Нарцисс Играющий

История — обратная сторона диагноза. Травма — обратная сторона истории. Это не игра слов. Мы действительно в силах решить этот кубик Рубика.

Посмотрите внимательно в эту легенду о Нарциссе. Жизнь и гибель юноши была предсказана Тиресием, богиня Немезида отвела его к чистому лесному источнику, где он впервые увидел своё отражение.

Что не так с этой историей? Во-первых, она античная. Значит, нарциссическая травма существует тысячи лет. Но это всё ещё не обратная сторона. Да, юноша был красив и отвергал всех, кто полюбил его за эту внешнюю красоту. Он не любил никого в ответ.

Но юношу погубило отражение. В те времена не было хороших зеркал. И отражение красоты оказалось предсказанным наказанием за гордость. Юношу погубила обратная сторона. Он попал в саму историю. В саму её суть.

С тех самых пор слово «нарцисс» получило свой устойчивый смысл о том, что у всякой красоты найдётся предсказанное место в истории. Вы точно не ожидали, что я сформулирую это так. Но это ещё полбеды.

Мы всё ещё не ответили, что на самом деле погубило нарцисса. Ведь если посмотреть честно, то его погубила правда — чистое отражение. Он увидел в нём не саму красоту как таковую. Он увидел невозможность быть единым целым с красотой.

Он почувствовал ту самую боль отвержения. Посочувствовал тем, кого сам отвергал. И, оказавшись на их месте, он всё же решил задачу.

Как стать единым с красотой. И решает её по сей день, потому что вы читаете эти строки прямо сейчас.

Ну что, больно быть чудовищем? Так я вам отвечу, что на самом деле предсказал Тиресий — очень большой вопрос.

Потому что пока что он предсказал лучшее определение любви — как процесс перемещения на обратную сторону, минуя при этом историческую невозможность чего-либо.

Заурядная, казалось бы, история о каком-то одном слове. А выходит какая-то чёрная дыра, сжимающая информацию. А мы как будто бы внутри, где всё вверх ногами.

И это не просто так. Всё дело в травме. Мы говорим этим языком.

Нарциссическая травма идёт бок о бок с вопросами любви, и, стало быть, она точно не моложе.

Ей приходится жить, выживать в этом безумно сложном мире, где она вынуждена адаптироваться под всё новые способы передачи информации.

Сейчас каждый смартфон — то самое зеркало. И вместо невозможности это зеркало порой отражает видимую возможность.

Именно поэтому нарцисс — с другой стороны. А ведь далеко не каждый современный нарцисс готов отдать свою жизнь, чтобы стать качественной жертвой.

Выходит, что легенда о Нарциссе — на самом деле легенда о настоящей любви к правде. И тот факт, что я пишу об этом прямо сейчас, оказывается доказательством высшего порядка — любовь настоящая. Она настолько настоящая, что вся история преклоняет голову.

И совершенно неважно, существовал ли этот пророк Тиресий на самом деле. Слово «нарцисс» оказывается доказательством существования любви.

«Легенда о Нарциссе» отвечает на вопрос — есть ли он у нарцисса и какой, этот выход.

Сила, с которой происходят трансформации в этой сказке, такова, что задним умом мы начинаем понимать, что происходит с информацией в чёрных дырах. Мы касаемся обратной стороны, проходя сквозь любовь, её не обсуждая.

Задним умом мы понимаем, что именно мучает нарцисса — недостаток. Не чего-либо конкретно. А недостаток в принципе, как самостоятельное историческое свойство.

Вынуждая бесконечно играть, но не пускающее сквозь. Настоящее. Понимание. Что такое. Любовь.

Каждое — непреодолимо. Вместе смертельно.

Нарцисс играющий. Глава 2

Идеальное зеркало. Можно ли представить то спокойствие, которое будет в силах остаться, увидь себя человек в такое? Есть только один способ остаться живым после просмотра такого зрелища. Быть готовым увидеть пустоту.

Потому что сама жизнь и есть это идеальное зеркало. И при попытке представить её иначе, человеку начинает грозить диссоциативное расстройство. Тот самый фундамент разрушения личности.

Может показаться, что тревога, которую вытесняет человеческая психика, бесконечно далека от расщепления личности на множество отдельных фрагментов. Вытеснение тревоги действительно позволяет жить, и не просто жить, а жить даже чужой жизнью.

И некая очевидная диссоциация, наблюдаемое раздвоение личности, в каком-то смысле оказалось бы спасением — простым и быстрым обнаружением, разоблачением того, что травма действительно имеет место быть.

Но травма в этом мире не для того, чтобы воспроизводить бесконечно страшных монстров, которых будет легко изолировать в домах скорби.

Травма больше заинтересована в появлении чудовища внутри человека, чтобы тот сам построил себе дом из своей же скорби по самому́ себе.

С точки зрения самой травмы, человек — идеальная среда. Он творческий, но не слишком. Он мудр, но недостаточно. Он красив, но стареет.

Достаточно втянуть его в игру, где он захочет перестать быть живым, уязвимым, и вуаля — можно делать с ним всё, что захочешь.

Вы спросите, как же это возможно — перестать хотеть быть живым? Как и кого можно втянуть в такую игру?

Безусловно, в любую игру можно втянуть только ребёнка. Ребёнка, который будет представлять себя взрослым — сильным и неуязвимым.

Он всегда есть, этот ребёнок. И дело совершенно не в архетипах. Всегда есть тот уровень боли, который человек не сможет рационализировать, но будет стараться это делать. Это и есть игра.

Травма прекрасно знает, что человек может сколь угодно хорошо разбираться в архетипах света и тени, но всё это останется системными шаблонами. А она, травма — часть самой жизни, призванной разрушать шаблоны.

И если правила самой игры таковы, шаблоны выступят непосредственно уязвимостью человека, который будет бесконечно собирать новую фантазию из осколков его бесконечно твёрдой самооценки.

Уязвимостью станет сама попытка перестать быть уязвимым. Вот она, та самая защитная плёнка чудовища.

Нельзя разоблачать. Нельзя сокращать сказку до диагноза. Нельзя называть себя человеком. Вот она. Настоящая, твоя, а теперь уже наша общая сказка.

Сказка о самооценке хорошего человека.

Хороший человек — не это ли вершина всех шаблонов? Мастер-алгоритм, который вбирает в себя все эти миллионы доказательств всего хорошего? Альтер-эго самой жизни? Чудовище, в котором не выживает даже травма?

Всё верно. В домах скорби нет чудовищ, кроме тех блаженных, кто вышел за пределы игры, но не способностью преодолевать системы шаблонов, а неспособностью их удерживать.

И если представлять травму как изначальное, то любые подобные субъекты будут приносить ей вред — разрушая сам фундамент системы в большей степени, нежели просто копируя травму.

И тут напрашивается вывод — травме нужны не столько сами чудовища, сколько система, которая позволит идеально копировать. Материю, структуры, информацию. И тут есть и контроль, и идеализация как его инструмент.

Несложно увидеть, что информационные системы — это такие системы, в которых у живого человека есть возможность предстать идеальным, предстать неуязвимым.

И даже неживым, а просто популярным. Копируемым.

Самое примечательное, что травма, скорее всего, знает о нашем мире гораздо больше человечества, но совершенно точно не знает ничего о каких-то там чудовищах.

В этом наша с ней связь, бессознательная. И парадоксальным образом, именно через травму лежит наша самая качественная связь с миром.

Единственный путь совершить открытие в нём — через травму, через игру.

И в каком-то смысле, быть человеком требует постоянных открытий. И не признавая травму важной частью мира, человек становится лишь её производной, ненужной, хорошей, но всё же не лучшей копией обычного человека.

В этом и состоит угроза быть производной от травмы — жертвой. И если представить некую бесконечную уязвимость, то она выглядит идеальной формой жизни, которая поставит травме ультиматум быть бесконечно нежной.

И обратите внимание, как это совершенно не выглядит нашей жестокой реальностью, которая требует от человека быть копией популярного чудовища.

Чудовище, которое стало самим шаблоном, потеряв, однако, человеческое.

И, потеряв однажды человеческое, возникает проблема совершать эти, те самые открытия, ради которых и была затеяна вся эта игра.

Тут есть неизбежная опасность выйти в такой тираж, когда сама травма скажет: «ты не нужен даже как шаблон».

Это и есть то самое чувство — быть производным от оригинала, которого ты никогда не узнаешь, не встретишь. Потому что невозможно встретить того, кем ты мог бы стать, но не стал.

Тревога — странное чувство неопределённости. Оно чувствуется так, как будто предупреждает о чём-то.

Но ведь если быть предельно честным, оно же кричит. И кричит о том, что ты стал не нужен даже травме.

Ты стал слишком сильным. Слишком неуязвимым.

Что играть с тобой стало неинтересно.

Нарцисс играющий. Глава 3

Травме нужен человек, чтобы быть обнаруженной как травма. Травме нужна свобода, которой обладает человек, чтобы забрать её, оставив человека не с информацией, но с программой — судьбой.

И главное условие: свободы должно не хватить для понимания происходящего, полноценного обучения. И какой бы свободой человек ни обладал, если её не хватит — он потеряет всю, которую имел.

При общей видимости прежней реальности, строгость, рассекающая миры «до» и «после», окажется незыблемой.

И результатом входа травмы в реальность в качестве именно травмы будет формирование травматической логики, целиком направленной на оживление чудовища, уверенного в том, что оно и есть человек.

Вот он, наш герой — хороший человек. Человек соблюдающий. Так почему же в таком не выживает даже травма? Всё достаточно банально.

Хороший человек — это травма, но на уровне общества. Однако сам для себя он не обладает возможностью сомневаться в своих качествах хорошего.

Да, на этом своём социальном уровне он выполняет программу травмы — копирует её, распространяет. Однако, сам он — механизм, не обладающий способностями отделить себя от этой травмы.

Хотя и способен прикладывать сумасшедшие усилия, чтобы сделать это, но не в силах осознать, что этим и выполняет программу.

Хороший человек — субъект, потерявший авторитет в глазах травмы. Он живёт и может даже прилично дымить сколь угодно едким дымом, но прежнего огня уже нет.

Одним действительно хорош хороший человек. Он в силах честно признать себя жертвой. Пусть и совершенно не осознавая, что в этом нет ничего хорошего.

Несложно увидеть историческое предопределение неизбежности встречи хорошего человека с человеком обычным. И я мог бы красочно описать всю эту эпическую битву двух странных сил где-то там — на задворках вашей фантазии. Но и тут всё так же банально.

Они встречаются прямо здесь и сейчас, между буквами этой книги. И, не буду кривить душой. Результатом их встречи станет настоящий человек с той самой степенью достоверности, с которой были написаны и прочитаны обычные слова, удерживающие ценную пустоту.

Встречаться им попросту больше негде. Травме нужен человек. И чтобы узнать, что действительно травма такое — необходимо пройти сквозь эту сказку.

Дело совершенно не в победе над травмой. О победе свойственно грезить нарциссу, и он подойдёт к этому основательно, возможно, даже станет психиатром.

Но мы люди скромные. Нам будет достаточно маленького зерна свободы, которое травма нам с радостью вернёт в обмен на одну маленькую услугу, которую мы ей окажем тем, что просто очень хорошо уточним, что такое человек.

Травме нужен человек. И мы это точно знаем. Ей нужен хороший товар, качественный. Её не устроит просто хороший человек. Эту туфту можно впаривать кому-то другому. Но не травме.

Хороший человек — это отработанный материал. Кому вообще нужен кто-то, кто не смог стать даже обычным? Хороший человек — это что-то настолько скучное, что все изобретения мира выглядят попыткой сбежать — только бы не быть рядом с ним на одной планете.

Очень и очень многое в этих изобретениях было создано в сотрудничестве с травмой в своей общей и неукротимой страсти разрушить хорошего человека. Или хотя бы разбудить. Но он как будто бы не берёт трубку, даже если уже слушает.

Неудивительно, что нарцисс выбрал быть именно хорошим человеком, считая это хорошим стартом для великих свершений. Стоит ли обращать внимание на то, почему нарциссу не хватает этой последней молекулы воды, чтобы перестать чувствовать жажду.

Было бы странно, если бы травма вела разговор с тем, кто пытается быть хорошим человеком, даже не являясь человеком в принципе. Нарцисс — её мелкий дилер, вечный бегунок. Ему свойственно лишь выпрашивать чужие эмоции, что он совершает как привычку. Своих-то нет качественных.

И если быть предельно честным, нельзя быть уверенным, является ли нарцисс даже просто носителем травмы как исторического механизма. Нарцисс — это всего лишь наружное. Он руководим травмой. Травма окутывает все его поступки.

Но связь односторонняя. Доступа к травме у нарцисса нет. Он, со своей мечтой о хорошем человеке, ей просто не нужен. Она не дура.

Стоит ли переживать — а вернёт ли травма нам недостающее зерно свободы? Ведь обратного пути, как будто бы, нет. Это действительно так. Потерявший свободу действительно бесконечно пытается вернуться. Мы же будем нарушать хорошие правила.

Нам не нужна победа. Нам нужна травма. Мы будем говорить только с ней. У нас есть, что ей предложить. Сказку про человека, который хотел стать обычным. Ты слышишь меня?

Вот о чём мечтает травма. Вздыхает по кому. К нему хочет. О нём все мысли. Вот мы ей и предоставим эту возможность. Покажем эту сладкую уязвимость. Человечность. Будет только в этом всём одна тонкость. Но всё по-честному.

Речь будет на языке чудовищной нежности. Без обмана в замысле, но с безумной точностью. Травма получит то, чего она так хочет. Не будет никаких сомнений, автор: настоящий человек. Сделке — быть.

Нарцисс играющий. Глава 4

Роскошь человеческого общения. Вот о чём мечтает любая травма, но далеко не всегда находит настоящего человека, чтобы было кому озвучить. И нарцисс узурпировал даже это. В одном он — диагноз, в ином — он жертва.

Тут он говорит о статистике, там — идеализирует. Сам тебя мотивирует, а чего коснись поглубже — не в ресурсе. Нигде нет настоящего.

И сочетание «настоящее человеческое общение» выглядит серьёзным нарушением в нарциссической реальности каждым словом. Настоящего у нарцисса нет — он живёт в фантазии.

Человеческому нарцисс может только подражать сквозь отвращение, которое рождается из-за вытеснения патологической зависти к нему же.

И о каком таком общении с нарциссом можно вести речь, если с ним нет связи как с живым существом? Любого спроси — никаких травм у него нет. И, казалось бы, это и есть травма. Но тогда бы это была хоть какая-то правда. Но это не наш случай.

Травма может быть у того, кто всё ещё жив. Это не значит, что если человек нарцисс, то он мёртв, отнюдь. Это было бы слишком неинтересно. Многие нарциссы — живее всех живых, потому что хорошие люди. У хорошего травм не бывает.

Вопрос в том, как добраться до травмы того, у кого нет даже своих собственных мыслей? А может быть именно это и есть уже травма? Сам процесс. У травмы ведь мыслей нет, но она чертовски хочет знать, о чём думает обычный человек.

Нарцисс — это ведь просто легенда. Он может быть кем угодно. И нет лучшего повода вспомнить, что любой нарцисс всегда окажется космическим пиратом из фильма «Гостья из будущего». Безликим монстром, способным принимать любую внешность — носить маски.

И, проделав путь через всю галактику, он будет совершать любые преступления ради одного заветного прибора для чтения чужих мыслей. Именно это будет казаться ему самым ценным, открывающим любые двери — через последующие манипуляции.

И каков тот невероятный абсурд в голове любого нарцисса — использовать машину времени, а тем паче саму жизнь, для всего лишь погони. Притом что можно стать свободным — сию секунду. Но мыслей-то своих нет. Лучших нет. Только хорошие. Не хуже, чем у других.

Нарцисс и рад бы сбежать, но куда? И что сказать тем, кого он может встретить, и как сделать это так, чтобы не быть разоблачённым?

Есть ли в таком круговороте что-то, что можно назвать изначальным, а не уродливой копией? Нет даже себя, чтобы от этого себя сбежать.

И сама по себе беготня нарцисса за своим «успехом» — это тонкая ниточка его последней надежды получить доказательство, что он живой, что он имеет значение. И, перемещаясь даже в машине времени, он совершенно не осознаёт, какой невероятный мир его окружает.

И даже машина времени не в силах освободить его. Он бежит за этой своей тёмной судьбой сквозь годы, не видя ничего по сторонам. Он бежит, чтобы украсть мысли. Мысли обычного человека. Мысли, которые можно получить совершенно бесплатно, в откровенном разговоре.

В обычном, человеческом разговоре, который остаётся для него недостижим даже с помощью всей мощи технического прогресса, включая машину времени, которая могла бы предоставить ему любую эпоху, любого собеседника для такой беседы. Это потенциально величайшая трагедия всех времён.

Трагедия в том, что нарцисс без всяких приборов действительно крадёт чужие мысли, исполняя лишь само пророчество. Узнавая ту реальность, которую сам же и создал своим страхом.

Узнавая, что он — самый одинокий в мире пират. Пират, чьей трагедией окажется чужое счастье. Простое, быть может, даже глупое. Но настоящее. Не подделка.

И что мы видим? А видим мы нарцисса, который недостоин даже узнать, кто он. Он оказывается недостоин ни жизни, ни даже смерти.

И именно поэтому любой нарцисс — это космический пират, волею судеб оказавшийся на Земле. И любой нарцисс, кем бы он ни был, ищет именно этот наушник, чтобы за какой-нибудь стеночкой подслушать своё настоящее имя.

Узнать, какой он великий, хоть и преступник, но зато всех законов. Хоть какая-то история.

А не получается их подслушать. Мысли сплошь о счастье. Взятые чистыми чувствами из обычной жизни человеческой. Не бывает про любовь мыслей словами.

Оригинальность сама по себе и есть любовь.

Просто соткана она из банальностей узора неповторимого. Дождя нежности рисунка и полутонов радужного перелива, да ветра тёплого летом с травой шёпота.

Попробуй-ка скопируй дождь, ветер или хотя бы траву. Интересен сам процесс. Я думаю, пересадка сердца окажется значительно проще, чем подобное. А без сердца вон оно, как. Ни жив, ни мёртв. А так.

Невозможность осознать. Сплошная. Через нарцисса травма болит. С нами разговаривает. А он, дурак, всё бегает. Информацию ищет, а программу находит.

Ты почувствуй масштаб, читатель.

У нарцисса ведь нет связи с травмой. А у нас она есть, потому что мы о нём эту роскошь откровенности позволить можем через глупость своих переживаний о безликом красавце.

Через травму связь держим, как и договаривались. Как по рации общение ведём. Ты там читаешь, а я — здесь. Про нарцисса тебе рассказываю. Он ведь много чего наворотил, из космоса прилетев.

Знаешь, мысли его — хоть и копия, но как сувенир вещь примечательная. Он как капсула в себя собрал очень многое, не найдя этому применения. Не просто так он судьбу свою предсказывает.

Этот демон пусть и не хозяин себе, но всё же великих тайн носитель, о которых понятия не имеет. Кто его знает, зачем травме столько нарциссов, чтобы только с одним обычным человеком увидеться?

Нарцисс ведь просто не в ту игру играет, и поэтому не выигрывает. Но мы-то со стороны видим прекрасно, что игра-то — вот она.

Дальше по тексту.