- -
- 100%
- +
Глава
Роман
Часть первая. Осень
Глава первая. Три минуты
Счёт открывали после третьего урока, в кабинете, где пахло мастикой и старой бумагой.
Тимофей сидел на стуле, не доставая ногами до пола. Женщина за столом переворачивала страницы медленно, будто торопиться было чем-то неприличным. Её звали Нина Петровна. У неё были очень чистые руки и очки на цепочке.
— Фамилия.
— Ковалёв Тимофей Андреевич.
Она записала и достала из ящика книжицу в сером картоне, размером с ладонь.
— Смотри сюда. Здесь будет твоё время.
Книжица была пустая. Графы сверху, чистые линейки до самого низа.
— Сегодня ты сидел на уроках три часа. Слушал, писал. Это ты отдал. — Она обмакнула перо. — Твоё время, которое могло уйти на что угодно, а ушло вот на это, потому что городу надо, чтобы ты вырос умеющим.
Четвёртое сентября. Учение. Три часа.
И расписалась.
Тимофей взял книжицу. Она была почти невесомая, и от этого делалось странно: три часа его собственной жизни весили меньше яблока.
— А что с ними делать?
Нина Петровна впервые посмотрела на него прямо.
— Ничего. Они просто есть. Как рука. Ты же не спрашиваешь, что делать с рукой.
В коридоре толкались и кричали. Тимофей нёс книжицу двумя руками.
По дороге домой он остановился у булочной. Раньше он проходил мимо неё сто раз. Теперь остановился, потому что впервые в жизни у него было чем.
На картонке над буханками было написано от руки:
Хлеб пшеничный, 700 г — 3 мин. Батон — 2 мин. Булка с маком — 4 мин.
Он посчитал в уме и получил шестьдесят буханок. За один школьный день — шестьдесят буханок хлеба. Это оказалось так много, что он растерялся.
За прилавком стоял немолодой человек с мукой в бровях.
— Хлеба, — сказал Тимофей и положил книжицу, как видел у взрослых.
Пекарь посмотрел на единственную запись, и что-то в его лице переменилось. Он завернул буханку в бумагу, а книжицу отодвинул.
— Не буду списывать. Первый хлеб не списывают.
— Почему?
— Обычай. При отце так было. Первый хлеб мальчику — от города.
Тимофей взял свёрток. Он был тёплый снизу.
— А сколько там ваших минут? — спросил он вдруг.
Пекарь подумал.
— Моих — минута сорок. Месить, печь, следить. — Он посчитал на пальцах, беззвучно шевеля губами. — Мельника четырнадцать секунд. Тракториста, который поле пахал, — девять. Ещё возчик. Ещё те, кто на элеваторе. Ну и я стою, отпускаю, — это тоже время.
— А всего?
— Три минуты и получается. — Пекарь вытер руки о фартук. — Три минуты чьей-то жизни. Держи крепче, не урони.
Тимофей шёл домой и нёс буханку двумя руками.
Он думал вот о чём. Раньше хлеб был просто хлеб: лежал, кончался, покупали новый. А теперь в нём была минута сорок вот этого человека с мукой в бровях. И девять секунд какого-то тракториста, которого он никогда не видел и не увидит, и который сейчас, может быть, едет по полю и не знает, что девять секунд его жизни идут по улице Столярной в руках у мальчика.
Дома он положил хлеб на стол и долго на него смотрел.
Пришла мать, поставила сумку.
— Открыли?
Он показал книжицу. Она посмотрела на запись, потом на него. Села рядом.
— Ну вот. Теперь ты человек.
— Я и раньше был человек.
— Раньше ты был ребёнок. Ребёнок только берёт. — Она отвела прядь с его лба. — А теперь и берёшь, и отдаёшь. Это разное.
Ночью он не спал.
Он лежал и думал про три часа, которые где-то есть, записанные пером в сером картоне. Потом про минуту сорок пекаря. Потом ему в голову пришла мысль, от которой он сел в постели.
Если время есть в хлебе — значит, оно есть везде. В стуле. В подушке. В фонаре за окном. В его ботинках, которые стоят у двери и в которых кто-то ходил своими часами, пока их шил.
Он оглядел тёмную комнату — и комната перестала быть пустой.
Утром он нашёл в шкафу толстую тетрадь в клетку. Наверху первой страницы написал печатными буквами:
ЧЬЁ ВРЕМЯ
И ниже:
Хлеб 700 г — 3 мин. Пекарь 1 мин 40 сек. Мельник 14 сек. Тракторист 9 сек. Остальные — спросить. Ботинки — спросить у сапожника. Стол — спросить у деда Егора. Фонарь — ???
Он смотрел на эту страницу, и внутри было чувство, будто перед ним лежит целый мир, который надо весь пересчитать.
На пересчёт у него ушло потом одиннадцать лет.
Глава вторая. Женщина, которая видит все счета
Нина Петровна пришла в контору в пять утра, как приходила уже двадцать два года.
Она включила лампу над столом, открыла форточку и достала из сейфа большую книгу — не ту, в которой писали людям, а сводную, где сходились все счета города разом.
Работа была простая. Слева — часы, отданные горожанами за месяц. Справа — часы, ими потреблённые. Внизу должно было выйти одно и то же число, потому что иначе быть не могло: всякий час, кем-то полученный, был кем-то отдан. Это не правило и не закон. Это как дважды два.
Она подвела итог и посмотрела на разницу.
Разница была четыреста двенадцать часов.
Нина Петровна сняла очки, потёрла переносицу и посчитала заново.
Четыреста двенадцать.
В августе было двести восемьдесят. В июле — сто девяносто. В июне она вообще не заметила, потому что списала на округление.
Она встала, налила воды, постояла у окна. Светало. По улице Столярной шёл мальчик с портфелем, и она узнала его: вчера открывала ему счёт.
Она вернулась к книге.
Четыреста двенадцать часов, которых никто не отдал, — и они были потрачены. Кто-то съел, надел, использовал четыреста двенадцать часов чужой работы, за которыми не стояло ничьей работы.
Это было невозможно.
Ошибка искалась просто. Приписка, обман, неверный подсчёт где-то в цепочке. Она знала, как её ищут: подымают книги по общинам, сверяют заявленное с исполненным, находят того, кто написал лишнее.
Только в этот раз ошибки не было.
Она искала её три недели, до конца сентября, и не нашла ни одной приписки. Все книги сходились. Каждый заявленный час был отработан. Каждый потреблённый час был кем-то произведён.
И всё-таки четыреста двенадцать часов взялись ниоткуда.
В последний вечер сентября Нина Петровна сидела в конторе, пока не стемнело, и смотрела на цифру.
Она была счётчиком двадцать два года. Она знала о своём городе то, чего не знал никто: у кого сколько, кто щедр, кто скуп, кто десять лет ухаживает за матерью и не берёт за это ни минуты сверх положенного.
И теперь она знала ещё одно.
Город получал больше, чем отдавал. Немного, но получал. И с каждым месяцем разрыв рос.
Она закрыла книгу, заперла её в сейф и пошла домой пешком, хотя обычно ездила.
Идти было далеко, и всю дорогу она думала об одном: если у города не сходится счёт, значит, кто-то в этом городе живёт за чужой счёт.
И она не знала, кто.
Глава третья. Приезжий
Марк приехал в конце сентября, автобусом, с одной сумкой.
Оттуда, где ещё считали деньгами, дорога занимала полтора дня, и всю дорогу он готовился к обману. Он знал, как это бывает: обещают одно, привозят в другое, а потом оказывается, что ты подписал то, чего не читал.
На вокзале его встретили, свели в контору и открыли счёт.
— Всё? — спросил Марк.
— Всё.
— А взнос?
— Какой взнос?
— За открытие.
Женщина в очках на цепочке посмотрела на него поверх стёкол.
— Открытие счёта — это запись в книге. У меня на неё уходит четыре минуты. Что вы хотите заплатить за четыре минуты?
Марк не нашёлся.
Три недели он искал подвох. Приходил в лавку, брал хлеб, смотрел, как списывают три минуты, и весь день считал в уме: три минуты, три минуты, а не обманывают ли меня на минуте.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.