслить иначе, будет настоящим.

Но читателю надо быть готовым к тому, что передача озарения не окажется конечной функцией книги. Даже вне её чтения, она продолжит предлагать всё новые углы зрения, чтобы снова запустить свет внутрь того, что она называет «Я».

По мере погружения, отдельные мысли или формулировки будут вызывать обратную ещё недавней реакцию, которая вскоре снова может измениться.

Проходя сквозь замысел книги, её наблюдаемый жанр будет изменяться, и в какой-то момент каждый из читателей достигнет такого, который с трудом выносит.

Рано или поздно ты, читатель, угадаешь, как называется то, что происходит в этой книге на самом деле. Что должно произойти, но не может быть озвучено её словами. Не потому, что книга не знает. Она знает это иначе.

Но и не смеет вторгаться в таинство души читателя, вынуждая открыть её нараспашку перед всё же куском бумаги. Это должно произойти вне её пределов. Снаружи. Книга знает, что это произойдёт.

Это происходит и без её участия. Но ни одна из книг не вправе присваивать себе заслугу играть решающую роль в судьбе человека, таинством которой он живёт.

Она лишь участвует в том, чтобы тот опыт, который будет рано или поздно им пережит, не оказался «ошибкой выжившего» — информацией, приводящей к выводам о противоположном только потому, что не был учтён ключевой и очевидно существующий контекст этого опыта, оставшийся, тем не менее, в тени.

Так сама жизнь может выглядеть для человека как список необходимых для выполнения задач — целей. И выполняя эти задачи одну за одной, и даже приходя к финалу, тем не менее, он сталкивается с тем, что не чувствует своего счастья.

Не хватает лишь одного. Того, чего не хватало с самого начала, что постоянно и заставляло искать это где-то впереди.

Желание обнаружить своё справедливое место в этом мире, почувствовать не усталость, но покой.

Как видите, в этом совершенно нет никакого секрета. Необходимость чувствовать сумму общего смысла нужна именно как способность изначально, что и могло бы указывать верное направление для каждого отдельного шага вместо списка предписанных, пусть даже правильных, конечных задач.

И смысл жизни человека является пусть невычислимой суммой, но всё же непрерывно вычисляемой. Решимость человека была на исходе, быть может, уже вчера.

Никто и никогда не может знать заведомо — частью какой формулы его жизнь окажется в результате.

И окажется внезапно. Или даже вопреки.

Высокофункциональная. Глава 2

Мы вступили во времена, когда, следуя советам популярной психологии, нарциссов автоматически принято считать опасными и нежелательными участниками общества для любого социального взаимодействия, дабы избежать заведомо нехороших последствий.

В бесконечных рекомендациях социальных сетей нарцисс предстаёт фигурой, внушающей чистоплотному большинству негодование своей агрессивной заботой только о своих интересах, со способностью врождённо и умышленно пренебрегать чувствами и желаниями остальных хороших людей. Манипулировать беспомощной жертвой.

Каждый из таких источников информации, тем не менее, утаивает тот факт, что мир огромен, и отследить, кто в нём нарцисс, порой крайне затруднительно, а само по себе это занятие пагубно и вызывает зависимость.

К тому же любые попытки перечислить и систематизировать его трюки, чтобы как-то использовать это для исправления последствий столкновения с ним, в реальности будут приводить к бесконечным разочарованиям.

Более того, чем более осуждающе звучит голос оратора, тем выше вероятность того, что сам «обличитель зла» — двойной агент от нарциссического мира. Это ведь абвгдейка абьюзера — публично представить себя жертвой в заведомо слезливых глазах.

А если таких глаз будет полчища? На такой зрительский спрос даже Раскольников примерит костюм от Бриони и выйдет в прямой эфир перед миллионами старушек.

Нарциссизм стал вездесущим явлением. Признан он таковым или нет — он здесь.

Он пронизывает информационное пространство и вышел далеко за пределы термина «тёмная триада», которую и возглавил, уже как её крёстный отец — дон Корлеоне от кластера «Б».

И никакая психопатия или макиавеллизм не могут похвастать тем, что распространяют «победу», просто присутствуя вокруг как нормализованный массовый психоз.

Однако можно ли оставаться нейтральным, устойчивым, хотя бы условно здоровым в такой информационной среде? Следует ли ей сопротивляться, чтобы незаметно для себя вдруг не примкнуть к нарциссам? И как могло бы выглядеть такое сопротивление, чтобы не растерять в нём свою последнюю человеческую надежду?

Мы заведомо должны как-то жить и совершать какие-то шаги в этом бушующем мире, соблюдая таинственный баланс.

Но с каждым днём удерживать равновесие становится всё сложнее, если о таком вообще можно говорить. Всё это внешне остаётся жизнью, но как будто проигрывает даже выживанию.

Каждый из нас вроде бы способен приносить пользу обществу, но как будто бы не нужен ему в качестве её живого автора, а нужен лишь в качестве ресурса. И каждый чувствует, что со словом «польза» точно что-то не так.

Оно как будто перестало быть общим, а стало жутко личным. И по-своему мы чувствуем эту температуру в обществе, где уже нет устойчивых связей. А ведь это он нагревает нас.

И, наблюдая за ним с расстояния, любой нарцисс стремится достичь того, чего, похоже, действительно можно, а быть может, и стоило бы достигнуть на самом деле. Однако сделать это стоило бы как будто бы совершенно из других побуждений.

Нарцисс потому и нарцисс, что не ценит того, что имеет, а достигая невероятных высот, остаётся несчастным. Но ведь задумка-то у него была хорошая — стать счастливым. Что же в этом плохого?

А много ли среди нас тех, кто готов предположить в себе нарцисса? И, быть может, пойти в терапию? И не просто как бы случайно найти недорогого специалиста, который не обладает даже общими знаниями о нарциссизме, а быть готовым услышать из очень серьёзных уст очень нежные слова о том, что уникального в нас не так уж чтобы прямо много, и мечтаем мы все примерно об одном.

Никакой нарцисс ведь не знает и не захочет знать, что он — нарцисс. Он внутри игры и не посмеет сделать этот страшный шаг назад и взглянуть со стороны. А между прочим, чтобы сделать любой такой шаг, нужны здоровые нарциссические черты.

И напрашивается наше первое странное предположение, что даже если ты нарцисс, но всё же пойдёшь в терапию к тому, кто не будет ходить вокруг да около, тогда велики шансы перестать быть нарциссом.

А если к тому же так сложится, что придётся понести убытки от всякого рода столкновений с дорогой в наши времена правдой, это вполне способно смотивировать ценить то, что осталось после пары-тройки консультаций.

Проблема регуляции своих отношений внутри нарциссического мира выглядит гораздо сложнее, чем просто найти хорошего специалиста и отдать ему всё, что у тебя было.

Мир ставит ультиматум. Либо ты становишься его верным, «успешным» работником, и он, может быть, находит тебе способ заглушить душевную боль.

Либо ты обнаруживаешь себя в бесконечно пограничном состоянии: будь это само пограничное расстройство с мучительными перепадами настроения каждый день или огромные биполярные циклы фальшивого подъёма и не менее безумной депрессии.

Жизнь начинает выглядеть подобно «галопирующей Герте» — Такомскому мосту, который, несмотря на свои внушительные размеры и бетонное дорожное полотно, всё же был раскачан и уничтожен вполне обычным ветром. Ветер просто «угадал» критическую для несущих конструкций моста частоту колебаний.

Явление резонанса в информационном мире остаётся всё ещё малоизученной областью знаний, и эффект Стрейзанд уже многие десятилетия всё ещё выглядит огромным открытием.

Тогда как каждый новый кризис в обществе индуцирован стремлением людей предугадывать немыслимую сложность колебаний их общей реальности.

Волновые процессы внутри информационного мира таковы, что попытка открыто им противостоять вызывает внутри отдельного интеллекта зеркальные переотражения и, замыкаясь сами на себя внутри оболочки детской травмы, рождают невыносимый звук бесшумной сирены.

Кто-то чувствует его как тревогу, другим удаётся вытеснять всё в бессознательное, где поступающая токсичная информация далеко не всегда может быть трансформирована во что-то доброе и светлое, а чаще начинает выглядеть подвалом из «Зловещих мертвецов».

Высокофункциональная. Глава 3

Давайте зададим себе вопрос: а что, если любой диагноз, так или иначе связанный с тревогой, всё ещё остаётся симптомом чего-то более масштабного?

Что, если тот сумасшедший рост аутизма по всему миру вызван не биохимическими изменениями, а таковые являются лишь следствием попыток организма адаптироваться к тому, к чему адаптироваться не получается?

И откуда в мире такая святая вера в одностороннюю причинно-следственную связь? Не может ли быть так, что такая связь — удобное оправдание потери всякого контроля над легендой об идеальном человеке?

А что, если нарцисс — это последний парламентёр, с которым ещё можно вести хоть какие-то переговоры? Ведь этот язык боли, на котором он говорит, вполне может оказаться единственно доступным каналом горькой правды.

Потому что ждать, что жизнь в нарциссическом мире предоставит какую-то скидку по суперакции на чувство боли, совершенно точно не стоит.

Это ведь сам по себе инфантилизм — рассчитывать на то, что, определив кого-то в нарциссы и убрав такого «в деревянный макинтош», твоя жизнь внезапно и сама собой наладится. А бывает даже и наоборот.

С точки зрения пусть не истины, но максимальной правды, нарцисс — это очень сложный конструкт, и его расшифровка потребует изучения множества интересных книг.

И если говорить языком Юнга через архетип тени, то попытка узнать, кто такой нарцисс «своими силами», будет достаточно болезненным процессом, но тем не менее приводящим к своей правде о собственной уязвимости, которая не может обнаружить другие способы дышать в человеке.

Нарцисс — не человек. Человек был бы способен допустить возможное присутствие в себе слабости. И вопрос о том, кем для вас является нарцисс в ваших представлениях, будет порождать ту или иную реальность, чтобы так или иначе уточнить ваши представления о нём и через него — о реальности.

В нашем контексте нарцисс — изолированная в человеке модель нарциссического интеллекта. С одной стороны, даже настоящий нарцисс склонен сам себя изолировать от настоящего, отделять от мира, а с другой — в наших размышлениях мы делаем его настоящим человеком, так, как будто бы всё же привели его на терапию.

Поэтому в нашем языке сейчас и появляется слово «высокофункциональный». Мир, следуя системным шаблонам, принудительно делает из нас нарциссов, но хочет обыграть процесс как вариант нормы. И в этом смысле нам не стоит принимать решение о немедленном сопротивлении. Потому что, во-первых, всякое сопротивление заложено в логику шаблона и фактически ускорит процесс интоксикации.

Во-вторых, система уповает на то, что мы будем радоваться узнаванию своих шаблонных знаний о нарциссах, чувствуя это как сладкое с кислинкой.

Но в реальности эта книга будет интерпретировать нарцисса как портал, но работающий в обратную сторону.

А текст книги, сохраняя честность, начнёт воссоздавать архитектуру системы, создавшей этот конструкт чистого, концептуального нарцисса.

Именно обладание таким сделает доступным и обратное превращение — в информацию о том, кто такой не-нарцисс.

Тот, кого в бытность классической литературы назвали бы настоящим человеком. И не потому, что её читали, а потому, что писали.

Тут уже проглядывает сама природа нарциссизма, который в условиях современного комфорта вдруг заскучал и начал испытывать особую жажду в подлинных человеческих чувствах и душевных терзаниях о высоком.

Где попытка реализовать этот шаблонный образ жизни, копируя увиденное в ленте рекомендаций, в реальности оказывается узкой и очень скользкой дорожкой, с глубокими обрывами пропастей с потоками некой раскалённой правды.

И как бы ни хотелось сделать некоего коллективного нарцисса виноватым за всё происходящее, он совершенно не тот, кто был бы способен нести хоть какую-то ответственность.

Но с другой стороны, мы уже точно видим теоретическую начальную точку, где человек встаёт на эту скользкую дорожку, и, наверное, следует своей мечте, где сам соглашается на риск «упасть в правду».

Вопрос совершенно не в том, надо ли нам становиться этим нарциссом, чтобы упасть в свою правду.

Безусловно, у нас очень много возможностей сыграть в нарциссическую лотерею, которая даже будет давать выигрывать время от времени.

Вопрос о том, существует ли у нас дерзость хотя бы узнать, кто такой настоящий нарцисс, и имеем ли мы эту самую правду, чтобы действительно утверждать о том, что мы лучше, чем таковой.

Это крайне смелое предположение — считать себя заведомо лучше среднего жителя времён написания «Божественной комедии».

А всё может сложиться так, что миру нужен новый язык, способный вдохновить свежую кровь. И ведь кто-то рано или поздно должен будет написать что-то интересное.

И он должен быть руководим этими настоящими чувствами и тревогами, и не прикрывать душу какой угодно высокофункциональностью.

Вы спросите меня — что же я так пугаю вас этой «страшной правдой»? «Нашёл чем пугать!»

Но вся подковырка в том, что вашей единственной правдой не является нажитое барахло или даже нищета. Оно, может быть, и правда, но достаточной не является. Это всё переменные.

В списке прочих характеристик настоящего человека значится такая безделица, как «таланты». И попытка прикинуться ветошью в глазах исторической парадигмы — далеко не лучшая идея.

Ведь столкновение будет один на один. Материализация нарцисса — это лишь технический функционал по выявлению ваших настоящих талантов, а не тех, которые вы хотите представить и продать миру.

Высокофункциональная. Глава 4

Даже самый высокофункциональный нарцисс не будет иметь понятия, почему он всегда «только почти победил».

Почему и где «высокая функциональность» полностью противоречит чему-то просто функциональному? Что на самом деле скрывается за этим словом?

Является ли высокофункциональная, скажем, депрессия функциональной на самом деле? Можно ли называть попытку проживать «не свою» жизнь чем-то высокофункциональным? Или где здесь нужны кавычки на самом деле?

Это очень красивое слово, в котором заложены огромные перспективы оправдать очень многое, только бы никогда не узнать те масштабы душевной боли, предначертанные совершенно другому, но всё же живому человеку.

Привычка избегать боли вскоре приводит к появлению в окружающем воздухе множества очень красивых слов, красивых самих по себе, но одиноких в своём большом количестве.

Неспособные держать это своё одиночество при себе, они передают его тому, кто их читает или слышит.

Одиночество. Даже беглые размышления о сохраняемом высоком функционале человека, находящегося под гнётом какой-либо проблемы, способны привести нас к мысли, что в какой-то момент сам процесс избегания боли начинает становиться центром смысла его жизни.

Так устроена сама жизнь. Ты становишься тем, что ты делаешь на самом деле. Однако увидеть эту поверхность своей реальности порой становится слишком просто.

Настолько просто, что эта простота начинает выпадать из самого спектра возможностей, доступных человеку, тем более с помощью слов, предназначенных как будто для совсем другой жизни.

Сложность. Она становится той самой «чужой» идеей, которой человек начинает жить.

Идеей, из которой он начинает совершать любые свои действия, следуя, как будто бы привычке. Привычке, которая создана быть как будто бы истиной о сложности всего.

Всего лишь несколько абзацев, и возникает она — фантазия. Фантазия о том, что красивые слова позволяют жить, несмотря на ложь, тем более полезную — «высокофункциональную».

Между прочим, это и есть обратная сторона этой видимой красоты. Скромная компенсация.

Сейчас, в тексте, это может казаться невероятным, что человек живёт некой огромной ложью в обмен всего лишь на красивые слова. Но не спешите осуждать человека.

Человек всё же не бог и он не бессмертен, поэтому и жизнь его всегда настоящая, какой бы фантазией он ни был руководим изнутри. И судить человека будет справедливо только судом самой жизни.

И в этом смысле нам самим следует признать реальность. Да, люди живут так, как они живут — в обмен на какие-то слова. И красота этих слов, начинает быть большим вопросом субъективности.

Парадоксальным образом, эта высокая функциональность оказывается действительно высокофункциональной именно тем, что позволяет заглянуть нам в недоступное прежде — и в высокое, и в функциональное.

Жизнь — это великий дар. И человек будет настолько живым, насколько он будет способен увидеть это величие, которое окажется на поверхности самой жизни.

В том, чтобы прожить жизнь ради всего лишь череды каких-то слов, на самом деле, ведь нет большого преступления.

Особенно если порядок этих слов будет составлять некую интересную историю. В конечном итоге это способно расставить всё на свои места.

И живёт человек именно для того, чтобы расставить всё на свои места.

Именно тут мы достигаем пределов высокого функционала и, его пересекая, достигаем настоящего. Счастья.

Настоящее — это именно то, что противоречит чему-то просто высокому.

Даже самое высокое оказывается всегда недостаточным в глазах настоящего. Вот, где нам становится очень больно.

Больно за то, что у нас далеко не всегда получается видеть эту красоту истории, в которую складываются все эти высокие слова.

Мы как будто бы вынуждены молчать, даже если хотели бы попасть в тишину. Молчим, но туда не попадаем.

Сама красота становится необходима как второй, но настоящий воздух.

Нет родства с жизнью без неё. Всё вокруг становится всего лишь высокофункциональным, но не близким. Полезным, но для бессмысленного.

Воздух тишины.

Что может быть проще, чем подобное? Ведь, наверное, он повсюду? Но мы как будто не заслуживаем его.

Мы как будто бы должны заработать, где-то купить способность, право дышать им.

Сохраняя нам высокую функциональность, среда выглядит источником сложных проблем, огромным спектром травм, которые предлагается прорабатывать уникальными методами.

Методами, которые включают огромное число технологий и способов коммуникации, однако, всё же не собирают человека воедино.

Всё складывается так, что твоя высокофункциональность и есть всё, что нужно от тебя миру.

А второе, сопутствующее ей слово, — это просто легенда. Будь это депрессия, аутизм или стрессовое расстройство, оно всегда оказывается попыткой обесценить твою настоящую, человеческую боль.

Обесценить саму идею уникальности человека.

Боль настолько своя, что уже не поделиться. Боль, за которой лежит твоя правда. Правда, для которой не оказывается нужных по красоте слов.

Слов, несовершенству которых нет места в идеальной, как будто бы, реальности. Реальности, в которой нет места человеческому. Уязвимому.

Будет ли означать, что тот, кто лишён человеческой природы, обязательно станет богом? Мы склонны предполагать, что потеря человеческого будет означать скорее тьму.

Тьму, в которой эта недостаточность станет всеобъемлющей.

Тьму, в которой свобода обернётся невозможностью достичь ничего настоящего.

Но мы всё же нарушим эту игру в этот страх недостаточности.

И если уж судьба нам предлагает шанс заглянуть по ту сторону одной большой причины, быть может, именно там мы обнаружим одно большое открытие.

Мы войдём в эту тьму.

Травма

Глава 1

Вопрос остаётся за малым — где же взять эту тьму? В прошлом? В будущем? Нам нужна настоящая тьма, из которой и приходит эта самая фантазия. В эту нехорошую квартиру с неопределённой геометрией. Нам туда.

Незнание или неполное понимание термина «травма» не убирает и даже не ослабляет её. Отсутствие представлений о том, что такое информация в принципе, накладывает строгие ограничения на доступные знания и их качество.

Если вам кажется, что информация — это знания, а знания — это информация, то вы оказались в правильной книге, способной сокрушить этот стеклянный купол над вашей головой.

Информация — это нечто, что способно освободить её обладателя, если таковым будет его желание, стремление к своей истине.

Всегда следует держать в уме, обладает ли это нечто перед глазами реальным потенциалом вашего освобождения. У свободной информации нет иных качеств.

И раз уж мы ведём беседу о травме, нам точно нужна информация, настоящая, о настоящем. Не стоит думать, что к подобному есть некий свободный доступ. Тьма — очень красивое слово. Однако, когда вдруг она потребуется, Средиземного моря под рукой может и не оказаться.

Находясь внутри травмы, весь мир в целом склонен представать перед его наблюдателем бесконечным Патриаршим прудом, пусть и хорошо замаскированным. И всякий раз любая беседа с любым другим будет напоминать разговор с незнакомцем.

Внутри травмы можно сколько угодно строить планы на вечер или отпуск. Всё будет выглядеть безумно реалистично. Но слово «безумно» будет явно перевешивать видимую ценность этого реализма.

Я прошу прощения за столь концептуальное раскрытие достаточно простой мысли. Травма знает, что такое «информация».

Травма знает, чем чревата настоящая тьма. Травма будет использовать все доступные методы, чтобы роман не был ни написан, ни даже задуман.

Поэтому эта книга — не роман. Травма не будет знать, что внутри книги есть какая-то ещё. Как видите, достичь тьмы не так-то просто. Травма существует не для того, чтобы вам было просто больно.

Она существует для того, чтобы вы ничего не чувствовали. И она конфигурирует чувства так, чтобы все они представали для вас бессмысленной болью. А небытие было бы естественным концом вашей истории.

Вы, именно вы, должны дать согласие на то, что смысла нет. Травма не может сделать это за вас. В её силах сделать так, чтобы бессмысленность казалась вам выгоднее какого угодно смысла.

В большинстве сценариев это будет работать. Ничего не чувствовать будет казаться выгодным для физического выживания здесь и сейчас. Но опять же, стоит всегда держать в уме, что именно вы решаете, что травма — ваша неотъемлемая часть.